Thrown to the Wolves

Лисса

      Я возвращаюсь в «Эмпайр Гранд», все еще размышляя о недавней встрече со Скарлетт. Откровения о манипуляциях Бабушки и тайне, связанной со смертью ее брата, действуют на меня сильнее, чем я ожидала, переплетаясь с каким-то странным волнением в моем сердце.       Скарлетт — убийца. Она убила моих друзей, моих товарищей. Но сейчас я разрываюсь между преданностью Синдикату и растущей связью, которую я чувствую с ней, — связью, сформировавшейся в результате общей травмы.       Потому что я точно знаю, что ей пришлось пережить при Бабушке, и это… моя вина, даже если смерть ее брата — не моя. Если бы я правильно выполняла свою работу все эти годы, позаботилась о том, чтобы убийство было удачным, то Скарлетт никогда бы не ‘вышла в свет’.       Я не могу выбросить из головы ее глаза, в которых светятся ярость и уязвимость. За прошедшие годы я сумела вытравить в себе и то, и другое, оставив холодный, потрескавшийся камень там, где раньше был поток лавы. В Скарлетт до сих пор горит огонь, который одновременно и раздражает, и интригует меня.       И я не могу перестать думать о том, как она прижималась ко мне в душе и снова в постели, как ее прикосновения зажгли что-то глубоко внутри меня, то, что я считала давно похороненным в моем каменно-твердом сердце.       Сегодня я едва не поцеловала ее снова. Чуть было не предложила остаться, прильнуть к ней в постели, словно мы…       Но я знала, что должна уйти, и я рада, что сделала это, хотя часть меня жалеет, что я не осталась. Я не должна дразнить ее, не должна заставлять ее думать, что все, что между нами происходит, закончится как-то иначе, кроме как тем, что я буду выполнять приказы.       Я подумываю о том, чтобы отправиться в тренировочный зал, чтобы разрядить бурлящую в моих венах энергию, но что-то тянет меня в комнату миссис Грейвс. Она была неизменной частью моей жизни с тех самых первых дней, когда мы с Адрией были похожи на двух диких животных, подозрительно относящихся к любому убежищу или чувству принадлежности.       Она никогда не приручала нас. Но она кормила нас и давала нам кров, пока мы не стали доверять ей. Мы даже полюбили ее.       И мне бы не помешал совет.       Я застаю миссис Грейвс бодрствующей и занимающейся хозяйственными делами в новом «Элизиуме». Она открывает дверь, не спрашивая, кто пришел, о чем я говорила с ней бесчисленное количество раз, что и не счесть.       — «У меня есть глаза, Лисса», — нетерпеливо возражает она, когда я начинаю повторять. — «Я же видела тебя через глазок».       — «Да, конечно, но внешность бывает обманчива», — парировала я, думая о той женщине в волчьей маске.       По мере того, как она вводит меня в дом, раздражение на ее лице исчезает.       — «Ты выглядишь так, будто у тебя на плечах вся тяжесть мира», — прямо замечает она. — «В чем дело?»       Я колеблюсь, не зная, как много можно рассказать. Чувства, клокочущие во мне, сбивают с толку, это запутанная паутина из желания, вины и тоски по чему-то, чему я не могу дать определение.       — «Не знаю», — говорю я, наконец.       Она лишь вздыхает и жестом приглашает меня сесть, а сама приступает к приготовлению горячего шоколада. Это пакетированный шоколад, который продается в отеле, но он вполне приличный, а сладкий аромат навевает воспоминания о наших первых месяцах под ее крышей. Я помню, как впервые увидела ту розовую спальню с рюшами, которая когда-то принадлежала ее дочери, Саре. Я предложила занять ее, когда увидела выражение лица Адрии, потому что, как я поняла, для миссис Джи было важно, чтобы хотя бы одна из нас спала в кровати ее дочери. Я подумала, что это принесет ей какое-то душевное удовлетворение, и, думаю, так оно и было.       Поначалу мне показалось странным спать в постели мертвой девушки. Но я была благодарна Адрии за то, что мы с ней смогли принести миссис Грейвс хоть какое-то успокоение, отомстив за убийство Сары.       А плюшевый мишка Сары… мистер Пушистик с годами стал хорошим доверенным лицом.       Пока я обхватываю руками дымящуюся кружку, вдыхая ее тепло и знакомые ощущения, миссис Грейвс устраивается напротив меня.       — «Что тебя беспокоит, Лисса?» — мягко спросила она. — «Обычно ты не склонна к глубоким размышлениям».       Я криво усмехаюсь.       — «Вы правы». — Ухмылка исчезает, когда я делаю глубокий вдох, и слова вырываются наружу прежде, чем я успеваю их остановить. — «Мне кажется, я… испытываю… чувства. К кому-то. К тому, к кому я не должна. Все… сложно».       Глаза миссис Грейвс расширились, а затем она кивнула, в ее выражении смешались озабоченность и сочувствие.       — «Дела сердечные редко бывают простыми, особенно в том мире, в котором мы живем. Этот… человек. Какой он?»       — «Она… другая. И в то же время она мне очень знакома». — Я становлюсь тепленькой для этой темы после очередного глотка горячего шоколада. Почти уверена, что миссис Грейвс подмешала в него «Бейлис». — «Она сильная, но… она сломлена, и я это понимаю. Каждый раз, когда я нахожусь рядом с ней, я… ну, я хочу ее так, как никогда раньше. Но я не должна. Я не могу».       — «Запретный плод часто бывает самым сладким», — размышляет миссис Грейвс, и в уголках ее рта играет намек на улыбку. — «Однако… я вижу, что в тебе что-то меняется, Лисса. Я вижу это с тех пор, как Элизиум был разрушен».       Я удивленно зыркаю на нее, готовая протестовать, но, поразмыслив, понимаю, что, вероятно, она права. Может, и правда, я чувствую себя не в своей тарелке с тех пор, как мы переехали сюда, в этот отель. Я скучаю по Элизиуму. Я хочу туда вернуться. Я чуть не погибла в той битве, которую нам устроили, но я бы сделала это снова, если бы пришлось. Ради Адрии. Ради Синдиката. Ради… ради семьи, которую я обрела, хотя до недавнего времени я и не осознавала, что мы и есть семья.       — «Я не знаю, что делать», — признаюсь я, уставившись в свою кружку.       Миссис Грейвс протягивает руку через стол, и ее ладонь тепло и ободряюще ложится на мою.       — «В нашем мире любовь — это роскошь, которую мало кто может себе позволить. Она делает нас уязвимыми, обнажает наши слабости перед теми, кто хотел бы ими воспользоваться».       Меня немного потрясло, что она так быстро перешла к слову на букву «Л».       Любовь.       Это то, что я чувствую?       — «Но это и самая могущественная сила на земле, — продолжает миссис Грейвс, — способная преобразить даже самую темную душу». — Она делает паузу, и ее глаза затуманиваются воспоминаниями. — «Когда я потеряла Сару, я думала, что никогда больше не смогу почувствовать себя полноценной. Боль была пустотой, поглощающей все на своем пути. Я жаждала мести больше, чем самой жизни. Впрочем, потом в моей жизни появились ты и Адрия — две потерянные девочки, которым материнская любовь была нужна так же сильно, как мне — причина продолжать жить».       Что-то щиплет в уголках моих глаз, и я быстро моргаю, пока это не прекращается.       — «Я… я никогда не знала, как сильно вы страдали, миссис Джи. Надеюсь, мы не были слишком тяжелым бременем. Я знаю, иногда мы могли быть⁠…»       — «Ерунда», — бодро отвечает она, а затем улыбается — грустное, тоскливое выражение, говорящее о шрамах, которые она носит. — «У каждого из нас есть свои демоны, Лисса. Главное — научиться жить с ними, находить свет во тьме. И иногда, знаешь ли, этот свет приходит из самых неожиданных мест. Для меня такими были ты и Адрия. И я хочу внести ясность, милая: не акт мести сделал меня снова полноценной. А то, что вы обе стали мне дороги. Любовь сделала это, ты же знаешь».       Я думаю о Скарлетт, о том, что рядом с ней я всегда чувствую себя немного неуверенно, о чувстве вины, но и о восхищении, которое я испытываю по отношению к ней.       И я думаю о ее гневе, вызванным местью.       — «Вы действительно считаете, что это возможно для такой, как я?» — спрашиваю, с трудом выдавливая слова из горла. Я едва осмеливаюсь спросить, потому что боюсь ответа. — «Возможно ли, чтобы кто-то вроде меня нашел…»       Я замолкаю. Я даже не могу произнести это слово. Разве я не доказывала раз за разом, что я чудовище, такое же, как зверь из сказок, в честь которого я себя нарекаю? Я наемный убийца, и даже получаю удовольствие от своей работы, от азарта охоты и сладкой разрядки после убийства.       И все же миссис Грейвс смотрит на меня сейчас с добротой в глазах. Она всегда видела во мне что-то большее, какую-то искру человечности, которая, как я считала, умерла в тот день, когда я впервые лишила себя нормальной жизни много лет назад. Сейчас она сжимает мою руку, а в ее глазах светится неистовая гордость.       — «Конечно, ты заслуживаешь любви. И тебя любят, Лисса. Здесь, в Синдикате, твоя семья. И если эта женщина завладела твоим сердцем — даже если ты не можешь быть с ней — это все равно знак для тебя, что в жизни есть нечто большее, чем… ну, чем насилие и месть».       Месть. Единственное, что, кажется, движет Скарлетт. Миссис Джи, разумеется, должна знать, каково это. Месть — это то, чего она тоже хотела много лет назад.       — «После Сары…» — начинаю я, и мой голос срывается на имени дочери, которую она потеряла. — «Это помогло? Отомстить за ее смерть, я имею в виду?»       Выражение лица миссис Грейвс меняется. Может, стало холоднее, а может, грустнее.       — «Это не вернуло ее к жизни. И боль от ее потери не стала легче. Но я… хм, я чувствовала некую справедливость, зная, что монстр, забравший ее у меня, больше не сможет причинить никому вреда».       Стремление Скарлетт отомстить не вернет ее брата из могилы. Но, возможно, она, как и миссис Грейвс, стремится к извращенному чувству справедливости, к тому, чтобы заставить кого-то заплатить за свою потерю, чего бы это ни стоило.       — «И Лисса, я должна сказать вот что… Я не уверена, что тебе стоит говорить ей о своих чувствах», — неуверенно рассуждает миссис Грейвс.       — «Что? Кому?»       — «Этой… женщине, Лисса. Той, к которой у тебя есть чувства».       Я пристально вглядываюсь в ее лицо.       — «Я и не планирую этого делать», — наконец отвечаю я.       На ее лице появляется что-то похожее на облегчение.       — «Я знаю, что это будет трудно», — продолжает она. — «Но я знаю, что и для тебя найдется кто-то особенный».       Все становится странным. Пора уходить. Я допиваю остатки горячего шоколада и ставлю кружку на место.       — «Спасибо вам, миссис Джи. За… за все. Я лучше пойду».       Она поднимается со своего места и заключает меня в теплые объятия, пахнущие домом.       — «Ты мне как дочь, Лисса. Никогда не забывай об этом. И какой бы путь ты ни выбрала, что бы ты ни решила делать со своими чувствами, я всегда буду рядом». — Она приникает губами к моему уху и тихо шепчет: «И Адрия тоже».       Адрия? Что Адрия…       Подождите. Я застыла в ее объятиях. Неужели она подумала, что я говорила о…       Вот дерьмо.       — «Хорошо, спасибо», — удается проскрипеть мне. — «Мне пора, миссис Джи, нужно быть на месте⁠…»       И вот я, черт побери, поспешно ретируюсь, надеясь, что миссис Джи не услышит истерический смех, вырывающийся из меня. Когда я возвращаюсь в свою комнату, на сердце у меня все же становится немного легче.       Адрия? Она думает, что я неравнодушна к Адрии?       Неудивительно, что миссис Джи сначала выглядела такой растерянной. Неужели она реально думает, что я завидую Сьюзи Солнышко? Я вхожу в свою комнату и прислоняюсь к двери, беспомощно смеясь над этой мыслью.       Какого дьявола? Адрия и Аврора для меня как сестры. Очень значимые, естественно, и больше ничего. Не то что…       Мой смех утихает, когда я снова вспоминаю о Скарлетт.       Я определенно не влюблена в Скарлетт. Я просто отождествляю себя с ней. Вот и все. Мы два человека, которые пережили так называемые Бабушкины «уроки», так что, скорее всего, это просто травматическая связь или какая-то психологическая срань в духе этого.       Ладно, да, Скар тоже горячее солнца, но секс — это не любовь, как и эмпатия.       К тому же, по мнению Синдиката, она — ходячий труп. Завтра вечером мы с ней вернемся на место убийства Адама и, надеюсь, сделаем еще один шаг к распутыванию той запутанной паутины, которая свела нас вместе. А когда я смогу добраться до Бабушки через Скарлетт, она мне больше не понадобится.       И я избавлюсь от нее, как было велено.