Thrown to the Wolves

Скарлетт

      Ледяной поцелуй моего собственного лезвия все глубже вдавливается в уязвимую кожу под подбородком, когда я смотрю в безжалостные глаза Лиссы, похожие на осколки темного янтаря. Страх впивается мне в горло не меньше, чем стилет, но я выдавливаю из себя слова.       — «Стой! Пожалуйста, хотя бы ответь мне, что ты имела в виду, когда сказала, что убила бабушку!»       Взгляд Лиссы остается жутко отстраненным, как будто она обсуждает погоду, а не хладнокровное убийство.       — «Бабушка купила меня, когда я была еще ребенком, вместе с несколькими другими детьми. Воспитывала нас как идеальных убийц. Я была ее любимицей, если это можно так назвать, но к десяти годам я сделала то, к чему она меня готовила. Я убила ее и ушла, чтобы построить свою собственную жизнь».       Меня охватывает шок, от которого кружится голова.       — «Бабушка никогда не упоминала о том, что знает тебя… лично», — справляюсь я.       Невеселая ухмылка искривляет губы Лиссы.       — «Естественно, не думаю, что она стала бы. Тем более, я остаюсь живым доказательством ее провала. Ее собственной маленькой машиной для убийства, обращенной против нее». — Она наклоняет голову, сузив глаза. — «Так вот… если серьезно, старая карга до сих пор дышит? Потому что я славно покромсала ее».       — «У н-нее есть шрам. Вокруг горла. Как будто его вскрыли».       — «Кто-то, должно быть, нашел ее до того, как она истекла кровью на полу, как собака». — Тон Лиссы холоднее чикагского ветра, пронизывающего строительную площадку. Она изучает меня тревожащей тщательностью, как будто может содрать все слои моего существа.       И именно это заставляет меня верить ей. Потому что у Бабушки иногда такой же взгляд. Любопытно, кто из них научился этому у другой?       — «Слушай меня внимательно, Скар, — начинает она, четко выговаривая каждое слово. — «Беги из-под контроля бабушки, пока еще можешь. Этот твой гнев, кипящий в жилах? Ты думаешь, что он придает тебе силы, но это ложь. Он сожжет тебя изнутри до пепла. Поверь мне, я знаю. А еще тобой очень легко манипулировать. Бабушка держит в руках не шланг, из которого хлещет ярость. Она держит ебаный бензонасос».       Внезапно Лисса отступила на шаг, перевернула мой стилет в своих пальцах и протянула его мне рукоятью вперед. Я медленно, неуверенно беру его у нее.       — «Адрия приказала мне убрать тебя», — прямо говорит она. — «И ты, блядь, заслужила это, за те убийства, которые совершила среди моих людей. Но если ты покинешь Чикаго сегодня ночью, если скроешься без оглядки, я отпущу тебя. Только на этот раз».       Она поворачивается, чтобы уйти, но прежде чем я успеваю подумать, я снова бросаюсь на нее с поднятым кинжалом. В мгновение ока Лисса сбивает меня с ног, выкручивая руку до отказа, и стилет опять выскальзывает.       — «Почему ты продолжаешь это делать, глупая сука?» — огрызается она, и сквозь ее каменное лицо проступает искреннее разочарование. — «Я даю тебе шанс уйти, жить! Почему ты так решительно настроена умереть от моей руки?»       — «Ты убила моего брата!» — Я бросаю ей эти слова, выкрикиваю их. Агония, исходящая от моего плеча, — ничто по сравнению с душевной мукой, раздирающей меня на части.       Лисса издает резкий звук негодования.       — «Бабушка заморочила тебе голову, наполнив твой разум ложью и полуправдой. Это то, в чем она преуспела. Отравила твой разум до такой степени, что ты бы вырезала себе сердце, если бы она тебе приказала».       — «Я видела это!» — зарычала я. — «Я смотрела видеозапись, на которой ты хладнокровно убиваешь Адама!»       Лисса становится почти сверхъестественно неподвижной, и кажется, что воздух вокруг нас застыл.       — «Если я убила твоего брата, — наконец произносит она, и каждое слово ее холодно, как лед, — значит, он не был невиновным. Не святым. Я не убиваю хороших людей, Скарлетт».       Что-то ломается глубоко в моей груди, и я снова кричу, бездумно дергаясь в ее захвате, пока она не поднимает меня и снова не ударяет о кирпичи.       — «Заткнись! Замолчи! Адам был хорошим и добрым, он заботился обо мне, защищал меня! Он ввязывался в дела только для того, чтобы заботиться обо мне! Он не заслужил того, что ты с ним сделала, бездушное чудовище! Он не заслуживал смерти!»       Я рухнула на грязный строительный пол, когда Лисса отпустила меня, и свернулась калачиком, ожидая, что она просто сделает это. Просто убьет меня.       Холод пробирает меня до костей, и последние остатки моей яростной силы покидают меня.       Но я все еще не плачу. Не могу. Я не плакала с той ночи, когда он умер.       Наконец я слышу, как Лисса медленно выдыхает. Чувствую, как она приседает рядом со мной, будто черная пустота со смертью в руках и тьмой в сердце.       — «Ты действительно веришь, что это сделала я». — Ее голос почти мягкий. Практически изумленный. — «Это видео — я хочу его посмотреть, Скарлетт. Если Бабушка играет с тобой, используя то, что случилось с твоим братом, чтобы сломать тебя и перестроить по своему усмотрению… я должна знать. Мы обе в этом нуждаемся».       Я поднимаю голову и всматриваюсь в ее лицо.       — «Почему тебя это вообще волнует? Если ты такая невинная, какое это имеет значение?»       — «Я никогда не говорила, что я невиновна. Я просто сказала, что никогда не убивала твоего брата. А если и убивала, то у меня была веская причина». — Улыбка Лиссы острая и лишена юмора. — «Что касается того, почему меня это волнует…» — Ее взгляд становится немного рассеянным, как будто она что-то вспоминает. — «Потому что если Бабушка восстала из могилы, если она так глубоко вцепилась в тебя — и в других, я полагаю?» — Она воспринимает мое удивленное моргание как согласие, поскольку я думаю об Ариадне и других стажерах. — «Тогда это будет проблемой для меня. Для Синдиката. А я решаю проблемы Синдиката, Скарлетт. Досконально и с крайним предубеждением».       Она выпрямляется, возвышаясь надо мной, и я вспоминаю Ариадну в душе, стоящую надо мной и смеющуюся.       Хотя Лисса не смеется.       — «Тебе стоит прислушаться ко мне, Скар», — призывает она серьезно и негромко. — «Потому что если Бабушка послала тебя за мной… ну, по сути, она бросила тебя на растерзание волкам».       — «Она не хотела меня отправлять — пока нет», — неохотно выдавливаю я. — «Она хотела обучить меня еще, но я… я думала, что уже готова. А она сказала, что нет». — Ясно? Мне хочется закричать. Она не такая уж плохая.       — «Что ж, в этом она была права», — возражает Лисса. — «Ты не готова». — Укол правды заставляет меня сжать кулаки. Но ее тон меняется, когда она продолжает. — «Ну что, как поступим? Устроим себе небольшой вечер кино, и ты попытаешься убедить меня, что я — Большой Злой Волк из твоих кошмаров. И если это так… хм, хрен с тобой, я дам тебе еще одну попытку прикончить меня. Из уважения к твоему брату. Что скажешь?»       Я на мгновение замираю, пытаясь найти какой-то подвох в соблазнительном предложении, которое Лиза спускает на веревочке мне в руки. Наконец я отрывисто киваю.       Лисса смотрит на меня сверху вниз, а слабый свет в переулке рисует ее лицо в тени.       — «Ах, еще кое-что, — пробормотала она почти нежно. — «Прекрати убивать моих людей. Оставайся на своей гребаной полосе. Потому что если ты этого не сделаешь, когда наши пути снова пересекутся, я обрушу на тебя такие ужасы, о которых Бабушка и помыслить не могла».       Затем она исчезает, как видение, растворяясь во мраке между ветхими зданиями, теснящимися по обе стороны. Я остаюсь на коленях, снова гадая, не обман ли это, пока, наконец, не убеждаюсь, что она исчезла.       Со вздохом я начинаю подниматься на дрожащие ноги, придерживая пульсирующее плечо. В голове крутятся слова Лиссы, семена сомнения, которые она так ловко посеяла в плодородную почву моей души.       Неужели я только что согласилась обнажить свои самые страшные шрамы перед чудовищем, которое их нанесло? Показать ей момент, когда мой мир разбился вдребезги, а сердце превратилось в камень? Воспоминание о крови Адама, стекающей между моих пальцев, заставляет меня остановиться и напомнить себе, что нужно дышать.       Но если есть хоть малейший шанс, что Лисса права…       Если Бабушка все это время дергала меня за ниточки, используя мое горе и гнев, чтобы выковать из меня оружие…       Я думаю о жестоком удовлетворении, которое иногда загорается в Бабушкиных глазах, когда она смотрит на меня, как ученый, оценивающий особенно удачный эксперимент. Я поеживаюсь, и это не связано с холодным ночным воздухом. Я провела столько часов под Бабушкиным руководством, впитывая ее уроки мести и смерти и ледяного, клинического искусства мокрухи. Я отбросила все свои опасения и сомнения, вооружившись уверенностью в том, что она — ключ к восстановлению справедливости в отношении Адама. Она могла дать мне навыки и силы, чтобы сделать то, что мне нужно, даже если я сама погибну в процессе.       И да поможет мне Бог, это было приятно.       Я чувствовала себя праведницей, хотя какая-то часть меня сотрясалась в немом ужасе от того, во что я превращалась. От того, что я позволяла себе делать во имя справедливости.       Впрочем — нет. Дело не в справедливости. По крайней мере, я достаточно храбрая, чтобы признать это. Я не хотела справедливости. Никогда.       Я всегда хотела только мести.       Сомнение пробирается в мое нутро, как змея, вонзая ядовитые клыки в фундамент моих стремлений. Если Лисса говорит правду…       Она могла убить меня. Здесь и сейчас. Она хотела это сделать.       И у нее нет причин лгать, если только она не хотела причинить мне боль… Только я не знаю. Просто не могу сказать.       Потирая горящие глаза тыльной стороной исцарапанной и грязной руки, я встаю на ноги и, прихрамывая, ковыляю навстречу близлежащей улице. Пора поймать такси и обдумать свой следующий шаг.       Лисса была права в одном — мне надо узнать правду. Я в долгу перед Адамом.       Устроившись на облезлом виниле заднего сиденья такси, я прислоняю голову к окну и созерцаю, как мимо проплывает город, а стекло холодит мою разгоряченную кожу.       В глубине души я чувствую, как по моей железной решимости расползаются первые трещинки, а ярость, так долго поддерживавшая меня, становится хрупкой и опасно истонченной.