Thrown to the Wolves

Скарлетт

      Я возвращаюсь в Бабушкин дом, в высотку, и на сердце у меня так тяжело от осознания своей неудачи, что мне кажется, будто я оставила его на первом этаже, когда лифт взмывает вверх. Роскошная обстановка пентхауса кажется пустой и гнетущей. Входя в кабинет Бабушки, я готовлюсь к неизбежному наказанию.       Бабушка сидит в своем кресле с высокой спинкой, а ее глаза холодны и расчетливы.       — «Итак?»       Она уже знает ответ, должно быть, видит его по моему лицу.       — «Я…» — Я позволила своим рукам подняться и упасть. — «Я провалилась».       — «Опять, Скарлетт?»       Я склоняю голову, надеясь, что она не увидит всей правды в моих глазах. Да, я потерпела неудачу. Но я также хочу знать правду об Адаме, о Лиссе, и я ни за что не расскажу Бабушке о разговоре с ‘Волчицей’.       — «Я была слишком травмирована после тренировки с Ариадной. Лисса умудрилась пнуть меня в то самое болючее место, и я⁠ …»       — «Оправдания!» — Бабушка хлопает рукой по столу, и звук эхом разносится по комнате. Я невольно подпрыгиваю. — «Мне не нужны отмазки, Скарлетт. Только результаты».       — «Я понимаю, Бабушка. Все, что я могу сделать, это извиниться».       В ее голосе звучат зловещие нотки, когда она говорит:       — «Это не все, что ты можешь сделать, девочка».       Я вдыхаю и пытаюсь поднять подбородок, сохраняя зрительный контакт. Мне нужно быть храброй.       — «Я приму любое наказание, которое вы сочтете необходимым».       Ее улыбка жестока.       — «Ты пройдешь водные процедуры. Возможно, это напомнит тебе о цене неудачи».       У меня кровь стынет в жилах от ее слов. Водные процедуры — более банальное название того, чем они на самом деле являются, — аквабордингом — предназначенным для того, чтобы сломить волю и проверить пределы выносливости. Мне уже угрожали этим, но никогда не приводили в исполнение.       Но теперь у меня нет выбора.       Мало того, что я посвятила себя делу Бабушки в обмен на собственную месть, мне нужно убедиться, что она не будет слишком глубоко задумываться о том, что произошло сегодня с Лиссой.       Например, почему я до сих пор жива. Хотя я и сама не слишком уверен в этом…       — «Да, Бабушка», — отвечаю я. — «Как пожелаете».

***

      Спустя несколько часов — или дней? — я лежу на полу комнаты пыток за Бабушкиной спальней, меня бьет дрожь, а легкие горят при каждом вдохе. Погружение в воду оказалась настолько ужасной, насколько я себе представляла, — это непрекращающееся нападение, утопление, которое никогда не заканчивается…       И, о, как же Ариадна наслаждалась тем, что причиняла мне боль.       Мое наказание стало ее наградой. Может быть, она чувствует, что теперь отомстила за то, что случилось в душевой. Надеюсь, что так. Мне до сих пор не по себе, как бы я ни старалась этого не вспоминать.       Пока я смотрю на потолок и дрожу, мои мысли снова возвращаются к Лиссе, к нашей встрече сегодня. Это было сегодня? Прошлой ночью? Два дня назад? Понятия не имею. В комнате для наказаний нет ни окон, ни часов.       Но Лисса не выходит у меня из головы.       Я все время думаю о тревоге в ее глазах, когда она увидела мои раны, даже когда прижала меня к стене, приставив лезвие к горлу. Как она спросила, кто меня ранил. Это был момент искренней заботы, проблеск человечности, которого я от нее не ожидала.       Она…       Она совсем не такая, как я ожидала.       Я пытаюсь представить, что Бабушка проявляет такую же заботу. Но за пять с лишним лет, что я ее знаю, Бабушка ни разу не поинтересовалась моим самочувствием, ни разу не проявила ни капли сочувствия. Напротив, ей нравится наблюдать за тем, как мы страдаем — все мы, — и больше всего она наслаждается, когда мы причиняем боль друг другу.       Неужели Лисса права? Неужели Бабушка использует меня, манипулирует мной в своих целях?       Я пришла сюда, полагая, что она это сделает. Предполагала, что она что-то получит от этого — от убийств, которые я совершила ради нее, от выносливости под пытками…       Но Лисса, похоже, посчитала, что у нее есть более масштабный умысел.       Наконец дверь отпирается и со скрипом распахивается, никого не видно и не слышно. Я тащусь через к счастью безлюдный пентхаус и возвращаюсь в свою обитель, прихрамывая после драки с Лиссой и все еще испытывая тошноту и головокружение от пыток.       Моя квартира находится несколькими этажами ниже, просторная, но пустующая, а обстановка такая же холодная и неумолимая, как и сама Бабушка. Она говорит, что комфорт отвлекает воинов, что мы должны сосредоточиться исключительно на тренировках и привыкнуть к трудностям.       Но, развалившись на жесткой узкой койке, я сравниваю свои спартанские покои с роскошью Бабушкиного пентхауса. Толстые мягкие ковры, хрустальные люстры, картины на стенах…       Сомнения закрадываются все сильнее. Если Бабушка действительно верит во все, что говорит на тренингах, почему тогда она окружает себя роскошью, отказывая своим ученикам в самых незначительных удобствах? Разве из всех нас она не должна быть наиболее сосредоточенной и наименее рассеянной?       Разве у нее не должна быть самая практичная комната из всех?       Но даже если это правда, если мотивы Бабушки не такие, какими кажутся… разве это имеет значение? Если я отомщу за Адама, если заставлю его убийцу — Лиссу или кого бы то ни было — заплатить, разве имеет значение, кто дергает меня за ниточки?       Я знала, что это путешествие закончится только одним из двух способов. Я окажусь в гробу либо исчезну. Я так и сказала Бабушке, когда она меня наняла, предупредив, что останусь под ее опекой ровно столько, сколько потребуется, чтобы научиться тому, что мне нужно.       Чтобы стать той, кем мне нужно было стать.       И она улыбнулась, когда я сказала это. Она улыбалась так, будто знала что-то, чего не знала я…       Я переворачиваюсь на другой бок и снова закрываю глаза, пытаясь отгородиться от хаоса своих мыслей. Сон, когда он приходит, бывает некрепким и преследуется снами о воде и крови.

***

      Несколько дней проходят в неразберихе тренировок и подготовки. По трекеру Лисса посещает открытые, общественные места, и ждет там, маня, постоянно напоминая о незаконченном деле между нами.       Но мне еще многое предстоит сделать, прежде чем я снова встречусь с ней.       Я стараюсь изо всех сил, стремясь доказать свою состоятельность и заглушить терзающие меня сомнения. Теперь спарринги с Ариадной проходят по-другому. Она меньше насмехается, больше концентрируется. Это помогает мне выровняться, потому что она наконец-то выкладывается на полную. Мы все в синяках и ссадинах и, кажется, я наконец-то завоевала немного уважения с ее стороны.       А может быть, это просто настороженность.       Мы не разговариваем. Мы просто деремся. Любые слова, которыми мы обмениваемся, касаются только техники.       И она больше не называет меня слабачкой или жалкой.       Наконец, промокшей от дождя ночью, я следую сигналу трекера и попадаю в мотель на окраине города, где люди платят по часам и не задают вопросов.       Идеальное место для встречи. Я прихватила с собой видео самое видео убийства и покажу ей его, а когда увижу искру узнавания в ее глазах…       Я убью ее.       Клерк за стойкой регистрации, надежно укрытый за толстым стеклом, едва взглянул на меня, когда я вошла. Он молча протянул ключ через стойку, а его взгляд уже вернулся к маленькому телевизору в уголке.       Меня ждут, естественно.       Я беру ключ и направляюсь в комнату, и мое сердце колотится в груди все интенсивнее по мере приближения. Я медленно дышу, стараясь снизить уровень адреналина, который уже грозит выплеснуться наружу. Когда я открываю дверь, Лисса уже там, распласталась на кровати с нетерпеливым выражением лица.       Я останавливаюсь и тупо пялюсь на нее. Каждый раз, когда я вижу ее, я просто… моментально забываю, насколько она сексуальна: ее растрепанные светлые волосы собраны в привычный конский хвост, а длинные ноги обнажены, и сама она в одних только белоснежных хлопковых трусиках и майке.       Я уверена, что на ней нет лифчика.       — «Боже, сколько же времени тебе понадобилось», — начинает она, меняя позу, чтобы усесться на край кровати. — «Где, мать твою, ты шлялась?» — Она буравит меня своим пронзительным взглядом. — «И что, черт возьми, приключилось с то⁠…»       — «Я принесла видео, — вклиниваюсь я, прерывая ее.       Она все еще пристально смотрит на меня какое-то мгновение, а потом пожимает плечами.       — «Ну давай. Покажи мне».       Я достаю одноразовый телефон, руки слегка дрожат, когда я загружаю видеозапись — единственное, что есть на этом телефоне. Мне пришлось проделать дьявольски сложную работу, чтобы записать ее и сохранить в тайне. Не то чтобы мне было категорически запрещено делиться этими кадрами с кем-либо. Думаю, Бабушка просто знала, что я никогда этого не сделаю.       А я никогда бы не сделала этого. До сих пор.       Перед глазами появляется зернистое изображение Лиссы в волчьей маске, жестокая эффективность ее движений, когда она убивает моего брата. Смотреть на это так же больно, как и раньше, — это незаживающая рана, которая отказывается затягиваться.       Я отхожу в сторону, не в силах больше выносить это зрелище, а Лисса внимательно смотрит и пересматривает видео. Знакомая ярость поднимается в моей груди, обжигающий жар, который грозит поглотить меня.       Спустя, как кажется, целую вечность, Лисса заговорила.       — «Эта маска похожа на мою, которую я иногда надеваю, скажу я тебе. И женщина двигается, как я. Но я ничего не помню об этом убийстве».       Я резко разворачиваюсь на месте, пылая от гнева.       — «Ты убивала так часто, что все стало как в тумане?» — Лисса позволяет мне бушевать, ее лицо бесстрастно, пока я продолжаю бросаться обвинениями и оскорблениями. Она ждет, пока я не исчерпаю себя, пока гнев не выплеснется наружу, оставив после себя лишь пустоту.       — «Я не помню имен, — спокойно парирует Лисса, как будто я никогда не и выходила из себя, — но я помню каждое убийство. А это? Это точно не я». — Она бросает телефон на кровать. — «Это значит только одно, Скар — Бабушка манипулирует тобой. И только тебе решать, что с этим делать».       Я вглядываюсь в ее лицо, в голове у меня все перевернулось.       — «Я хочу справедливости для своего брата», — твердо заявляю я голосом, едва превышающим шепот.       Лисса покачала головой, на ее лице появилось любопытство.       — «Справедливости? Или мести? Потому что это две очень разные вещи. Но в любом случае… я готова помочь тебе в этом».       Я моргаю, шок пронзает меня.       — «Почему? Зачем тебе помогать мне, когда я…» — Когда я убила ее сотоварищей.       Ее друзей.       Лисса вздыхает, проводит рукой по волосам, а затем машинально поправляет свой изящный хвост.       — «Потому что отчасти это моя вина. Если бы я убила Бабушку, когда у меня была возможность, ты бы не оказалась в этой переделке. И потому что…»       Она замолчала, в ее глазах появилось что-то неразборчивое.       Но у меня нет ни времени, ни желания расшифровывать это, потому что на меня давит груз всего, что я потеряла, чем пожертвовала во имя мести. Братом, которого я больше никогда не увижу, жизнью, которой у меня никогда не будет.       Какая же все-таки это очевидная, сокрушительная несправедливость.       Внутри меня что-то ломается, плотина прорывается под давлением слишком сильного горя, слишком сильной боли. И впервые после смерти Адама я начинаю плакать.       Сильные рыдания сотрясают все мое тело, а слезы неудержимым потоком текут по лицу. Я смутно осознаю, что Лисса движется ко мне, что сильные руки обхватывают меня в неловком объятии.       Я падаю на пол, и она следует со мной, обнимает меня, пока я плачу, и ничего не говорит. Я так благодарна ей за молчание, что лишь утыкаюсь в нее, а она только еще крепче стискивает меня. В конце концов, сказать нечего. Ничего нельзя сказать, чтобы улучшить ситуацию. И когда мои рыдания, в конце концов, утихают, когда после них остается пустота и боль…       Я поднимаю взгляд, смотрю ей в лицо и целую.