Вымирающий вид

Арсений не знал, сколько прошло времени. Минут десять? Двадцать? Или вообще час? В лесу время текло иначе: не по будильнику, не по расписанию, а по движению солнца, которое едва различалось сквозь густые кроны деревьев. Арсений пытался считать шаги, но выходило не очень. Парень то и дело сбивался, запинаясь об возникающие из ниоткуда корни. И приходилось начинать заново. Так, здоровая нога, упор на костыль, больная волочится следом. Раз. Здоровая, упор, волочится. Два. Мох пружинил под сапогом, ветки цеплялись за рукава чужой рубахи, а спина Антона маячила впереди как ориентир – единственное, за что можно зацепиться взглядом. Антон так и не обернулся, ни разу. Шёл ровно, привычно огибая корни и низкие ветки, будто лес сам расступался перед ним. Арсений загипнотизировал себя его движениями, потому что думать о том, что творилось внутри, было невыносимо. Злость. Да, это определённо была злость. На Антона: за его крик, за его...правду, за то, что он даже не обернулся, не проверил, идёт ли Арсений вообще. Бросил бы он его, если бы тот упал? Заметил бы? Но под злостью копошилось что-то другое, неудобное, как камешек случайно попавший в сапог. Арсений пытался отогнать это чувство, но оно возвращалось всякий раз, когда он вспоминал лазарет. Запах крови, мертвецов под тканью, слова Антона: "Ни одного. Ноль". И ещё одно. Воспоминание о том, как Антон сделал ему костыль. Криво, неумело, но сделал. Сам, пока Арсений спал. Как это вообще укладывалось в голове? Враг, который винит тебя во всех бедах. Враг, чей народ ты убивал. И он же мальчишка, который строгает для тебя палку, чтобы ты мог ходить. Арсений споткнулся, костыль в очередной раз зацепился за корень. Антон не обернулся. И от этого стало вдруг так обидно, что захотелось сесть прямо на землю и не вставать. Спина впереди замерла так резко, будто налетела на невидимую стену. Арсений по инерции сделал ещё полшага и застыл, повинуясь скорее этому движению, чем прозвучавшему окрику: – Тихо! Антон не обернулся. Он медленно, по-кошачьи, двинулся в сторону одного из кустов, и лук словно сам собой оказался у него в руках. Арсений даже не заметил, когда тот успел его снять. Первая стрела легла на лук, тетива чуть слышно скрипнула, принимая её. Вторую он взял в зубы, крепко зажимая её челюстями, оперением к щеке. Что он услышал? Арсений напряг слух до звона в ушах. Лес шумел как обычно: ветер в кронах, какие-то далёкие стуки, шорох листвы. Ничего необычного. Ничего, что могло бы... Антон сделал осторожный шаг вперёд. И вдруг кусты дрогнули. Островитянин выстрелил мгновенно, тетива звонко хлопнула по предплечью. Стрела с влажным чмоканьем вошла куда-то в почву. А из зарослей, испуганно треща крыльями, выпорхнула крошечная птичка и потоком ушла вверх. Антон выплюнул вторую стрелу в ладонь и разочарованно выдохнул, опуская лук. – Тьфу ты... вот что за день такой?! – Ругнулся островитянин и неожиданно обернулся к Арсению, ткнув в него пальцем. – Из-за тебя всё. – А я-то что сделал? – Вылетело у Арсения раньше, чем он успел подумать. – Слишком много всего... – Ответил Антон. Арсений замотал головой. – Я не знал... это несправедливо... – Промямлил он. – Это ты мне говоришь о справедливости? – Проговорил Антон, нахмурив брови. – Какой же ты всё-таки... – А что ты ждёшь? Чтобы я на колени упал, умоляя о прощении? – Продолжил Арсений, и голос его неожиданно дрогнул. – Что хочешь услышать? – Ничего. Ты и так достаточно наговорил. – Тихо произнёс Антон. Он уже развернулся к тропинке, но Арсений схватил его за плечо, заставляя вновь посмотреть на себя. – Нет, я не всё сказал. Пойми, я не пытаюсь оправдаться. Ты...ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую. – Арсений сглотнул. – Ты сам говорил, что считал нас "механизмами", не людьми. Ты всю жизнь был в этом убеждён. А меня всю жизнь учили, что вы...мутанты. Что вы звери. Что вы убиваете просто потому, что такова ваша природа. Я вырос на этом. – И что теперь? Я должен тебе посочувствовать? – Не должен. Я не прошу тебя простить меня. Но, пожалуйста...попытайся хотя бы обдумать то, о чём я говорю. Антон молчал. И в этой тишине Арсений вдруг почувствовал, как в носу защипало. Резко, предательски, ни с того ни с сего. Он часто заморгал, отворачиваясь. – Ты ведь... хороший, ты меня не убил... спас. – Зачем Арсений это сказал? Слова просто вырвались сами, жалкие, неуместные. – Я тебя не спасал. – Голос Антона прозвучал глухо. – Я просто не знал, что с тобой делать. И не буду лгать – я очень об этом сожалею. Нужно было просто оставить тебя там. А я...мало того, что перетащил тебя прямо в поселение, так ещё втянул в это близких... – Ты прав. Но ведь есть решение... – Арсений глубоко вздохнул, набравшись смелости. – Отпусти меня, дай мне возможность вернуться к своим. – Отпустить? – Антон вскинул голову. – Чтобы ты привёл сюда своих? Чтобы рассказал им, где мы, сколько нас, как добраться? – Я бы не стал... – Начал было Арсений, но Антон тут же перебил. – Не стал бы? Ну ты сам то себе веришь? Вопрос повис в воздухе натянутой нитью. Арсений не знал, павда не знал. Если бы он вернулся – что бы сказал отцу? "Соколам"? Аргентору? Смог бы он солгать? Смог бы он предать тех, кто его вырастил? Или выдать тех, кто, вопреки всему, сохранил ему жизнь? – Вот видишь... – Заключил Антон. Он замолчал, глядя куда-то в чащу. А потом вновь заговорил – тихо, будто сам с собой: – Я думал... думал, что ты очнёшься, и всё как-то решится. Или ты умрёшь, и проблема исчезнет. Или сбежишь. Или... не знаю. Но ты очнулся. И теперь я понятия не имею, что с этим делать. Он перевёл взгляд на Арсения: усталый, растерянный, совсем не похожий на того уверенного охотника, который шёл впереди по лесу. – Вечно прятать тебя не выйдет. Рано или поздно всё вскроется. И тогда... я даже представить боюсь, что тогда будет. Арсений слушал его, чувствуя, как внутри что-то медленно, неотвратимо опускается. Не злость, не обида. Что-то другое, тяжёлое, холодное, знакомое. То, о чём он гнал мысли все эти дни. – Тебе и не придётся меня прятать вечно. — Сказал он еле слышно. Антон как-то странно усмехнулся: – Это ты к чему? Угрожаешь? Арсений покачал головой. Угрожать? Нет. Он говорил о другом. О том, что пугало его сильнее всего. О том, что на время удалось заглушить болью, стонами больных в лазарете, криками в лесу. Но сейчас, в этой тишине, оно вернулось. – Хочешь знать почему мы называем вас "мутантами"? – Произнёс он, уткнувшись взглядом в землю. – Мы вас так называем, не потому что вы страшные. А потому что вы живёте здесь, в заражённой зоне. Дышите этим воздухом, пьёте эту воду, едите эту пищу. И не умираете...это из-за мутации. А у нас такой нет... Для нас – это яд. Поэтому мы не можем вести долгие бои на вашей территории. Для этого нужны защитные костюмы...шлем... Антон молчал. – Я здесь трое суток. – Продолжил Арсений, чувствуя, как голос дрожит всё сильнее и сильнее. – Дышу, пью, ем. Мой шлем разбит, защиты нет. И я не знаю, сколько у меня осталось. Может, день. Может, неделя...Тебе не придётся думать, что со мной делать. Этот вопрос решится сам. Он замолчал. В лесу было тихо, только где-то далеко перекликалась птица. А потом из глаз потекло. Горячо, неудержимо. Арсений даже не успел понять, как именно это произошло. Просто стоял и плакал, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, по подбородку, капают на чужую рубаху. — Мне сегодня снилась, как с меня слазит кожа, волосы выпадают... – Выдохнул он. — Это так страшно... Он всхлипнул, утёр нос рукавом, по-детски, некрасиво. – Я всю жизнь старался. Учился, тренировался. Хотел, чтобы отец гордился...Чтобы защищать своих. И для чего? Всё напрасно... Он замолчал, продолжая глядеть в землю. А слёзы всё текли и текли, но говорить больше было нечего. Он и так сказал слишком много. Впервые в жизни – всё, как есть. Абсолютно чужому человеку, практически врагу. Антон смотрел на него. Просто стоял и смотрел. И в глазах у него была какая-то странная, совершенно незнакомая Арсению потерянность. Он открыл рот, закрыл, отвёл взгляд, потёр шею. – Я… – Начал он и осёкся. Снова посмотрел на Арсения, будто не зная, куда деть руки, куда деть себя всего. – Слушай...я соврал тогда, ну про вещи твои. Я их не сжигал...Твой ш-шлем цел...я его спрятал, в сарае, за бочками. Антон перевёл дыхание, шагнул ближе, резко, почти вплотную. – Пошли обратно. Быстрее! Наденешь его, дышать нормально будешь. Давай! – Он протянул руку: неловко, но решительно. – Не поможет...– Хрипло произнёс Арсений. – В смысле? Ты же сам говорил: в этом шлеме вы дышите. Надевай и дыши. Чего ты? Арсений покачал головой. Говорить было трудно, но надо. – Я здесь достаточно долго. Яд уже во мне. Шлем сейчас... он просто не даст вдохнуть ещё. Но то, что внутри, оно никуда не денется. Понимаешь? И заряда в нём надолго не хватит, фильтры не вечные. Антон замер. Рука, протянутая к Арсению, медленно опустилась. Он смотрел на него, не с жалостью, даже уже не с растерянностью, а как-то иначе. Будто вдруг увидел что-то, чего не замечал раньше и глубоко задумался. – Слушай. – Произнёс он медленно. – Вот ты говоришь, умираешь. Яд, мута...ция, всё такое. Но посмотри на себя. Ты выглядишь... лучше. Серьёзно. Вчера ты был такой бледный, еле глаза открывал, говорить не мог толком. А сегодня орёшь на меня, споришь. Разве так умирают? Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Потом добавил тише: – Ты сам сказал, буд-то тебе всю жизнь врали, там про нас, например. Почему про это не могли соврать? Может, нет никакого яда? Может, выдумали, чтобы вы боялись и не совались сюда без своих железных костюмов? Я вот например, вообще никогда не слышал ни про какую отраву. У нас никто об этом не слышал. Слова Антона застряли в голове, и как Арсений ни пытался от них отмахнуться, они возвращались снова и снова. '"Может, нет никакого яда?" Это звучало...глупо. Слишком просто, слишком похоже на ложную надежду. – Какой в этом смысл? – Спросил Арсений размазывая по лицу влагу. — О таком врать... это глупо. Бессмысленно. Антон пожал плечами. – Не знаю. Я вообще многого не понимаю. Но ты мне вот что скажи... – Он помолчал секунду, потом спросил прямо, без насмешки, но жёстко. – Ты что, так хочешь умереть? Арсений вскинул голову. Истерика ещё не отпустила, но голос прозвучал твёрдо: – Нет! Антон кивнул коротко, будто только этого и ждал. – Ну вот. Тогда чего хоронишь себя раньше времени? Попытайся отвлечься. – Он мотнул головой в сторону чащи. – Пойдём лучше дальше, а то я со всеми этими разборками, позабыл зачем мы здесь. И...сопли вытри. Арсений утёр лицо рукавом: грубо, почти зло. Дыхание ещё срывалось, но уже реже, тише. И вместе с тишиной пришло оно. Стыд. Арсений ковылял за этим парнем, который ещё вчера был врагом, и чувствовал, как горят щёки. Как хочется отвернуться, исчезнуть, никогда больше не смотреть в эти зелёные глаза. Он, кадет, "Сокол", сын командира, лучший пилот – рыдал, как девчонка. Жаловался на жизнь. Просил...о чём он вообще просил? Какой же позор. Лес становился всё гуще, всё темнее. Ветки цеплялись за одежду, корни вылезали из земли, будто нарочно, чтобы Арсений споткнулся. Если в первую половину пути Антон ни разу не обернулся, то сейчас он оглядывался чуть ли не через каждый шаг. Быстро, украдкой, будто проверяя: идёт? Не отстал? Не упал? – Почти пришли. – Бросил он через плечо. И правда, через пару минут островитянин остановился, огляделся, шумно выдохнул и сказал куда-то в пространство: – Ну всё. Последняя точка на сегодня. Если и здесь ничего не будет – значит, полный провал. Арсений нахмурился, но спрашивать не стал. Антон уже шагнул в сторону, раздвигая ветки, и скрылся за густым кустарником. Спустя несколько мгновений из зарослей раздался радостный вскрик: – Есть! Я так и знал! И сразу следом какой-то странный писк. Тонкий, возмущённый, совершенно не похожий ни на птицу, ни на зверя, которых Арсений слышал раньше. – Арсений, иди сюда! — Позвал Антон, голос его звучал непривычно оживлённо, почти весело. — Давай, не бойся! Арсений, опираясь на костыль, неуклюже двинулся к кустам. Ветки цеплялись за рукава, но он упрямо продирался вперёд, пока не оказался на небольшой поляне. Антон сидел на корточках, а перед ним, запутавшись в верёвочной петле, отчаянно дёргался... кто-то. Арсений остолбенел. Зверь был довольно крупным, размером с небольшую собаку, не меньше. Шерсть густая, бурая, с рыжеватым отливом на боках и светлым, почти белым брюшком. Задние лапы, длинные, мощные, явно созданные для прыжков, сейчас беспомощно скребли по земле. А уши... уши были длинные, вытянутые, с тёмными кончиками, испуганно прижались к мохнатой голове. Зверь замер на секунду, перестав бороться, и уставился на Арсения. Глаза у него оказались чёрные, блестящие, и совершенно круглые от ужаса. Нос, похожий на маленькую пуговку, часто-часто дёргался, втягивая воздух. А из приоткрытой пасти, где виднелись два крупных передних зуба, вырывался тонкий, жалобный писк. Арсений смотрел, не в силах оторваться. Живой, настоящий, не картинка в книге, не запись на диске, не музейное чучело. – Заяц. – Довольно произнёс Антон, поднимаясь. – Здоровый какой попался. Арсений вздрогнул. Заяц? Он снова посмотрел на зверя. Длинные уши, пушистый комочек хвоста, эти смешные зубы... Да, наверное. Но в книжках они были какими-то... игрушечными. А этот такой здоровый, взъерошенный, и немного нелепый. – И что? – Осторожно спросил Арсений. – Ты его сейчас убьёшь? Антон хмыкнул. – Я? Нет. Он наклонился и ловко, почти бережно освободил заячью лапку от верёвочной петли. Зверёк дёрнулся, но Антон держал крепко, за загривок, не давая сбежать. – У меня знакомая есть. – Пояснил он, поднимаясь и прижимая зверька к груди. – Она зайцев разводит. А мать её портниха, одежду шьёт. Я этого красавца им отнесу, а они мне новые штаны сошьют. Мои-то уже совсем прохудились, смотреть стыдно. Он покосился на Арсения, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. – Тебе, кстати, тоже не мешало бы. А то ходишь в обносках Димкиных, как пугало. Пойдём вместе, когда время будет. Заодно посмотришь, как у нас тут... обмен устроен. Островитянин поднялся на ноги, поудобнее перехватывая зайца. – Ну что пойдём? – Задал он глупый вопрос. Арсений кивнул и двинулся вслед за Антоном, переставляя костыль. Обратно шли той же тропой, но теперь всё было иначе. Антон шагал бодро, прижимая к груди притихшего зайца, и говорил без остановки, взахлёб, будто прорвало плотину. – Тут главное – правильный угол, понимаешь? Если петлю слишком высоко поставишь, он просто под ней пройдёт. А если низко – зацепится не лапой, а мордой, и тогда всё, прощай цельная шкурки. Я раньше постоянно ошибался, пока не наловчился. Вот эту, кстати, позавчера только насторожил – и уже сработала! Арсений ковылял рядом, стараясь не отставать, и слушал. Вернее, пытался слушать. Антон сыпал какими-то "силками", "сторожками", "насторожками?" – словами, которых Арсений никогда не слышал. Островитянин, казалось, вовсе и не ждал ответа, просто говорил: увлечённо, почти радостно. И это поражало. Всего час назад они стояли на этой же тропе и орали друг на друга. О справедливости, о войне, о лжи, в которой оба выросли. Арсений плакал перед ним, выворачивал душу, признавался в том, о чём боялся даже думать. А теперь... теперь Антон хвастался силками. Так, будто ничего не случилось. Будто это нормально – после такого разговора переключиться на заячьи петли и выделку шкур. Заяц в его руках давно затих. Перестал дёргаться, перестал пищать, только уши иногда вздрагивали. То ли понял, что прямо сейчас ему ничего не угрожает, то ли просто смирился. Арсений смотрел на эту картину: Антона, болтающего без умолку, пушистый заячий зад, торчащий из-под локтя, и чувствовал, как внутри что-то медленно, нехотя отпускает. Стоило только завиднеться вдалеке знакомым очертаниям охотничьего домика, как Арсений сам почувствовал что-то странное. Лёгкое, почти забытое. Радость? Нет, скорее облегчение. Он так вымотался за эти несколько часов в лесу, что даже костыль, казалось, стал тяжелым как гиря. Хотелось есть. Хотелось спать. И ещё: почему-то, чтобы этот день наконец закончился. Антон всё ещё что-то рассказывал про петли и приманки, но Арсений уже не слушал. Он просто смотрел на приближающийся дом и думал только о том, как сядет, наконец, вытянет больную ногу и закроет глаза. Хотя бы на минуту.