Thrown to the Wolves

Скарлетт

      Мои ноги гулко стучат по тротуару, когда я мчусь по тускло освещенным закоулкам. С колотящимся сердцем я петляю между грязными мусорными баками и кучами выброшенного хлама, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между собой…       И Лиссой.       Я вспоминаю эти холодные карие глаза, наполненные ужасающей смесью веселья и раздражения, когда она пригвоздила меня к…       Мне следовало убить ее, как только я завела ее обратно в квартиру сегодня вечером. Дьявол, я должна была убить ее прошлой ночью, воткнуть в нее шприц, когда она не смотрела, и пронаблюдать, как она умирает в агонии прямо там. Вместо этого я просто запихнула маячок в рану на ее руке и зашила.       Что-то удерживало меня.       Неужели она права? Неужели я просто глупая маленькая девчонка, играющая в ассасина? Не то чтобы я сама иногда так думала. И я знаю, что я не такая, как она, не та, для кого зло стало обыденностью.       У меня перед глазами мелькнуло ее тело, все эти подтянутые мышцы и шрамы, прижатые к моему⁠…       Нет. Это не имеет никакого отношения к делу.       Встряхнув головой, чтобы отогнать коварные мысли, я заставляю себя сосредоточиться на побеге. Впереди, с главной дороги, манят резкие блики уличных фонарей. Мне нужно покинуть этот район, пока Лисса не вышла на улицы в поисках меня.       Переходящий тротуар грузный мужчина разговаривает по телефону. Он не замечает моего приближения, пока не становится слишком поздно. Я налетаю на него, выхватывая телефон из его рук на середине разговора.       — «Эй! Что за на⁠…»       Я не стала дослушивать до конца и помчалась прочь, когда его проклятия донеслись до меня. Дрожащими пальцами я сбрасываю его собеседника и набираю заветный номер, который вбила себе в голову.       — «Эвакуация. Немедленно». — Шиплю я слова, мое дыхание сбивается не только от напряжения. Наступает короткая пауза, прежде чем ровный альт Ариадны раздается в трубке.       — «Место?»       Я мчусь по перекресткам, молясь, чтобы она подоспела быстро и, зная, что всегда есть шанс, что она вообще не появится. Осмелившись выглянуть из-за угла, который я только что обогнула, я не вижу никаких признаков преследования. Но я знаю, что все может измениться в любой момент, если я не буду осторожна. Знакомый страх провалиться, разочаровать Бабушку, бурлит в моем нутре. Я пытаюсь скрыться в тени, проклиная ярко-красный топ, который на мне надет.       По крайней мере, сегодня я выбрала плоские туфли, а не каблуки.       Спустя несколько минут тишину нарушает звук мощного двигателя. Черный Porsche с визгом останавливается в конце переулка, и пассажирская дверь энергично распахивается.       — «Ну-и-ну, — усмехается Ариадна из-за руля. — «Напоминаешь малышку Красную Шапочку, испуганно убегающую от Большого Злого Волка».       Она, как всегда, выглядит свежей, как огурчик, ее короткие волосы цвета кофе-латте гладкие и прилизанные, зачесаны назад, открывая вид на голубые глаза и личико, которое могло бы быть привлекательным, если бы не было всегда наполнено презрением, когда она смотрела на меня.       Я сдерживаю желание наброситься на нее. С тех пор как я решила присоединиться к жестокому миру Бабушки, Ариадна возненавидела меня. Ей доставляет почти извращенное удовольствие мучить меня — как будто она чувствует тлеющие угольки моего прежнего невинного «я» и хочет только одного: полностью погасить их.       — «Просто веди машину», — рычу я на нее.       Слава богу, она подчиняется без лишних споров, и Porsche трогается с места так резко, что меня вдавливает в сиденье. Когда мы отъезжаем от обочины, я замечаю чье-то отражение в боковом зеркале — волосы взъерошены, а глаза расширены от страха.       Это я. Мое собственное отражение.       В последнее время я даже себя не узнаю.       Поездка к Бабушке проносится незаметно в свете уличных фонарей. Вскоре Ариадна направляет Porsche к высотному зданию, а затем в подземный гараж, закрытый за тяжелыми роликовыми воротами без опознавательных знаков и зашифрованным кодом, который меняется каждую неделю. Нам нет покоя — наше выживание зависит от нашей же способности адаптироваться в любой момент.       Эта директива вдалбливалась в меня достаточно долго, чтобы я уже не считала ее паранойей.       Припарковавшись, мы поднимаемся на лифте в недра высотки и наконец, попадаем в пентхаус, служащий Бабушке святилищем. Помещение декорировано с декадентским размахом: стены украшают бесценные произведения искусства, персидские ковры расстелены на сверкающих деревянных полах, а воздух наполнен мягкими звуками классической музыки, что противоречит туману ужаса, который всегда просачивается в мои вены, когда я вхожу сюда.       Сама Бабушка, восседающая в кресле-качалке с высокой спинкой в гостиной, представляет собой внушительную фигуру. Ее волосы безукоризненно уложены, на ней элегантный бордовый костюм, а глаза остаются закрытыми. Она молчит, пока не затихают последние, меланхоличные ноты ноктюрна № 20 Шопена.       — «Можешь докладывать», — наконец произносит она нараспев и открывает глаза.       Ариадна подталкивает меня в поясницу, и я делаю шаг вперед, безуспешно пытаясь удержать зрительный контакт. Вместо этого я смотрю на нежно-розовый шарф, повязанный у нее на шее.       Бабушка всегда носит шарф. Сначала я подумала, что это может быть проявлением тщеславия — скрывать шею, уже не имеющую юношеской упругости, но теперь я знаю, что шарфы скрывают грубый шрам. Я видела его мельком, но только один раз, и она поспешила поправить шарф, почувствовав его смещение.       Сегодня шарф идеально сидит на своем месте, украшенный камеей из слоновой кости у основания.       Ничего не поделаешь. Я должна признаться.       — «У меня был шанс убить ‘Волчицу’. И я потерпела неудачу». — Признание получилось горьким, что усугубляется непрошеным воспоминанием о том, как Лисса вбила меня в кровать, как ее тело неистово прижималось к моему. С того момента не прошло и получаса. — «Она… она проворнее, чем я ожидала. Сильнее. Жестче. Она двигается как…» — Я покачала головой, теряясь в словах. Она двигается молниеносно. Это все, что я смогла сделать, чтобы сохранить свою жизнь.       Бабушка изучает меня с каменным выражением на лице.       — «И что ты собираешься делать со своей неудачей?»       Слова вырываются с трудом, подгоняемые отчаянной потребностью доказать, что я достойна.       — «Мне необходимо больше тренироваться, прошу, Бабушка. Столько, сколько потребуется, чтобы сравняться — нет, превзойти ее в мастерстве». — Я бросаю взгляд на Ариадну, которая встала по правую руку от Бабушки и смотрит на меня со своим обычным нескрываемым презрением. Я снова перевожу взгляд и встречаю Бабушкин. — «Мне нужно совершенствоваться. Спешно. Вы были совершенно правы, Бабушка, я не была готова. Мне… мне очень жаль».       На губах бабушки появляется тень улыбки, настолько мимолетная, что я начинаю сомневаться, не привиделось ли мне это. Легким кивком она принимает мои извинения, а затем укоризненно указывает пальцем на Ариадну, чтобы та вышла вперед.       — «Похоже, Скарлетт пора преподать урок смирения. Ариадна, ты исправишь ее… недочеты».

***

             Я могу сказать, что Ариадна довольна результатом моей встречи с Бабушкой, так как мы молча идем в тренировочный зал — огромное, ультрасовременное помещение, занимающее целый этаж высотки. Когда мы разводим руки для предстоящего рукопашного боя, она улыбается мне.       Улыбка не из приятных.       — «Ты даже не представляешь, как я буду наслаждаться, причиняя тебе боль», — говорит она мне.       Я встречаю ее вызывающий взгляд, не дрогнув, даже когда во мне вспыхивают воспоминания о вспышках боли, которую причинили мне тренировки Ариадны.       — «Начинай».       Ведь на самом деле, какой бы злобной она ни была, Ариадна — ничто по сравнению с Лиссой. Грубая сила в сочетании с неожиданными движениями ‘Волчицы’… с этим я еще не сталкивалась. Ариадна ей не ровня даже в своем худшем проявлении.       Если я надеюсь превзойти Лиссу и отомстить за Адама, меня придется перекроить. Начиная с этого момента, с жестокого натиска Ариадны.       Мы встаем в центре тренировочной площадки, пальцы сжаты в кулаки, тела напряжены и готовы к удару. В доме Бабушки есть еще несколько учеников, все женщины, и бесчисленное множество мужчин-охранников, которые, кажется, растворяются в стенах, когда я на них смотрю. Но мы с Ариадной здесь и сейчас одни, и на мгновение слышен только звук нашего дыхания.       Затем Ариадна без предупреждения делает выпад, ее жилистая сила отточена до бритвенной остроты. Я отшатываюсь назад, отражая первые два удара, но она неумолима. Кулаки и ноги сыплются дождем, пока, наконец, она неизбежно не прорывается сквозь мою защиту.       Удар ее костяшек пальцев в солнечное сплетение выбивает из меня дыхание в прерывистом вздохе. Я тяжело падаю на мат, ошеломленная, и только мои инстинкты спасают меня от жестокого последующего удара Ариадны. Перекатившись на бок, я в последний момент подхватываю ее за ноги, отправляя на землю рядом с собой.       Мы сцепились там, среди пропитанных потом матов, отбросив все барьеры самообладания и сдержанности в нашем необузданном танго. Наши тела напряжены и бьются друг о друга, а мое дыхание сбивается на рваные порывы, до тех пор, пока...       Вот она. Лазейка. Не раздумывая, я воспользовалась ею, переворачиваю Ариадну на спину и сажусь верхом на ее бедра, как это сделала со мной Лисса. Я отвожу кулак назад, готовясь врезать по этому ненавистному идеальному лицу, чтобы навсегда стереть высокомерие из ее глаз.       — «Довольно».       Одно-единственное слово, произнесенное со свойственной Бабушке спокойной властностью, останавливает меня на полпути. Мы обе замираем, тяжело дыша на матах. Только тогда я понимаю, что Бабушка все это время наблюдала за нами с дальней лоджии с беспристрастным интересом преподавателя, оценивающего своих учеников.       Она делает это нечасто.       Для меня большая честь видеть ее здесь.       Моя грудь сильно вздымается, и я отстраняюсь от доминирующей позиции над Ариадной и поднимаюсь на шатких ногах, чтобы склонить голову, пока Бабушка идет вперед. Каждый стук ее каблуков по полу ведет обратный отсчет до взрыва.       — «Разочаровываете вы обе, — ворчит она, едва слышно цокая языком и обходя нас вокруг.       — «Я надеялась увидеть что-то более увлекательное от тебя, Скарлетт, беря в расчет твою встречу с ‘Волчицей’. А что касается тебя, Ариадна, то ты не используешь свои эмоции в своих интересах в борьбе со Скарлетт. Вот как она одержала над тобой верх, просто используя свой гнев».       Я полагаю, что гнев — это эмоция.       Ариадна поднимается на ноги, когда Бабушка останавливается перед ней.       — «Будь лучше. Я устала от этих детских разборок. Они тебе не к лицу. А теперь оставь нас».       Ариадна бросает на меня последний взгляд и уходит, сжимая в руках полотенце, чтобы остановить струйку крови из разбитой губы.       Не знаю, что на меня нашло, но я не могу удержаться и кричу ей вслед.       — «Ты становишься мягкой, Ариадна. Лучше найди в себе преимущество, пока Волчица…»       Бабушкина пощечина застает меня врасплох и с потрясающей силой отбрасывает мою голову в сторону. Я ощущаю привкус железа, чувствую, как оно разливается по уголку моего рта. Озадаченная и бдительная, я встречаю ее бесстрастный взгляд.       — «Обращаясь к Ариадне, ты будешь делать это почтительно, ясно». — Каждое точно выверенное слово — мастер-класс по хладнокровной угрозе. — «Она принижает себя, обучая тебя. И тебе нечего ей предложить, ты не можешь бросить ей вызов или помочь отточить мастерство. Самое меньшее, что ты можешь сделать, — это быть благодарной».       Я киваю, едва доверяя своему голосу и тому потоку язвительности, который я хочу выплеснуть. Бабушка долго смотрит на меня, прежде чем продолжить тем же спокойным, непримиримым тоном.       — «Впрочем, несмотря на это, ты только что на мгновение превзошла ее. Ты совершенствуешься».       Мои глаза резко вспыхивают при этих словах.       — «Благодарю, Ба…»       Она прерывает меня, молча подняв тонкую изящную руку.       — «Ты лишь подтвердила, что у тебя есть способность стать той, кем требуется. Вопрос в том… есть ли в тебе решимость?»       Я все еще не могу держать свой треклятый рот на замке.       — «Я много раз убивала для вас. Разве это не свидетельствует о моей решимости?»       — «Убить врасплох или обманом — это одно. Теперь, когда ‘Волчица’ знает о твоем появлении, она будет начеку. Ты должна стать жестче, девочка. Если ты хочешь противостоять ей, а лучше, если ты хочешь победить ее, чтобы свершить истинное правосудие…» — Она сейчас так близко, что мне хочется отступить, но я остаюсь на месте, позволяя ей думать, что она меня запугивает. — «…Ты должна принять ревущую опустошенность внутри себя. Отдать себя в ее руки».       Кого я обманываю? Она действительно меня запугивает.       — «Да, Бабушка».       — «Я сейчас позову Ариадну», — добавляет она. — «У тебя есть работа. Не так ли?»       — «Да, Бабушка». — Она оставляет меня там, и пока я жду возвращения Ариадны, я замечаю еще одного стажера, избитого и покрытого синяками⁠…       Оу. Это всего лишь мое отражение в зеркальных стенах.       Кем я становлюсь?