Мои демоны — твои

Несущее в себе честность

Song: Perotinus: Beata viscera — Mikk Uleoja, Tõnis Kaumann, Vox Clamantis

      — Что с тем фанатиком, которого я оставил в доме?       — Послушника Иоана освободили ещё вчера. Мне отрадно слышать, что ты заботишься о ближних своих, Бутхилл.       — А моя одежда?       — Уже лежит в шкафу.       Первый день начался с расспросов. И пусть Аргенти читал книгу до этого, в скором времени ту пришлось отложить в сторону — сосредоточиться на тексте было невозможно. Глаза цвета свежей скошенной травы поднимаются на собеседника. Священник рассматривает немного заспанное лицо, оглаживает зрачком спутанные волосы, и, встав, отходит к прикроватной тумбе, достав из ящика расчёску. Та опускается на колени Бутхилла, после чего мужчина, перевязав алые пряди чёрной лентой, убирает книгу на место.       Деление личной комнаты с кем-то было слишком непривычным. Даже в далёком прошлом ему приходилось жить отдельно со всеми, воспитывая в себе привязанность к одиночеству. Сейчас же эта привязанность была нарушена, оставляя за собой след в виде бессонной ночи, на протяжении которой священник, лёжа в своей постели, беззастенчиво рассматривал нарушителя собственного спокойствия, что мирно сопел на его кровати, не ощущая чужого взгляда.       Бутхилл действительно дышал. Его грудная клетка размеренно поднималась, наполняя тело кислородом, и так же опускалась на сиплом выдохе. Если Бутхилл дышал, значит, он был вполне живым человеком. Возможно, с болевыми ощущениями, своими вкусовыми предпочтениями и интересами. Хотя, исходя из вчерашнего диалога, Аргенти для себя вычленил лишь один чужой интерес: убить Божество ради мести за собственную семью. Священник тогда никак не стал порицать это желание, но и положительно не высказался — эти мысли должны были пройти несколько стадий переработки, прежде чем мужчина сможет прийти к определённым выводам. Но для этих выводов не хватало ещё деталей, о которых тот узнает позже, при более подходящей времени и месту обстановке.

Хотя слова о гибели стольких невинных жизней смогли задеть ту струну в сердце, которую он считал

уже давно утерянной.

      — Долго на меня смотреть собираешься?       Аргенти вздрагивает, резко вынырнув из собственных мыслей. Утро давно наступило, и за всеми своими сборами он даже не заметил, как Бутхилл проснулся. Поэтому сейчас смотрит на агнца несколько рассеянно, качает головой и, выдохнув, оправляет рясу на плечах, произнося:       — Через десять минут начнётся завтрак, а после — месса. Если у тебя появится желание послушать, то можешь присоединиться. Или же я попрошу кого-нибудь из своих послушников показать тебе храм и прилегающий к нему двор.       — Я не собираюсь здесь потом оставаться, так что мне это ни к чему, — слышится несколько холодное с чужой стороны, — и мессу я послушаю, — добавляет после, немного подумав.       Бутхиллу нужно больше информации. Ему необходимо было знать, что заставляет людей следовать этому Божеству, что заставляет их верить в Него и искать поддержки. Искать той пресловутой любви, о которой не говорил разве что только самый ленивый. Ибо Бутхилл не понимал такого рвения совершенно. Не понимал этой слепоты и не понимал этой лишённой смысла веры.       Священник мягко улыбается в ответ. Забирает расчёску из чужих рук, когда волосы собеседника принимают опрятный вид, и кладёт её обратно в ящик. Отходит после к двери и, осторожно потянув за ручку, приглашающе делает шаг в сторону, зовя мужчину за собой.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

      — Да пребудет мир на этой земле под взглядом Твоим, да обретёт смирение в душе каждый агнец Твой и да пребудет покой с теми, кто уже ушёл от нас, — тихое чтение разносится по залу. Аргенти плавно касается разбавленного в чаше ихора, ведёт искрящимся золотом по своим щекам и смотрит неотрывно на возвышающуюся статую. Тихое дыхание присутствующих и теплота зажжённых свеч настраивали на нужный лад, отвлекая от любых посторонних мыслей, — да будет слово Твоё для нас истинно так же, как правда касается истиной сердец наших.       В одну из рук берётся заранее приготовленный серебряный кинжал. Его лезвие касается ладони, лопает кожу под остриём и заставляет алую кровь сочиться из раны, капая на алтарь. Священник, при этом, ни на секунду не сбивается с ровности собственного тона, продолжает размеренно читать молитву и касается окровавленной ладонью пламени фитилей, заставляя те шипеть и трещать.       — Наша кровь едина с Тобой так же, как наши мысли и вера. Мы вверяем себя в руки Твои и отдаём любовь столь же ответную, какую Ты даёшь нам. Израненная рука погружается в чашу. Багрянец смешивается с золотом, полностью в нём растворяется, пожираемый божественной кровью, и лишь после Аргенти вновь поднимает ладонь из омута, после касаясь её губами. Невидимая печать, закрепляющая искренние намерения молитвы. Стоящие на коленях люди эхом повторяют заученные слова, склоняют головы перед алтарём и просят о прощении всех когда-то совершённых ими грехов. По очереди подходят к священнику, припадают губами к полам его одежд, смотрят со слепой верой в ответ на мягкость взгляда и покидают зал один за другим. До тех пор, пока в нём не остаётся лишь Бутхилл, на лице которого застыла единственная эмоция: дикость. Это слово читалось в его взгляде, прослеживалось в каждом напряжённом движении. И сжимало сердце в груди последующим шипящим:       — И это та вера, которую вы возвышаете?       — Это та вера, что даёт нам защиту, — Аргенти отвечает спокойно. Откладывает кинжал на приготовленную алую подушку у алтаря, прячет ладонь, истекающую кровью, в длинном рукаве и неспешно поднимает чашу, неся её в заднюю комнату, — наш Бог присматривает за нами. Это малая плата, что мы способны дать взамен.       Священный сосуд ставится на полку. В следующую же секунду Аргенти хватают за плечо, разворачивая к себе. Спокойный хризолит встречается с пышущим злобой серебром, и от такого контраста внутри что-то ощутимо щёлкает, ворочая прошлое.       — В пекло Богов, если в ответ на твою веру и любовь они требуют кровавой дани, — Бутхилл достаточно резко хватает чужое запястье и поднимает выше, показывая мужчине порез, — вера не должна строиться на самоистязании. Подумай о себе хотя бы один раз. Нужен ли ты будешь своему Богу, когда станешь немощным калекой во время ритуала, для которого понадобится ещё бо́льшая плата?       Священник молчит. Смотрит на обречённого на смерть агнца перед собой, разматывает клубок спутавшихся мыслей в голове и в какой-то момент опускает взгляд. Он давно отринул своё прошлое и, вместе с ним, отрезал любые эмоциональные привязанности к событиям. Только от всплывших в памяти картин снова становится дурно. Как тогда, когда ему было всего пятнадцать. Когда его Бог потребовал платой жизнь женщины, что приютила его и растила после смерти родителей. Он убеждал себя, что совершённый им поступок тогда был правильным, но теперь, обдумывая услышанные ранее слова, впервые позволяет себе усомниться.       Был ли из этой темноты хоть какой-то выход, что приведёт его к свету?       Молча наблюдая за тем, как агнец накладывает повязку на раненную руку, Аргенти запоздало понимает, что в его душе зародилось зерно перемен. Только вслух он об этом не скажет — лишь благодарно коснётся чужой макушки и пригладит непослушные волосы, смутно напоминая Бутхиллу его отца.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

      Пальцы бездумно перебирают страницы. Аргенти невидящим взглядом смотрит в раскрытую священную книгу перед собой, пока его мысли занимало совсем далёкое от нынешнего. Насколько же он легковерен, если начал сомневаться? Насколько же он был предан своему Богу, если мнение чужака заставило его заново пересматривать собственные взгляды? Воспоминания вновь и вновь возвращались к времени обучения, к заучиванию молитв под внимательным взглядом Виктора, щелчкам розог за ошибки и голодовке в качестве наказания. Если бы он понял тогда, к чему всё вело, то...       — Помнишь, ты спрашивал меня, кто я такой? — в реальность его вновь возвращает тот же голос, что и вчера. Ситуация повторяется, как в самый первый день пребывания Бутхилла в храме.       — Помню, — священник чуть кивает и осторожно закрывает книгу, так и не сдвинувшись ни на дюйм в её прочтении, — хочешь поделиться со мной этим знанием?       Человек, сидящий перед ним, издаёт уже привычный смешок. Он медленно снимает куртку, обнажая ледяную сталь, опускается напротив Аргенти и, прищурившись, подхватывает его ладонь, прижимая ту к металлическому корпусу груди. Под подушечками пальцев неожиданно прошлась вибрация, заставляя священника замереть.       Сердце?       Кончики ногтей чуть царапают поверхность. Задевают небольшую кнопку на солнечном сплетении, позволяя открыться небольшому отделению, а после тут же замирают, более не двигаясь. Аргенти поднимает взгляд на лицо Бутхилла, словно спрашивая разрешение, а тот, будто читая его насквозь, лишь медленно тянет за металлическую пластину, показывая размеренно бьющийся орган. Только цвет его неестественный: ярко-голубой, морскими отливами бросающий свет на глубину сложных механизмов. Священник непроизвольно двигается ближе, склоняется, слушая звук жизни перед собой, и заворожённо смотрит, как через тонкие прозрачные трубки перекачивается кровь.       — Я никогда не видел ничего прекраснее этого, — срывается с губ неосознанно. Алые пряди прячут помутнённое восхищение во взгляде, разгоревшееся от вида этого живого искусственного сердца, а ладонь, не стянутая бинтами, безвольно тянется вперёд, аккуратно касаясь обжигающе тёплого механизма подушечками пальцев. Бутхилл тут же напрягается, с шумом выдыхая через нос, пока мужчина перед ним с благоговением прижимается щекой к чужому плечу. Закрывает глаза, оглаживая жизнь в собственных руках, чуть трётся щекой о холодный металл и растягивает улыбку на бледных губах, — оно такое живое. Откликается на любое прикосновение моих рук. Ты чувствуешь?       Хризолиты поднимаются на бледное лицо собеседника. Мужчина перед ним хранит молчание, не двигаясь, затем еле-заметно кивает и кладёт ладонь на чужое запястье, сжимая. Просит отпустить. И Аргенти, повинуясь, медленно отстраняет руку, только сейчас замечая, как та подрагивает от переизбытка эмоций.       Когда-то он уже держал сердце в своих руках. И сейчас словно сделал это впервые.       Во рту снова появился навязчивый вкус крови. Такой яркий и отчётливый, что Аргенти чуть ли не выворачивает, заставляя отодвинуться в сторону. Пока Бутхилл закрывал пластину обратно и возвращал одежду на своё тело, священник пытался взять лихорадочно всплывшее воспоминание под собственный контроль. Глотал сбившееся дыхание, сверлил взглядом пламя свечей у небольшого алтаря и молчал. Молчал даже тогда, когда его вынужденный сосед по комнате пощёлкал пальцами перед его лицом, пытаясь вернуть мужчину хоть в какое-то подобие сознания.       А тот захлёбывался. Захлёбывался плачем от острой боли в свои тринадцать, захлёбывался злостью в четырнадцать и давился кровью в пятнадцать. Его дрожащие бледные руки окрашивались в алый, лёгкие забивались запахом горькой острой гари, а глаза жгло жаром пламени. Его уши закладывал шум волн, на которые он смотрел в восемнадцать, а сознание застилало первым жертвоприношением в качестве священника в девятнадцать. Аргенти тонул в этих ярких, тщательно запертых когда-то картинках, и не понимал, почему они вскрыли его череп именно сейчас, именно с этим агнцем. На его руках побывало столько угасших жизней, он держал столько горячей плоти, подобно мяснику, но именно сейчас Бутхилл сорвал тот замок, что запирал все эти эмоции внутри годами.       Впервые за свою жизнь Аргенти задыхался от отчаяния в чужих руках, что в странной попытке успокоить прижали его к себе через пару минут, слушая захлёбывающийся сбивчивый рассказ о том, как тяжело жилось мальчишке, обречённого стать представителем Божества, в стенах храма.       — Ты можешь улететь со мной, когда всё закончится, — тихий голос разрезает сознание, прорываясь, словно сквозь толщу воды, — и начать свою жизнь с чистого листа.

Он не справится один. Просто не справится.

      — Я буду рядом, — впервые за всю свою жизнь Бутхилл берёт ответственность за чью-то судьбу. Возможно, это было лишь из-за того, что он разрушал сейчас жизненные устои человека, благодаря которым тот не сошёл с ума, а, возможно, из-за того, что верующий перед ним оказался обычным сломанным ребёнком, так же лишённого всего, как и галактический рейнджер когда-то.

Его протянутая рука помощи сейчас была подобна острову посреди океана.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

      На третий день они почти не разговаривали. Аргенти вновь вернулся в своё привычное спокойное состояние, словно не было никакого «вчера», разве что непроизвольно начал избегать мужчину, стремясь остаться наедине с собой. А тот не пробовал его искать — давал возможность пережить всё самостоятельно. Священнику требовалось время, и Бутхилл это прекрасно понимал, предпочтя не влезать. Сейчас его помощь не требовалось, со смятением внутри себя мог справиться лишь Аргенти.       И каково же было его удивление, когда вечером того же дня хозяин комнаты, вернувшись, передал ему сложенный вдвое лист, на котором ровным почерком было нацарапано:

«Я не желаю, чтобы ты стал следующим ягнёнком, обречённым на смерть.»

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

      Его вера искаженная, покалеченная. Она порочная и грязная, неестественная и лишённая любого света. Его вера уподоблена его же Божеству, и Аргенти, оскверненный ею же, лишь слепо следует дальше по дороге из черного песка, погружаясь все глубже в пучины собственного отчаяния. Он не находит выхода, не находит хотя бы лёгкого намёка на него, а вокруг лишь сплошная темнота, наполненная шепчущими душами умерших.

«Мы хотели спасения» — завывают они.

«Мы доверяли тебе» — всхлипывают над ухом они.

«Но смерть не принесла нам обещанного тобой успокоения» — хором кричали они.

      Аргенти старается не слушать. Шепчет под нос молитвы, ускоряет шаг и вязнет в песке под ногами, спотыкаясь. Его окровавленные ладони ещё сильнее царапаются об острые песчинки, а в души над головой завывают всё громче. Они кричат, ревут, смеются, указывают на него пальцем, и кружат, кружат, образовывая плотное кольцо, из которого нет выхода. Священник беспомощно цепляется пальцами за землю под собой, пытаясь ползти, умоляет своего Бога прекратить эти страдания, но все его мольбы никогда не были слышны — Он их игнорировал, не обращая своего взора на принадлежащего Ему агнца.

«Твой Бог предал тебя!» — заливались хохотом они.

«Твоя вера покинула тебя...» — стонали они.

«Ты потерял своего Бога» — холодно говорили они.

«Тебе никто не поможет! Никто не поможет! Никто не поможет!» — единогласно изрекали они.

      Взгляд поднимается на такое же чёрное небо. Аргенти хрипло дышит, потянувшись к тёмному непроницаемому полотну, беззвучно шевелит губами и роняет в песок кровавые слёзы. Шум в ушах становится громче.       Внезапно над головой загорается яркая звезда. Затем ещё одна, и ещё, раскрашивая россыпью небосвод. Тьма вокруг рассеивается, отгоняя заблудшие души от священника, и свет тянется к нему, даруя долгожданное спасение.       Проснувшись, Аргенти снова осознаёт себя в чужих руках. Те крепко держат его за плечи, не давая задыхаться в панике, а тихий спокойный голос помогает постепенно успокоиться после кошмарного сна. Священник делает медленные вдохи по команде и такие же выдохи, позволяя Бутхиллу контролировать весь процесс, прикрывает тяжёлые веки и, прижавшись лбом к металлической прохладе, снова засыпает.

Ныне небо в его снах было наполнено светилами.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

      — Осталось два дня, — галактический рейнджер тихо хмыкает, смотря в спину Аргенти. Тот снова склонился над алтарём, но в этот раз не для возгорания свечей — он методично счищал застывший на камне воск, явно лишь ища повод занять чем-нибудь свои руки. Его спина напряжена, а в движениях намного откровеннее виднеется нервозность. В последнее время священник всё чаще показывал другую сторону себя, не прячась за мягкостью улыбок и снисходительностью во взгляде. Он позволяет Бутхиллу видеть больше, чем тому позволено, и рейнджер идёт навстречу, оказывая доверие в равной степени. Пока от святого Отца не исходило опасности, держать себя в вечном контроле не имело никакого смысла.       — Два дня до исполнения твоей цели, не так ли? — Аргенти с лёгким нажимом счищает кистью воск в углах, — приготовления уже завершены. Я слышу, как Бог с каждым днём становится нетерпеливее, никогда ранее жертвоприношение не было для него столь волнительным, как сейчас.       Носок обуви случайно задевает лежащий у алтаря крест. Священник опускает взгляд вниз, ненадолго застывая, после осторожно наклоняется и, зацепив знак веры пальцами, аккуратно поднимает тот за тонкую цепочку, рассматривая.       Он и забыл про него. Слишком многое произошло за эти пять дней, слишком многое пришлось пересмотреть в собственных взглядах. И более Аргенти не ощущает никакой привязанности к предмету, что держал в своих руках. И это даровало... облегчение.       Крест лёгким движением руки ложится на алтарь. Там он и остаётся, когда мужчина, закончив, отходит, поворачиваясь к статуе спиной.       — Вашего Бога ждёт приятный сюрприз, когда всё пойдёт не по плану, — Бутхилл тихо хмыкает, поднимаясь с лавки. В его глазах лёгким огоньком вспыхивает предвкушение, от которого Аргенти отводит взгляд в сторону, предпринимая нелепую попытку скрыться от скорого будущего. Он не был уверен в том, что не станет влезать в происходящее в случае опасности. Как и не был уверен в том, что одобряет осознанный риск со стороны Бутхилла — ставить на кон чужую жизнь было выше его сил.       — Тебе нужно быть осторожнее в собственных высказываниях, – священник недовольно качает головой и бросает взгляд в сторону группы послушников, следующих на задний двор для уборки территории, — не стоит давать им лишнего повода для слежки и обсуждений. Это так же может насторожить и Его.       Аргенти тихо выдыхает, ощущая острый взгляд статуи между собственных лопаток. Прижимает сжатую ладонь ко рту, касаясь губами сложенных пальцев, прикрывает глаза на пару мгновений и, шепнув одну из заученных строк молитвы ради собственного успокоения, подхватывает инструменты, оставленные на лавке. Бутхилл наблюдает за этим молча, изучая чужую реакцию, оглаживает взглядом напряженные плечи и, склонив голову к плечу, спрашивает:       — Нервничаешь?       Это было слишком очевидно. Любой другой, кто видел Аргенти лишь во время месс или приёмов пищи, не заметил бы в священнике ничего из того, что могло бы насторожить. Вот только рейнджер, делящий с ним комнату уже который день, постоянно находящийся подле и не выпускающий мужчину из-под собственного взгляда, успел изучить все реакции вдоль и поперёк — давняя привычка и приобретённый полезный навык, который особенно помогал сейчас.       — Да, — он менялся. Менялся достаточно сильно и быстро, отвернувшись от собственной веры. И если раньше лишь она помогала ему двигаться вперёд, то сейчас у священника появились собственные крылья, помогающие ему тянуться к небу. Туда, где пахнет свежестью недоступная ранее свобода. Туда, где он когда-то был счастлив, ещё не зная ни ужасов войны, ни безумия поклонений и религиозности.       Аргенти лишь оставалось надеяться, что эти крылья не истлеют на солнце, как только его собственное небесное светило исчезнет.       — У меня есть план,—его пытаются успокоить. Подбадривающе сжимают плечо холодными пальцами, забирают из рук инструменты и, перехватив небольшой ящик поудобнее, направляются в подсобку под лестницей, – скоро всё закончится.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

      Хризолиты неотрывно смотрят на горящую свечу, стоящую на столе. Аргенти чуть отклоняет голову в сторону холодной ладони, лежащей на его макушке, разматывает бинты на своей руке и, отложив лоскуты в сторону, достаточно тихо произносит:       — До недавнего времени я не помнил, кем являлся когда-то. Не помнил, что меня интересовало, не помнил, как выглядела моя мать и как вёл себя мой отец. Пока здесь не появился ты, — подушечки пальцев ловят стекающую каплю воска. Вздрагивают от обжигающего жара, комкают почти мгновенно застывшее вещество и аккуратно убирают получившийся шарик на небольшое блюдце. Священник молчит какое-то время, слушая треск фитиля, отвлекается на медленное дыхание за спиной, а после, выдохнув, продолжает:       — Я вспомнил, как была прекрасная моя жизнь до войны. Вспомнил, как улыбалась мама, вспомнил её рисунки. Как отец по выходным приносил что-то сладкое, а по понедельникам брал меня с собой на работу. Я часто играл во дворе нашего дома с другими детьми, и понятия не имел, что через пару лет моя семья так просто исчезнет, а все мои друзья будут объявлены пропавшими без вести. Отца забрали на войну сразу. Он обещал вернуться, но с тех пор я его больше не видел. Мать умерла от горя через несколько месяцев. Однажды утром я принёс ей завтрак в постель, но она так и не открыла глаза. Мне было совсем мало лет, поэтому единственное, что занимало мои мысли тогда — это то, что она просто заболела и отсыпается, восстанавливаясь. Через... месяц в наш дом пришли люди, — пальцы вновь ловят воск, отвлекая Аргенти на очередную мимолётную боль, и Бутхилл не останавливает его руку, давая возможность брать паузы во время достаточно тяжёлого рассказа. Лишь позволил себе сместить ладонь с макушки на плечо священника и слегка его сжать.       — Они нашли меня с гниющим трупом матери в руках и забрали с почти разрушенной планеты. До моего тринадцатилетия я воспитывался так же, как любой другой ребёнок. А после Виктор пришёл ко мне в комнату и сказал, что я был избран Божеством в качестве Его представителя. Ты можешь представить, какое волнение испытывал мальчишка, когда ему сказали об этом? Я был безумно счастлив. Меня растили на рассказах о великих подвигах Бога, о том, насколько Он великодушен и добр ко всем нам, как Он спас меня тогда и согрел своей любовью, позволив обрести новый дом. Поэтому я дал своё согласие на дальнейшую мою подготовку.       Свеча двигается в сторону. Священник вновь замолкает, прокручивая в голове давние сцены, переплетает пальцы и упирается подбородком в получившийся замок, собираясь с мыслями. Он совершенно не понимал, зачем вообще начал этот разговор именно с Бутхиллом, но... Хотелось выговориться. Хотя бы сейчас.       — На моё обучение были потрачены года. Я заучивал молитвы, проводил вместе с Виктором обряды, соблюдал посты и не спал по ночам из-за начавшихся кошмаров. Моё Божество приходило ко мне во снах, когда разум не тревожили картины прошлого, Оно показывало мне райские сады, увлекало своими рассказами о прекрасном будущем, в котором не будет никакой боли, и наказывал терпеть сейчас, ведь благодаря терпению моя душа становилась сильнее. По окончанию подготовки я должен был стать идеальным сосудом для Него. Обучение с каждым месяцем становилось труднее, иногда я не успевал выучить материал, и тогда Виктор назначал наказания. Розги, голодовка на три дня, стояние под палящим солнцем и одиночество в закрытом подвале. Несколько раз я был на грани смерти, но всегда чудом выживал. Верил, что мне помогает мой Бог, и продолжал идти вперёд лишь ради Него. Для меня наше Божество было единственным лучом света среди бесконечной темноты. До тех пор, пока от Него не поступил наказ. Я должен был провести обряд жертвоприношения, ягнёнком которого являлась Элеонора – женщина, что являлась женой Виктора. Мне было страшно. Но она казалась такой счастливой в тот день, когда ей сообщили о скорой смерти, что мне... Я думал, что всё в порядке. Что так и должно быть, — Аргенти сдавленно выдыхает, медленно закрывая глаза, — она умерла от моей руки через неделю после того случая. Меня заставили вскрыть её грудную клетку и вырезать сердце, съев его часть после. После этого я не мог смотреть на мясо — меня сразу тошнило. Следующим в списке Божества был Виктор — последнее испытание, что должно было поставить точку в моём обучении. Я должен был отрезать от себя любые привязанности к миру и слиться с Богом, став с Ним одним целым. Иногда мне до сих пор снится горящий дом и его громкие крики.       — Что было после? — Бутхилл неспешно двигает второй стул к священнику и садится рядом, внимательно смотря. Он слушал весь рассказ внимательно, от начала и до конца, и впервые не пытался вставлять каких-либо комментариев по поводу услышанного.       — Мой Бог дал мне желанное забвение, — Аргенти чуть улыбается и, повернув голову, мягко смотрит на рейнджера, — я забыл своё прошлое. Или же просто не хотел его вспоминать. Но после встречи с тобой, всё всплыло наружу. Я потерял собственную веру, ради которой жил, потерял того себя, которому не было больно, и обрёл ужасы прошлого заново. Не думаю, что после всего этого у меня будет шанс на какое-то спасение.       В комнате ненадолго повисает тишина. Священник рассматривает бледное лицо напротив, не убирая улыбки с сухих губ, прижимается щекой к своим переплетённым пальцам и позволяет алым прядям обрамить усталое лицо. Неожиданно Бутхилл скованно усмехается, выдавая такую фразу, от которой Аргенти через силу сдерживает нервный смешок:       — Тогда я буду тем, кто тебя спасёт. Могу даже стать твоим личным Богом, если хочешь. Только верь в мою победу завтра и в решающий момент поддержи, оставшись рядом.       Священник протягивает руку. Коротко треплет мужчину по волосам, вызывая недовольство на чужом лице, снова улыбается и, отведя взгляд к тлеющей свече, совсем тихо отвечает:       — Только если ты не оставишь меня, когда я вновь попытаюсь подняться высоко в небо, — это был последний спокойный день, в который Аргенти вернул собственную человечность.