Thrown to the Wolves

Скарлетт

      Я сильно ударилась о мат, а дыхание выбило из моих легких. Ариадна стоит надо мной с торжествующей ухмылкой на лице.       — «Ну что, с тебя хватит?»       Я скриплю зубами, поднимаясь на трясущихся руках. Мы спаррингуем уже несколько часов, не обращая внимания на других тренирующихся, которые приходили, тренировались, наблюдали за нами и уходили, и мне ни разу не удалось превзойти Ариадну. Каждый раз, когда мне кажется, что я уже близка к цели, она находит новый способ сыграть на моих слабостях и отправить меня на пол.       И сейчас она делает это снова, делая выпад ногой, который вырывает у меня землю из-под ног, снова завертывая меня.       Измученная и расстроенная, я выдавливаю из себя тренировочное стоп-слово.       — «Наперстянка».       Ухмылка Ариадны превращается в ехидную усмешку.       — «Знаешь что? Ты жалкая, Скарлетт. Такими темпами ты никогда не отомстишь за своего брата. Попытка превзойти эту белокурую сучку станет твоим смертным приговором, даже если ты одна из любимых бабушкиных зверушек».       Ее слова глубоко ранят, поражая меня до глубины души. Ариадна годами умоляла бабушку дать ей шанс поймать ‘Волчицу’, но бабушка всегда отказывала ей, говоря, что ‘Волчица’ станет моим трофеем, ведь она убила Адама.       И пока что, кажется, что Ариадна права. Если я не могу справиться с ней в бою, то как я смогу справиться с Лиссой?       Собрав последние остатки достоинства, я, не шатаясь, поднимаюсь на ноги и, не говоря ни слова, тащу свое избитое тело в раздевалку.       Я принимаю душ в одной из открытых душевых кабинок. В бабушкином доме нет никакого уединения, даже замков на туалетных кабинках, что стало для меня шоком, когда я впервые попала сюда. Но довольно скоро я научилась чувствовать себя так же комфортно в наготе, как и в одежде.       Ведь никогда не знаешь, когда тебе придется сражаться.       Подставляясь под горячие струи, я позволяю воде омывать меня, успокаивая ноющие мышцы. Хотя это никак не помогает мне успокоиться. Насмешки Ариадны снова и снова звучат в моей голове, смешиваясь с воспоминаниями, от которых я никак не могу избавиться.       Адам.       Я нашла его в ту ночь. В переулке за нашим семейным рестораном, уже мертвого от одного удара ножом в сердце. Я отчаянно пыталась спасти его, пустив в ход все свои медицинские знания, но все было бесполезно, и его горячая кровь быстро остывала, пока я сидела с ним на коленях.       В конце концов, вышел мой отец, недоумевая, где мы оба. Я никогда не забуду его вопль.       Как бы я ни старалась.       Я знала, что Адам ввязался в мелкие незаконные дела, чтобы помочь мне оплатить учебу в колледже. Я знала, что он рискует, делает то, за что его могут посадить в тюрьму. Но я закрывала на это глаза, говоря себе, что, когда стану врачом, когда добьюсь успеха, смогу содержать его и наших родителей, отплатить ему за его жертвы. Смогу обеспечить всем нам лучшую жизнь.       Однако я опоздала. И теперь чувство вины гложет меня каждый день. Я должна была сделать больше. Я должна была попытаться отговорить его от этого, найти другой выход. Но я была эгоисткой, слишком сосредоточенной на своих мечтах, чтобы видеть, в какой опасности он находится.       Смерть Адама сломила наших родителей. Они продали ресторан и пытались найти способ справиться с ситуацией, пытались обрести покой.       Впрочем, я так и не смогла, потому что ничто из того, что он сделал, не заслуживало смертной казни. Ничто. Он даже не был посредником, черт побери, — просто какой-то заштатный курьер или связной низкого пошиба.       Поэтому я не могу допустить, чтобы убийство Адама было напрасным. Не могу допустить, чтобы психологическая война бабушки или бесконечное презрение Ариадны пробили броню, которая заставляет меня неумолимо двигаться впе⁠…       Сильный удар в поясницу отправляет меня лицом в кафель душевой кабины, и я падаю на пол, мыло щиплет глаза, и боль пронзает череп.       Обернувшись через плечо, я вижу смеющуюся Ариадну, обнаженную и надменную, которая стоит надо мной, сложив руки на бедрах и окидывая меня взглядом.       Белый шум шумит в моих ушах, заглушая ее смех вместе с водой в душе. И, выплывая из помех, я вижу лицо Лиссы.       Одним взрывным движением я поднимаюсь с плитки. Ариадна едва успевает напрячься, прежде чем я набрасываюсь на нее, как дикая кошка, и все сдержанности и стратегии забываются в пылающем инферно, поглощающем меня изнутри.       Мы мечемся по ванной в урагане слепой ярости. На каждый удар, который она отражает, я настигаю ее другим, то сбивая, то повышая темп с бешеной интенсивностью. В какой-то момент Ариадна забывает о всяких изысках и начинает отбиваться, словно понимая, что я не в силах сдерживать насилие, которое она во мне пробудила.       Я впечатываю ее в стену с такой силой, что кафель трескается, а потом тащу ее за волосы в душ и опускаю головой в слив, под струю воды. Мои руки обхватывают ее мокрое горло и давят на напряженную трахею, пока она задыхается и бьется.       Какая-то далекая часть меня кричит, чтобы я остановилась, пока не стало слишком поздно. Но я не могу. Не могу.       Не раньше, чем закончу это. Зверь мести овладел мной, и я зла, как никогда в жизни.       — «Н…напе…» — Ариадна задыхается, ее глаза умоляют, когда она царапает мои руки. «Напе… рстянка…»       Я моргаю, словно очнувшись от кошмара. Я вижу свою смертельную хватку на ее шее. Вижу, как ее лицо из красного превращается в фиолетовое, когда я ее душу…       Я убиваю ее.       Ахнув от ужаса, отпускаю ее шею и отшатываюсь в сторону, пока не упираюсь спиной в противоположную стену, зарываю лицо в руки и дрожу.       Как я стала… такой?       Я не лучше Лиссы.       Ариадна задыхается и кашляет, хватая ртом воздух и перевернувшись так, что ее лицо оказывается вне воды. Кровь все еще течет из ее затылка, стекая по спирали в сток, пока я наблюдаю за ней.       Что-то мягкое ударяет меня в грудь, и я вздрагиваю так же сильно, как если бы это был удар кулаком.       Это халат. Я поднимаю глаза и вижу бабушку, которая стоит в нескольких футах от меня и внимательно наблюдает за мной. Я в замешательстве сжимаю в руках халат, который она мне бросила.       — «Вставай», — велит она.       Я поднимаюсь и натягиваю халат, трясясь так сильно, что мне требуется время, чтобы просунуть руки в прорези.       — «Следуй за мной». — Она поворачивается и уходит, не вымолвив больше ни слова.       Я застываю на месте, а мой взгляд мечется между Ариадной, распростертой на полу в душе, и дверью, через которую ушла бабушка. Ужас, бурлящий внутри, наконец, толкает меня на движение — в сторону Ариадны.       Она отпрянула. В ее глазах застыл ужас.       Я чувствую, как что-то во мне трескается. В моей изломанной душе расцветает пустота, обещающая только разрушение.       Я моргаю, отступая от Ариадны, а затем поворачиваюсь, чтобы поспешить за бабушкой.       Как бы жестока ни была Ариадна по отношению ко мне, то, что я только что увидела в ее глазах, пробирает меня до костей. Крик отчаяния сильнее любой боли, которую я когда-либо испытывала. Место, из которого невозможно вернуться, а только продолжать падать в бесконечную черноту.       И в опустошенных глубинах своей души я чувствую ту же завывающую бездну, грозящую поглотить меня.