Цюрих — Лондон — Париж

      Хосок за столиком в «Le Gavroche» ожидал около получаса, а граф появляться совершенно не торопился. Об опоздании или о какой-то чрезвычайной ситуации омега также не предупреждал, а потому вывод напрашивался сам собой — Чона решили немного помучить. В Тэхёне удивительным образом сочетались два чувства: он был бесконечно благодарен за помощь с реставрацией родового замка, однако от этого покорным и на всё согласным не становился. Раз Хосоку нужны не только конкретные уроки по поведению в высшем обществе, но ещё и флирт — эта игра будет идти по правилам омеги. Если задуматься, то вполне справедливо. В конце концов, миллионы Чон переводил на банковский счёт Тэхёна за конкретную услугу, а не за надежду однажды стать любовниками. Был бы Хосок менее благороден, непременно добавил бы в их с графом негласный контракт ещё один пункт, однако это приравняло бы Тэхёна к проститутке, а ею он явно не был и становиться не собирался. Даже ради восьми миллионов евро и родового замка. Идёт уже сорок пятая минута с формального начала ужина, и только сейчас Хосок замечает в другом конце зала официанта, ведущего Тэхёна в сторону нужного столика. Среди тусклых тёмно-зелёных стен и небольших круглых столиков, накрытых белой скатертью, граф в своём брючном костюме с ярко-красным бархатным пиджаком поверх чёрной водолазки не может не привлекать внимание. Похоже, у де Риба явно есть любимый цвет, и, что уж греха таить, подходит он ему невероятно. При этом кричащим этот образ также нельзя назвать. Водолазка и такого же цвета брюки прекрасно оттеняют, создавая приятную глазу гармонию. Излишней тягой к украшениям Тэхён тоже не страдает. Небольшая подвеска на шее и пара тонких колец в цвете «русское золото» — это всё, что на нём есть. Сдержанно и элегантно — настоящий аристократ.       — Bonsoir, excusez-moi, — подойдя к столу, извиняется омега, чего Хосок сегодня уже не ждал. — Я привык в Париже, что если встречу назначают в семь, то ровно в семь меня никто не ждёт, но я ведь теперь имею дело с похожим на немца англичанином, а это совершенно страшная смесь. Но вы ведь не гневаетесь на меня, mon chéri? Даже если бы Чон хотел, едва ли бы он смог на графа взаправду гневаться. Как можно смотреть на этот взгляд с поволокой, на ласковую улыбку и на что-то обижаться? Вот и у Хосока сил на это совершенно не находится.       — Всё в порядке, не берите в голову, я всё равно пока ждал, гадал, что можно заказать. Признаться честно, я не большой эксперт в французской кухне.       — Oh mon Dieu, это никуда не годится! — выражение лица омеги, сидящего напротив Хосока, вновь говорит ярче слов. — Если вы не разбираетесь во французской кухне, то вас ни на один приличный банкет не пригласят. Если хотите окружить себя знатью — нужно разбираться в их еде. — Тэхён даже не вчитывается в меню, сразу подзывает к их столику официанта и начинает диктовать: — Les escargots au beurre persillé, les huîtres, une soupe à l’oignon gratinée, un coq-au-vin et vin blanc. — Хосок не понимает ни слова. Лишь статус заведения с двумя звёздами Мишлен и похвала официанта о превосходном выборе вселяют надежду, что его не отравят.       — Надеюсь, сегодня без лягушачьих лапок, — единственное, что произносит альфа, вызывая у собеседника задорный смех.       — Non, к сожалению, сегодня без des cuisses de grenouille, их здесь не подают. Но пока вы не съедите улиток, я вас из-за стола не выпущу, mon chéri, даже не надейтесь. От одних только слов про улиток Хосоку становится дурно, но виду он не подаёт и стоически держится. Когда же им с Тэхёном приносят бутылку белого вина, альфа понимает, что это может быть его спасением. Запить тошнотворное чувство хорошим алкоголем — и будто ничего и не было.       — За наш плодотворный союз? — предлагает первый тост Хосок, беря наполненный бокал.       — Прекрасный тост, — тут же поддерживает Тэхён и тоже берёт бокал. — Tchin-tchin. — Раздаётся звон, и Чон наконец делает спасительный глоток, помогающий забыть о том, какие кулинарные открытия ему сегодня предстоят.       — Расскажите немного о себе, comte, — отставив бокал обратно на стол, альфа решает, что можно приступать к узнаванию собеседника поближе. — Чем вы занимаетесь в перерывах между помощью страждущим, вроде меня, и зваными вечерами?       — Давайте отставим все эти formalités и перейдём на «ты», — предлагает Тэхён, а Чон тут же согласно кивает, он и сам от «вы» порядком устал. — Наверное, это прозвучит ужасно банально для омеги из моей среды, но я занимаюсь искусством. Помогаю организовывать выставки, консультирую частных коллекционеров. В основном специализируюсь на французском импрессионизме. Я закончил бакалавриат Sorbonne université, магистратура была в Кембридже.       — Не могу не отметить, что ты прекрасно изъясняешься по-английски, пускай и с акцентом.       — Я никогда и не старался побороть французский акцент, я им горжусь и не вижу в нём ничего зазорного. Это совершенно нормальная особенность речи, многие и вовсе считают её даже очаровательной.       — И я в их числе. — Этот краткий лаконичный комплимент пускай и несколько сух, однако улыбку на лице графа всё равно вызывает.       — А что расскажешь о себе? Как ты попал в Швейцарию?       — Я мог бы строить из себя серьёзного человека и начать рассказывать сказки о том, что всегда думал наперёд, но кто в восемнадцать лет так делает? Мой выбор был всего лишь юношеским бунтом. Мой отец — отличный адвокат, и он мечтал, что я тоже стану юристом, даже специально заводил знакомства с профессорами из Оксфорда и Кембриджа. А я решил, что после выпуска из школы стал выдающейся самостоятельной личностью, а для личности, видите ли, унизительно быть чьим-то проектом. Как раз подвернулись грантовые программы, и я поехал на первую попавшуюся. Мне повезло, что это была Швейцария, и что я быстро перестал быть наивным дураком, так что в итоге всё сложилось хорошо. Тогда я на отца страшно обижался, сейчас же понимаю, что он желал только добра. Для других я, может, и личность, а для него — любимый сын. Это разные вещи.       — Прекрасно понимаю, о чём ты говоришь, у меня похожая история с дедушкой. Он у меня всегда был экстравагантным омегой, как какой-нибудь стереотипный француз. При любом удобном случае любил рассказывать, как он в студенчестве бастовал на баррикадах в шестьдесят восьмом, а во время сексуальной революции постоянно вступал в какие-то сомнительные тройственные союзы с нищими поэтами и их музами. Как при этом он в конечном счёте вышел замуж за зажиточного графа — я не знаю. Похоже, ярым коммунистом он был только для своих любовников. И все мои знакомые постоянно им восторгались, повторяли, какой у меня потрясающий дедушка и они хотят такого же. А меня это бесило. Он был только личностью, а я хотел дедушку, подробности бурной молодости которого мне совершенно не обязательно знать. Так что я рад, что мои родители для меня — родители, а я для них — сын. Одной личности в нашей семье хватило.       — Мне всегда казалось, что французы, наоборот, в этом плане раскрепощённые.       — Все обожают забывать, что мы вообще-то католики. Тот факт, что мы научили всех целоваться с языком, не значит, что мы заглядываем друг к другу в постель. О, а вот и наши huîtres. — Хосок оборачивается в сторону, куда смотрит Тэхён, и видит, как к их столику официант несёт поднос с колотым льдом, на котором разместили несколько устриц и лимонные дольки. — Merci, — омега кивает официанту, когда он ставит поднос перед гостями, и последний удаляется, бросив, что скоро подадут остальные блюда. — Итак, huîtres — любимый деликатес богачей, который изначально был пищей нищих рыбаков. Говорят, они улучшают потенцию, однако, если их неправильно на людях есть, то разбираться со своей улучшенной потенцией придётся самостоятельно. Возьми одну и покажи, как с ней поступишь. Что ж, здесь, как считал Хосок, ничего сложного. Устриц ему есть уже доводилось, коллеги из банка как-то раз угощали. Сложно даже представить, в чём тут может быть подвох. В привычной манере альфа берёт одну из уже раскрытых раковин, после поливает устрицу лимонным соком и, поднеся раковину ко рту, аккуратно засасывает моллюска. Вот и весь ритуал, только вот скептичный взгляд де Риба говорит об обратном.       — Для нищего рыбака в самый раз, — изрекает свой вердикт омега. — А для человека, мечтающего стать частью высшего общества — совершенно отвратительно. Тебе вилку для чего принесли? Только сейчас Хосок обращает внимание, что вместе с подносом официант также принёс две небольшие вилки со странными зубчиками: два крайних намного шире того, что посередине. Свою вилку граф берёт в правую руку, а раковину — в левую и приступает к наглядной демонстрации.       — Тебе повезло, что моллюск легко отсоединился от раковины, но чтобы не попасть в неловкое положение, лучше его вначале поддеть, — Тэхён тут же подтверждает слова действиями, аккуратно подцепляя моллюска внизу вилкой, но пока оставляя его в раковине. — Теперь ненадолго прибор откладываем, но про него не забываем. Далее, как ты и сделал, следует полить устрицу лимонным соком. — Теперь омега берёт дольку лимона и аккуратно сбрызгивает устрицу. — И наконец, вновь берём вилку и с её помощью отправляем моллюска в рот, мы же не дикари. Bon appétit. Тэхён съедает свою устрицу, а Хосок старается в точности повторить за омегой. Не хочется думать, сколько ещё аналогичных ошибок он мог совершить на тех немногих приёмах, на которые его всё же с неохотой, но звали. Удивительная природа богачей: имея лишённую забот жизнь, самих себя загонять в жёсткие рамки. Наверное, это можно назвать одним из видов общечеловеческого мазохизма.       — Сколько условностей, — не может удержаться от комментария Хосок.       — Мы пока лишь в самом начале, рано сдаваться. Это был первый раунд. Ещё несколько устриц оказываются съедены, прежде чем к столу подают следующее блюдо. Чон невольно вздрагивает, когда перед ним ставят тарелку с шестью небольшими углублениями, в каждом из которых в масле плавает раковина улитки, начинённая чем-то похожим на смесь чеснока и неких трав. Помимо улиток на стол также подают корзину с нарезанным багетом и оставляют новые приборы, на этот раз вилку с двумя длинными зубчиками и щипцы с круглыми концами. Последние, наверное, чтобы можно было сразу после дегустации прищемить себе язык, да и вырвать с корнем.       — Не смотри так, mon chéri, это очень вкусно, — граф старается приободрить, однако Хосок приободряться не слишком настроен. — Здесь не буду тебя мучить и сразу покажу, как есть escargots au beurre persillé правильно. Для начала возьми щипцы и ими зажми одну из улиток, чтобы было удобно достать мясо из раковины. — Тэхён сам выполняет описанные действия и с лёгкостью захватывает щипцами одну из улиток, а вот альфе приходится помучиться: раковина постоянно выскальзывает, и её обитательница даже после смерти явно не собирается быть съеденной. — Ты такой забавный, когда пытаешься воевать с этой бедняжкой, — омега смеётся, и любой на месте Чона мог бы обидеться, однако альфа прекрасно осознаёт, что, должно быть, действительно выглядит со стороны смехотворно. В конечном итоге захватить раковину ему всё же удаётся. — Très bien, а теперь вилкой аккуратно достань мясо из раковины, но будь осторожен, не испачкайся, там много масла. Хосок делает, как ему велят, и с мясом у него возникает куда меньше проблем, чем с раковиной. Оно легко поддаётся, и вот перед взором оказывается сморщенный тёмный кусочек, залитый чесночным маслом. Так даже и не скажешь, что у этого нечто когда-то были глаза на усиках, и оно ползало по земле. Впрочем, раковины служат красноречивым напоминанием об этом, и альфа несколько медлит, прежде чем отправить кусок в рот. Однако довольный вид Тэхёна, который блюдом явно наслаждается, вселяет некоторую уверенность, и Чон всё же решается улитку проглотить. Он ожидал разного рода кошмаров, но что мясо окажется по вкусу чем-то похожим на курицу — точно не ждал. Обычная самая курица с травами и чесноком. А он боялся.       — Теперь нужно взять кусочек хлеба и обмакнуть в оставшееся масло, — произносит граф, убедившись, что ученик тоже проглотил мясо. — Разве это не божественно, mon chéri? Как бы нутро Хосока этому ни противилось, однако отрицать бесполезно: это действительно оказалось вкусно. Остаётся лишь надеяться, что это было самое страшное испытание за сегодняшний вечер и дальше ждёт что-то более приятное на вид.       — Божественно, но предлагаю в следующий раз английский ресторан.       — Ты прямо сейчас задел мои патриотические чувства, но за восемь миллионов я согласен тебя простить, так уж и быть.       — Кстати, о патриотических чувствах, — Хосок не уверен, стоит ли поднимать эту тему, а потому несколько колеблется, прежде чем продолжить: — Ты надолго в Лондоне?       — Не знаю, а ты?       — Тоже не знаю, — не лукавит альфа. — Я сам попросил о переводе в Англию, чтобы курировать открытие нового филиала, но начальство всегда может затребовать меня обратно в Цюрих.       — У меня ещё остались дела с несколькими выставками, теперь появились ещё и наши уроки, так что думаю, пробыть здесь мне придётся не слишком долго. Pour être honnête, я скучаю по Парижу, там мой дом. За те два года, что я прожил в Англии, пока учился, я понял, что для меня нет лучше места на свете, чем Франция, и я бы никогда не согласился на переезд, если только ездить куда-то по делам, как сейчас.       — На выставках, которые ты курируешь, можно побывать? Я давно не был в галереях и заинтригован.       — Oui, bien sûr! — Невозможно не заметить искреннюю радость, появившуюся в глазах графа, который, похоже, искренне обожает своё дело. — Сейчас готовится к открытию выставка в галерее Курто, один мой знакомый-коллекционер решил привезти своё собрание полотен Дега, я помогаю с организацией. На открытие приглашены многие знатные особы, это прекрасная возможность для тебя немного pratiquer. Я могу достать для тебя приглашение.       — Я обязательно приду. Пока они разговаривают о выставке, к их столу вновь подходит официант и меняет улиток на небольшую порцию традиционного французского лукового супа. Это блюдо — первое, которое вызывавает в альфе неподдельный энтузиазм не только своим прекрасным запахом говяжьего бульона с карамелизированным луком, но ещё и манящей сырной корочкой. В такие моменты сознанием Чона полностью завладевает ставшая практически родной Швейцария.       — Тут, надеюсь, ничего сложного не будет, так ведь? — уточняет Хосок, пока не решаясь приступить к трапезе до объяснений своего учителя.       — Всё верно, с корочкой можешь поступать как вздумается: разрезать и отодвинуть к бокам или поддеть вилкой и съесть. Самое главное — элегантно есть сам суп. Ложка всегда должна быть параллельна столу, и это не ты к ней наклоняешься, а она поднимается ко рту. Совершенно ничего сложного. Альфа пристально наблюдает за графом и бесполезно отрицать, что он вновь заворожён этим французом, совсем как при первой встрече. Нет банальнее действия, чем просто есть суп, но Тэхён де Риб умудрялся даже это превращать в искусство. Движения все нежны и неторопливы, взгляд расслаблен, но при этом красоты в этой картине больше, чем у тех, кто мог подолгу репетировать каждый жест перед зеркалом. Возможно, в этом и заключается разница между «быть» аристократом и «притворяться» им. У Тэхёна благородство словно есть в крови, в его природе и самой сути. Это некое особенное самоощущение, какому невозможно научиться даже за восемь миллионов евро.       — У тебя отлично получается, — граф своего ученика хвалит, однако последний сомневается, не является ли это простым знаком вежливости. — Ещё немного и заносчивые английские лорды точно не отличат от своего.       — Отсутствие перстня всё равно будет выдавать.       — Вы, англичане, слишком цепляетесь за столь несущественные вещи. Вы нас не любите. — Хосок хочет возразить, но ему не позволяют и слова сказать: — И не нужно отрицать, знаю, что не любите, впрочем, как и мы вас. Но мы хотя бы ценим человека не за то, кем он родился, а за то, кем он сумел стать. Кем был Бонапарт? Мелкий корсиканский аристократишка. А кем он стал? Императором, в частности, даровавшим моей семье графский титул, а потомки его преданного маршала до сих пор правят Швецией. Мы все — свободные граждане, а свободный гражданин сам вершит свою судьбу. Aux armes, citoyens, formez vos bataillons, — последние слова Тэхён произносит нараспев, и Хосок не может не заслушаться этим мелодичным голосом, который касается слуха и ласкает его будто невесомое пёрышко.       — Швейцарцы в этом плане очень похожи. Люди выдающейся независимости.       — Поэтому ты несколько месяцев отстаивал независимость от столового этикета? И вновь граф смеётся в своей излюбленной манере — откидывая голову слегка назад. Хосока это будто гипнотизирует, и он сам не замечает, как тоже начинает смеяться. В который раз приходится поражаться тому, как граф умеет делать слова, звучащие из чужих уст грубо, самыми очаровательными и забавными. Удивительная мягкость и деликатность, свойственная отнюдь не всем. Завершают ужин петух в вине и ненавязчивые разговоры об искусстве, в котором Хосок ничего не смыслит, но о котором с невероятным жаром умеет рассказывать де Риб. В конце, когда приходит время прощаться, альфа ловит себя на мысли, что совершенно бы этого не хотел. Однако Тэхёну уже было пора возвращаться, да и Чону завтра рано вставать по рабочим вопросам. Миллион евро вновь улетает с банковского счёта альфы с удивительной лёгкостью.

***

      Приглашение Хосок получает на рабочую почту, которая и была указана на визитке, через несколько дней. Запланированные на день открытия дела в спешном порядке переносятся, а из любимого ателье закупается новый костюм. Граф умел выглядеть бесподобно, кажется, не слишком для этого стараясь, а вот Хосоку, дабы соответствовать, приходится приложить усилия. Заодно после работы появляется повод прочесть несколько статей про Дега, чтобы уж совсем дураком не посчитали. Не то чтобы Чон совсем не интересовался искусством и был необразованным, просто никогда не было повода и желания в это сильно углубляться. Альфе по душе больше литература, однако с появлением графа в его жизни появилась мотивация открывать новые грани в собственных увлечениях. И кто сказал, что в тридцать шесть нельзя что-то начать? В назначенный день и час у галереи Курто оказывается небольшое столпотворение журналистов. Из обрывков разговоров Хосок узнаёт, что коллекция, привезённая из Парижа, действительно уникальная, и билеты на выставку распроданы на несколько недель вперёд. Похоже, граф выбрал весьма прибыльную нишу. Поклонников французского импрессионизма оказывается столько, что, разумеется, на реконструкцию родового замка не накопить, но безбедно прожить вполне хватит. Сегодняшнее мероприятие пускай и для сливок лондонского общества, однако в залах оказывается достаточно людно. Прямо не город, а один большой профитроль, до краёв начинённый этими самыми сливками. Хосок рассчитывал, что найти графа будет непросто, но омега проявляет чудеса то ли предчувствия, то ли зрения, и через несколько минут Чон замечает, как к нему приближается знакомая фигура. Де Риб, как и всегда, великолепен. Бежевый брючный костюм с двубортным пиджаком, а под ним лёгкая белая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, открывающая прекрасный вид на кокетливо повязанный на шее шёлковый цветастый платок. Минимум украшений, ненавязчивая укладка и макияж, а Тэхён всё равно умудряется выглядеть ярче, чем многие приглашённые омеги, наверняка потратившие на кропотливые сборы не один час.       — Mon chéri, я так рад тебя видеть, — Тэхён подходит поближе, протягивает правую руку, и Хосок тут же целует тыльную сторону ладони, а после галантно подставляет омеге свой полусогнутый локоть. — Merci, я уже заволновался, что ты не придёшь, ты ведь немного припозднился.       — Вечерние пробки, ничего особенного.       — Главное, что теперь ты здесь, мне не терпится познакомить тебя с моим другом-коллекционером. Он непременно тебе понравится. Я и сам с ним пока не здоровался, его окружили репортёры, так что заодно вместе и поищем. Вместе Тэхён и Хосок неспешно идут по просторным залам, спроектированным для Королевской академии художеств ещё в девятнадцатом веке. Расписные плафоны, паркет из натурального дерева меркнут на фоне полотен, вывешенных на стенах. Постоянную экспозицию из залов убрали, полностью освободив их под временно приехавшие шедевры. На великосветскую публику с полотен взирают французские танцовщики в пачках из струящихся нежных тканей, которые не могут не вызывать восхищение. В одной из статей Хосок вычитал, что Дега любили называть «живописцем танцовщиков», и в этот момент становится понятно, почему. Нужно их действительно боготворить, чтобы изображать с такой грацией и неподдельным обожествлением без малейшего намёка на вульгарность или похоть. Когда художник навязчиво хотел переспать с натурщиком, это всегда бросалось в глаза, оставляя от картины липкое послевкусие. Когда же он им искренне восторгался, восторг невольно передавался и зрителю.       — А вот и Жан, — отвлекая Хосока от картин, Тэхён утягивает альфу в противоположную сторону зала. Присмотревшись к собравшимся, Чон замечает среди них высокого, статного, и что уж скрывать, весьма привлекательного альфу примерно одного с Хосоком возраста. Наверняка омеги млеют и от этих бездонных голубых глаз, и от рыжеватых кудрей, и от носа с небольшой горбинкой, который будто выточен искусным скульптором. Впрочем, не только внешняя привлекательность служит козырем в рукаве коллекционера. Жесты его — мягкие и утончённые, он неотрывно смотрит на собеседников, улыбается им, и едва ли хоть кто-то может выдержать под напором этого истинно французского шарма. Наверное, именно из-за таких выходцев из Франции и появился стереотип о нации превосходных любовников.       — Жан, te voilà, — зовёт знакомого Тэхён, и альфа тут же отвлекается от своих недавних собеседников, полностью переключая внимание на подошедшего графа.       — Тэхён, mon chou, je te cherchais partout. После короткого обмена любезностями, омега оставляет Хосока и подходит к Жану ближе. Чон ожидал, что друзья захотят поболтать, но вместе этого они обнимают друг друга и целуются вначале в правую щёку, а затем в левую. Хосок от увиденного несколько опешил. Неужели эти двое не просто друзья или у французов так завуалированно принято называть друзьями любовников? Невольно Чон вновь присматривается к Жану и понимает, что если этот альфа успел обосноваться у графа в постели, то конкурировать будет явно не просто. Когда с поцелуями заканчивают, Тэхён оборачивается к Хосоку, представляя его Жану. Хосок не может отвести взгляда от ладони незнакомого француза, весьма вальяжно разместившейся у де Риба на талии, пока сам омега обнимает коллекционера за плечи.       — Жан, познакомься, это мой новый знакомый Чон Хосок, он банкир, приехал из Цюриха. Именно для него я просил достать приглашение. Он весьма великодушно вызвался помочь мне с моей проблемой.       — Очень рад знакомству, месье, — с меньшим акцентом, чем у Тэхёна, переходит Жан на английский, а после протягивает Хосоку правую ладонь для рукопожатия. — Тэхён много про вас рассказывал, и я не могу не радоваться, что нашёлся человек, который так добр к моему дорогому другу.       — Рад, что у графа такие прекрасные друзья, — пусть с трудом, но Хосоку всё же удаётся выдавить из себя вежливую улыбку. — Превосходная выставка, месье, ваша коллекция не может не восхищать.       — Спасибо, для меня честь это слышать. Картины долго хранились у меня в Париже, и я демонстрировал их лишь близкому кругу, но Тэхён уговорил организовать полноценную выставку. У этого омеги всегда чудесные идеи.       — Жан, ты меня переоцениваешь, — Тэхён коротко улыбается, а Хосоку даже в этом начинает видеться флирт с Жаном. — Я всего лишь помог всё организовать, это моя работа.       — Нет, mon chou, это ты себя недооцениваешь, — Жан слегка щёлкает омегу по носу, и это на поведение любовников уже не особо похоже. — Но не буду тебя больше похищать у твоего спутника, — после альфа наклоняется к графу и что-то шепчет ему на французском, после чего Тэхён бросает странный взгляд на Хосока. — Хорошего вечера, месье Чон.       — Спасибо, вам тоже. — Лишь когда Тэхён снова возвращается к нему и берёт под руку, Хосок успокаивается. Они продолжают идти вдоль картин, граф рассказывает о каждом полотне, но Чон уже не слушает его с былым интересом. Всё, о чём альфа может сейчас думать — увиденная сцена между Тэхёном и Жаном. Хосоку, разумеется, пока рано заявлять какие-либо права, но от неожиданно возникшей ревности это не избавляет. У него уже начали формироваться на де Риба определённые планы, и отхождение от них не может не раздражать. Пускай это будет ужасно невежливо и бестактно, но если Чон не разберётся с этим сейчас, он не сможет сегодня спокойно уснуть:       — Вы с Жаном, кажется, очень близки, — осторожно старается начать Хосок, когда Тэхён замолкает.       — Да, он тоже учился в Sorbonne, там мы и познакомились, с тех пор и дружим. Он по специальности юрист, но я смог заинтересовать его искусством, и вот, где мы теперь, — омега красноречиво обводит взглядом просторный зал, в его голосе звучит прежняя лёгкость, но от внимания не уходят едва заметно изменившиеся нотки. Неужели граф лукавит?       — Он выглядит как тот тип альф, с которыми омеги в последнюю очередь хотят быть друзьями.       — C'est vrai, он всегда пользовался большим спросом у омег, да и альфы к нему не равнодушны, правда, последним он отвечает категорическим отказом. Но мы с ним познакомились, когда меня отношения совсем не интересовали, а он устал от омег, которые хотели с ним не общаться, а залезть в штаны. На том и сошлись, а когда я в двадцать два созрел для близости и отношений, Жан стал меня в этом плане побаиваться, так что ни о каком романе не может быть и речи.       — И что его пугает? — не понимает Хосок, считающий, что перед де Рибом невозможно устоять.       — Он боится за свою cul. — Красноречивый шлепок по левой ягодице, который получает Чон, даёт ему подсказку, что означает французское «cul». Что ж, такие омеги Хосоку ещё не попадались, и он невольно начинает понимать опасения Жана. Не каждый день на него покушались в столь неожиданных местах. Однако демонстрировать свои смешанные чувства альфа не собирается, а потому решает перевести тему:       — Двадцать два? Мне казалось, во Франции люди созревают намного раньше. — И вновь бестактность, но Хосок решает, что после шлепка по заднице, он может себе её позволить.       — И снова эти стереотипы, mon chéri, — Тэхён улыбается так, будто услышал несусветную глупость от несмышлёного ребёнка. — Бывает лишь понятие «слишком рано», но не «слишком поздно». Ранний старт ещё никого не сделал взрослее, мудрее или раскованнее. Я начал тогда, когда был в этом действительно искренне заинтересован, и в итоге ни один свой секс я не могу назвать вялым или скучным. Для меня это бесконечный простор для исследований, и, да простит меня мой дедушка, я не представляю, как в постели уместиться троим, когда иногда целой ночи не хватает, чтобы изучить хотя бы одного человека. Если же люди не заинтересованы настолько в своём любовнике, то им следует задуматься, действительно ли всё проходит так, как нужно. Сегодня вам не интересно с этим человеком спать, завтра — разговаривать, а послезавтра — видеть его.       — В Англии люди не говорят об этом столь открыто, потому что считают подобное вульгарным, но твои слова такие нежные и трепетные, что этим невозможно не восхищаться.       — Классические пуритане. Они демонизируют секс в своих словах и мыслях, и потом непременно переносят это в постель, лишая себя возможности по-настоящему любить и наслаждаться. За самыми строгими блюстителями нравственности обычно прячутся самые страшные извращенцы. Во Франции просто не любят лицемеров, а это будет самым настоящим лицемерием, если я буду стесняться своей любви к сексу и бояться даже произнести это слово. Так вся любовь и пропадёт. Хосок хотел было продолжить этот разговор, но замолкает на полуслове, когда к ним с Тэхёном приближается один из гостей. Чон быстро этого альфу средних лет узнаёт. Один из лордов, который настойчиво игнорировал банкира на всех приёмах, а тут, надо же, подошёл первым.       — Мистер де Риб, как я рад вас видеть, — первым альфа, как и положенно, здоровается с подходящим ему по статусу аристократом, и лишь после обращает внимание на Хосока. — Не познакомите меня с вашим спутником? Я, кажется, где-то видел этого джентльмена, но никак не могу припомнить, где именно.       — Bien sûr, это мистер Чон Хосок, банкир, — после граф замолкает, и альфы жмут друг другу руки в знак приветствия.       — Очень приятно познакомиться, я сэр Грегори Девиш. Вы случайно не из ланкастерских Чонов? Очень знакомая фамилия, — Хосоку улыбаются, с ним продолжают разговор, и это — первая вежливость, которой альфа удостоился за несколько месяцев в Лондоне.       — Нет, к сожалению, не из них, моя семья из Лондона, возможно, вы могли слышать про моего отца-адвоката.       — Да, точно слышал, определённо. — Конечно же, сэр Девиш никогда про отца Хосока не слышал, но признаться в этом не решается. — Мистер Чон, вы посещаете какой-нибудь джентльменский клуб? Мы могли бы там встретиться и пообедать.       — Нет, я не так давно вернулся из Цюриха, где живу последние годы, пока не успел вступить ни в один клуб. — Если быть точнее, никто Хосока ни в какой клуб не приглашал, считая его недостаточно значимой персоной, чтобы составлять лордам компанию за бренди.       — Тогда позвольте вас пригласить к себе в «Boodle’s». Как насчёт завтра в пять?       — Благодарю за приглашение, я обязательно приду. — Отказаться от приглашения в один из престижнейших лондонских клубов было бы настоящим безумием, а безумие Хосок может себе позволить только в отношении де Риба.       — Тогда буду вас с нетерпением ждать, а пока простите, господа, вынужден вас покинуть, супруг меня наверняка заждался. Сэр Девиш уходит, а Чон до сих пор до конца не может поверить в случившееся. Он несколько месяцев безрезультатно бился в закрытую дверь, а стоило обратиться за помощью к французскому графу, как прошла пара дней, и теперь закрытых дверей для Хосока будто и вовсе не было. Это настоящее волшебство, не иначе.       — Mon chéri, могу тебя поздравить с первой победой, — с неподдельной радостью произносит Тэхён, когда Девиш уходит на достаточное расстояние. — Приглашение в престижный клуб — это уже половина пути к признанию в высшем обществе.       — Думаю, это весомый повод, чтобы за сегодняшний урок перевести не один миллион, а два, а нам эту победу отметить. Не хочешь выпить шампанского у меня?       — Похоже, сладкий вкус победы избавил тебя от страхов, которые есть у Жана, — Тэхён вновь смеётся, без труда раскрывая далеко идущие планы Хосока. — Но у меня ещё есть дела в галерее, боюсь, вынужден отказать и на этом тебя покинуть, — неожиданно омега тянется поближе и, оставляя невесомый поцелуй на щеке, шепчет: — Наберись терпения, mon chéri. После этого граф уходит, растворяясь в толпе, и оставляет Хосока со сладко-горьким послевкусием. Этот омега точно сведёт его с ума.