Мои демоны — твои

Как на небе, так и на земле

Song: Voices of Light: V. Pater Noster

      Алые волосы исчезают за очередным поворотом. Людей вокруг не осталось, иного выхода из переулка, в который он попал, не было, а оттого Аргенти начинает замедляться, пока не останавливается вовсе. Слушает почти бесшумный шорох шагов за спиной и легко выдыхает, прикрыв глаза.       — Отчего же ты идёшь за мной и не празднуешь с остальными послушниками? — тихий голос отскакивает от деревянных стен старых домов. Священник поворачивается к замершему от неожиданности мужчине и мягко улыбается, ожидая ответа.       Наконец-то ему предстала возможность как следует рассмотреть своего преследователя. Белые, как снег, волосы прячут темноту прядей у самых кончиков и позволяют чёрному цвету ласково касаться бледного лица немного встрёпанной чёлкой. Непередаваемое красивое сочетание, нашедшее свой отклик в спокойном сердце. Аргенти направляет внимательный взгляд на непроницаемую глубину чужих глаз, погружается дальше, в самую душу, желая её коснуться, и сталкивается лишь с зияющей выжженной пустотой. В этой пустоте нет веры, только тягучий холод смертей и года лишений, и сей факт воистину завораживал.       — Святой Отец, простите, что я посмел идти за Вами, но меня тревожит один вопрос, — незнакомый голос прерывает поток мыслей и касается его ушей подобно холоду стали. Он вызывает лёгкий, подобно ангельскому пению, звон в барабанных перепонках, сжимает горло цепкой хваткой и перетягивает всё своё внимание на себя, не давая отвлечься на посторонние мысли ни на секунду. В этом голосе ощущалась сила и настойчивость, в нём чувствовалось уверенность в себе и своих действиях. И в этом голосе не было раболепной покорности, которую Аргенти привык слышать каждый день.       — Я слушаю тебя, агнец. Какие думы заставляют твою душу беспокоиться? — он делает лёгкий шаг вперёд. Видит, как мужчина, стоящий перед ним, берёт напряжение тела под свой контроль, как в глазах возникает желание вновь увеличить расстояние, а потому священник больше не двигается, ожидая ответа.       Незнакомец в рясе послушника молчит. Изучающе смотрит на Аргенти, но, не заметив никакого подвоха или намёка на опасность, позволяет себе немного расслабиться. Бедный агнец, неужели он, решившись на такой глупый шаг, всё равно не предусмотрел все возможные риски? Неужели он даже не думает о том, что священник уже давно знал, кто он такой, но всё равно позволял вести эту нелепую игру, что вызывала неподдельный интерес сейчас?       — Святой Отец, я беспокоюсь о безопасности нашего Бога, — Бутхилл сохраняет непроницаемость своего лица, играя отведённую себе роль. Следит за любым движением мужчины напротив, ища хоть один повод, что позволит ему вытащить револьвер из складок одежд, и перебирает волнение в собственной душе, не давая священнику шанса усомниться в «искренности» его слов.       Лицо святого Отца же остаётся таким же спокойным, практически подражая чужому выражению. От услышанного в его глазах не мелькает даже лёгкой тени какого-либо беспокойства, а бледные губы всё так же держат мягкую, подобно пуху, улыбку, словно мужчина услышал какую-то глупость, сказанную ребёнком. Хотя, по сути своей, так оно и было — нелепая глупость, вызванная банальным незнанием. Но она простительна. Ведь, в конце концов, Аргенти всегда прощал проступки и ошибки провинившимся, когда те приходили в храм вознести молитвы.       Их Богу не грозит никакая опасность. В противном случае, тот глупец, что попытался бы навредить Ему, поплатился бы собственной жизнью. Но что-то в этом человеке было такое, что заставляло не спешить с выводами. Именно из-за этой причины Аргенти не прерывает разговор, даёт незнакомцу ещё один шанс и делает очередной небольшой шаг вперёд, спрашивая:       — Есть ли что-то, что вызвало в тебе эти сомнения? Наш Бог могущественен, Он знает обо всём, что происходит вокруг. И если для Него существует опасность, то Он способен её предотвратить.       — Я слышал речи некоторых послушников, — Бутхилл так пристально смотрит на плещущее спокойствие в хризолитовой радужке напротив, словно пытается вывернуть душу священника наизнанку, рассмотреть каждый её изъян и каждое скрытое тёмное пятно, коих было не мало. И все эти пятна тянулись далеко из прошлого, испорченного изуродованным горем и сшиванием внутренних ран грубыми нитями, — они говорили, что на нашу планету прибыл некто, желающий зла нашему Богу.       Частичная правда. Она оседает на языке сладостью мёда и горчит, подобно кейлу. Ядом сползает по стенкам горла и оседает в пищеводе мерзкой плёнкой, от которой Аргенти, не сумев вовремя проконтролировать себя, позволяет улыбке на секунду дрогнуть.       Этот агнец...       — Не думаю, что это подходящее место для разговора, — священник мягко отмечает, не сводя с мужчины своего проницательного взгляда, — твоё беспокойство не позволяет тебе всецело насладиться сегодняшним празднованием, поэтому, думаю, ты не будешь против того, чтобы вернуться в храм и поговорить там в более уединённой обстановке.       Он легко проходит мимо Бутхилла и, не оборачиваясь, следует к выходу из переулка. И лишь шорох шагов за спиной говорит Аргенти о том, что незнакомец следует за ним, очевидно, испытывая внутреннее облегчение от того, что его маскировка не была раскрыта.

«Как он выглядит?»

«Белые волосы, широкие плечи.

От него пахнет смертью,

Святой Отец.»

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

      Обжигающее пламя легонько касается фитилей свеч, позволяя тем мгновенно вспыхнуть. Священник молчит, склоняясь над пьедесталом, пока мужчина за его спиной осматривает своды храма. Ледяное серебро его глаз изучает лепнину на стенах, касается озарённой пламенем свечей статуи, величественно стоящей перед Аргенти и опускает взгляд ниже, на алую макушку.       Этот человек не выглядел тем, кто представляет какую-либо опасность. От него не веяло удушливым холодом и напряжением, лишь спокойствием и странным умиротворением. Удивительное сочетание для того, кто поклоняется чудовищу, несущему хаотичное разрушение.       — Не стоит так опрометчиво говорить о столь важных вещах, когда тебя могут услышать посторонние люди, – наконец, слышится со стороны Аргенти. Тот, наконец, откладывает коробок спичек в сторону, и подзывает мужчину ближе, жестом ладони указав на место рядом с собой. Бутхилл делает несколько медленных шагов, приближаясь к статуе, поднимает на неё свой взгляд и замирает на долю мгновения, рассматривая холодное аккуратное лицо. Кропотливая работа мастера, вкладывающего всю свою душу в то, чтобы приравнять Божество к человеческому подобию, коим то не являлось совершенно. И остальные фанатики, поклонявшиеся ей, прекрасно это осознавали, – можешь ли ты назвать мне имена тех послушников? Я поговорю с ними позже.       Священник отводит взгляд от пламени и касается салатовой радужкой чужого бледного лица. Рассматривает в его глазах неуверенность в ответе, мысленно усмехается и складывает руки перед собой в замок, дополнив:       — Я пойму, если ты не захочешь выдать своих знакомых и, возможно, друзей. В конце концов, все мы вольны и имеем право на выражение собственных мнений. Мой вопрос был задан лишь из соображений безопасности, ведь, услышь эти разговоры, к примеру, обычный житель той деревни, то непременно бы началась паника. А она нам ни к чему, верно?       Бутхилл еле-заметно кивает. Смещает серебро глаз на Аргенти, смотрит на него внимательно, а после, покачав головой, отвечает:       — Мне бы не хотелось называть их имён, Святой Отец. Это ни к чему. Я лишь хочу убедиться, что наше Божество действительно находится в безопасности, и зло, проникшее к нам, не нарушит Его сохранность.       Он посчитает своей личной удачей, если этот священник проведёт его ровно в логово того чудовища или, хотя бы, даст какой-либо призрачный намёк на его местонахождение. Но Аргенти молчит. Вновь одаривает его мягкой улыбкой, от сладости которой уже сводит зубы, касается его предплечья ладонью и, мягко то сжав, наклоняется к лицу мужчины, заставив того в плохо скрываемом напряжении застыть.       Слишком близко. Пальцы священника крепче стискивают его руку, и Бутхилл запоздало понимает, что позволил себя загнать в ловушку, пока сам столь слепо тянулся за крупицами информации. Так непродуманно и опять сгоряча, в этом был весь он. — Хорошо, я понимаю, — мужчина выдыхает, смотря на незнакомца. Склоняет голову, позволяя алым прядям скрыть взгляд, приближается к чужому лицу и, чуть улыбнувшись, достаточно тихо произносит на самое ухо:       — Ты сильно рисковал, пытаясь добраться до меня. Хочешь ли услышать, в чём был твой просчёт? — подушечки пальцев с напором проводят по чужому предплечью, поднимаясь выше. Касаются плеча, давят на него, сжимают и удерживают Бутхилла на месте, не давая тому шевельнуться. В ответ на вопрос следует тяжелое молчание, поэтому Аргенти спокойно продолжает, — как только ты прибыл сюда, мои послушники сразу доложили об этом. Они всё это время следили за каждым твоим шагом и не узнать такого выделяющегося человека среди остальных было бы крайне сложно. К тому же... — священник резким движением впечатывает мужчину в каменную поверхность алтаря, буквально опрокидывая того на расплавленный воск и чудом не задевая горящих свечей, — я знаю каждого агнца, находящегося здесь. И ты не входишь в их число. Поэтому, скажи мне: твоя цель заключается в уничтожении нашего Божества или же ты хотел посеять семя раздора в этом храме? Я ожидаю твоей честности, незнакомец.       Какое нелепое раскрытие. И единственная причина, по которой Бутхилл не тянется за револьвером — это то, что Аргенти не пытается на него напасть. Лишь запугивает обманчивой мягкостью и пониманием вкупе с жёсткостью движений. В глазах, нависших над ним, не читается желания причинить боль, не мелькает какой-либо злобы или напряжения. Если бы Бутхилл был верующим, то он бы мог с уверенностью сказать, что этот священник есть воплощение ангела, сошедшего с небес.       Мужчина пару раз моргает, сгоняя наваждение. Смотрит в хризолиты напротив, разглядывая их блеск в огне свечей, чуть щурится и, наконец, позволяет себе тихо усмехнуться. Хватает Отца за воротник рясы, тянет его ближе и, выдохнув, тихо шепчет:       — Я хочу убить вашего Бога. Сжечь всю вашу веру дотла точно так же, как Он когда-то сжёг со страниц жизни мою семью. Вы, фанатики, слепо верующие в святость этого чудовища, не понимаете даже доли тех вещей, что сотворил ваш Бог на многих планетах. Я видел уничтожение многих цивилизаций, видел безутешных матерей, сидящих у трупов своих детей, видел столько крови, сколько вам и не снилось. На то, чтобы добраться сюда, мне понадобились несколько лет поисков, и если кто-то попытается остановить меня сейчас, то он умрёт той же мучительной смертью, что и этот ублюдок.       Усмешка Бутхилла почти касается дрогнувших губ священника. Воротник отпускают, прекратив тот сжимать металлическими пальцами, ведут ладонь ниже и, подцепив крест, висящий на чужой шее, слегка его приподнимают, позволяя мужчине рассмотреть «украшение», как следует.       Оскорбительный знак веры, тянущий людей на самое дно и лишающий любого проблеска света. Позор, который фанатики покорно несут через всю свою жизнь, убеждая себя в правильности собственных взглядов и выборов. И Бутхилл более чем уверен в том, что этот самый знак является не более, чем искажением веры священника. Такой же грязный и неестественный, как и большинство церковных атрибутов вокруг.       Мерзость.       От натяжения тонкая цепочка рвётся. Роняет пару звений на каменный пол, выскальзывает между расслабленных пальцев и падает, исчезая из поля зрения. Аргенти медленно опускает взгляд на вытянутую руку незнакомца. Молчит, позволяя тишине сгуститься в стенах храма, касается одной из ладоней своей шеи, не ощущая на ней украшения, что всё это время тяжёлым грузом висело на его груди, а после, прикрыв глаза, выдыхает.       Его Божеству это не понравится. Он видит всё, что происходит сейчас, и дозволять такое своеволие слепому агнцу в обязанности священника не входило. Он всегда был мягок, всегда проявлял понимание к провинившимся, всегда дарил им спасение. И своим спокойствием сейчас он ставит под удар не только своё положение, но и безопасность незнакомца тоже. Оставалось лишь пойти по выверенной дороге, показав, насколько их Божество «понимающе» для всех грешников.       — В этот раз я закрою глаза на твою грубость. Суждения, которыми ты оскверняешь свою душу, выстраиваются на незнании сути, и это простительно. Но проявление неуважения к вере, что спасает людей в трудные времена — самое низменное, что ты мог сотворить сейчас в священных стенах храма.       Этот человек вскоре должен умереть. Стать распятым на алтаре, подобно зарезанному ягнёнку. Он будет истекать кровью, смотреть остекленевшим взглядом на Аргенти и медленно остывать, пока тот, сдерживая дрожь отринутого прошлого в руках, будет аккуратно вскрывать чужую грудную клетку и распахивать метафорические ангельские крылья, костями торчащие из ледяного застывшего тела. Окровавленное сердце в его руках будет ещё таким горячим, словно его обладатель просто уснул, доверив свою жизнь другому.       Мужчина смаргивает возникшую пелену в глазах. Неожиданно кладёт ладонь на чужую грудь, ощутимо давит, проверяя сердцебиение, но, ничего не ощутив, замирает. Смотрит непонимающе на свою руку, комкает рясу бледными пальцами и наклоняется ближе к лицу Бутхилла, тихо спрашивая:       — Кто ты такой? — в теле под ним нет никакой человеческой мягкости. Странная твёрдость под одеждой настораживает, а отсутствие какого-либо исходящего тепла заставляет мысли лихорадочно перемешиваться в голове, омрачая мягкость хризолитового взгляда. Являлся ли агнец под ним живым? Был ли он человеком? Или же происходил лишь из его подобия, созданным рукой другого?       Мужчина хрипло хмыкает. Хватает священника за запястье, отводя его руку в сторону, садится на алтаре, наконец, отталкивая Аргенти от себя и, стряхнув с серых рукавов налипший воск, встаёт. Он уже привлёк лишнего внимания, а факт того, что этот человек что-то заподозрил, положительного в ситуацию ничего не приносил. Нужно было выбираться отсюда, вот только с пустыми руками он никуда не уйдёт.       — Отведи меня к своему Богу, и, обещаю, что я оставлю тебя в живых. Возможно, даже смогу убедить тебя в том, что эта вера — последнее, за что тебе нужно цепляться. — Мне не нужно спасение от того, кто был рядом со мной всю жизнь, — священник пристально смотрит на вставшего человека, позволяет, наконец, своим губам искривиться, а после, подняв взгляд на утончённое лицо статуи, добавляет тише:       — Ты встретишься с нашим Богом в конце этой недели, ведь Он удостоил тебя чести стать следующей жертвой во славу Его. До тех пор ты останешься при храме. Мои послушники будут следить за каждым твоим шагом и, если заметят повод для беспокойства, тут же доложат мне. Сейчас же ты можешь чувствовать себя, как дома. Мы со всей своей гостеприимностью примем тебя, — Аргенти отворачивается. Делает несколько шагов в сторону узкого коридора, останавливается на мгновение и, повернув голову к мужчине, спрашивает:       — Как мне к тебе обращаться, агнец?       — Бутхилл, — слышится спокойное из-за спины. Священник чуть кивает в ответ, отворачиваясь обратно, лёгким жестом ладони зовёт мужчину за собой и скрывается в веренице коридоров с многочисленными дверями, — куда мы идём?       — Мне необходимо показать тебе комнату, в которой ты будешь жить эти семь дней.       Рейнджер недоверчиво хмыкает в ответ. Окидывает взглядом мрачный свод потолка, слегка хмурится, а после, цыкнув, отвечает, позволяя лёгкому напряжению, смешанному со смешком, слететь с языка:       — Я бы предпочёл держать тебя в поле своего зрения на случай, если ты решишь устроить это жертвоприношение раньше, – серебро обжигает холодом между лопаток, отчего священник лишь выдыхает. Качает головой, останавливаясь напротив своей двери, медленно поворачивает металлическую ручку и, отворив комнату, проходит внутрь. Из шкафа достаёт старый матрас со сменным постельным бельём, раскладывает комплект у дальней стены и, кивнув в сторону своей кровати, достаёт из ящика тумбы книгу.       Он обещал, что храм покажет всё своё гостеприимство этому агнцу. Значит, так тому и быть.       — Можешь занять мою кровать, Бутхилл. Если волнуешься за собственную безопасность, то лучше держать источник возможного её нарушения на виду, не так ли?       Его собеседник вновь неопределённо хмыкает. Стаскивает рясу, обнажая металлический корпус своего тела, кидает одежду на пол, подобно тряпке, а сам опускается на постель, изучающе рассматривая комнату.       Задержавшись взглядом на интересной конструкции чужого тела, Аргенти запоздало понимает, что сорванный крест так и остался лежать перед алтарём на полу.