богохульство

— Бери револьвер и считай до трёх.

Вся жизнь проносится перед глазами,

Я хочу знать, увижу ли ещё один рассвет.

— Помолись и закрой глаза.

Если он жив, то ещё ни разу не проиграл.

Мне безумно страшно, но я не отступлю.

/ Rihanna — Russian roulette

***

Знакомые слова превратили пространство в зыбучий песок, затягивающий в пучину страха. Проникая глубже, в самое естество, он заполнял собой лёгкие, лишал надежды сделать вдох. Кабинет, в котором Малек застал её, напоминал теперь мрачный грот: стены давили каменной тяжестью, густой воздух сковывал движения. За спиной зловещей издёвкой скрипнула открывшаяся дверца саркофага, напоминающего «железную деву». Тени, разрастаясь во все стороны, исполняли древний танец, преклоняясь к ногам своего царя. Одри уже знала кто перед ней. Знала, что за личиной «профессора» таится первобытное зло. Он — дверь Зверя в мир людей. Того, кто тенью следовал за ней во снах и наяву, лишал её свободы даже в собственном бессознательном. — А может, нам поторопить его? Уверен, он первым явится сюда, как только почувствует неладное. — О ком ты? — О, прошу, Одри, — разочаровано протянул он, — мы оба знаем о ком ты грезишь. Ты насквозь пропиталась им. Разве не чувствуешь? Только это запах твоей смерти. Его взгляд с недобрым прищуром вынуждал пятиться в попытке сохранить остаток ничтожной дистанции между ними. Одри не заметила, как, оступившись, оказалась внутри «девы». Ещё шаг и длинные острые гвозди коснутся кожи. Насчёт два, — они вопьются в её плоть. На три — пронзят насквозь. Не в силах оторвать взгляд от потемневших глаз Малека, она физически ощущала, как он копается в её голове. Как его зрачки поглощают надежду на спасение. Он манипулировал, играл, царствовал над её чувствами. Планомерно забирался в самую суть сознания, отравлял его. И только один образ был способен рассеять тьму разрушения своим созидающим светом. — Оставь её, — громогласный тембр архангела не застал Малека врасплох. Он чувствовал его приближение. — Ни-ког-да, — не отрывая взгляда от распахнутых глаз девушки, Малек смаковал каждый звук противостояния, — мы вместе, пока смерть не разлучит нас. — Твоя смерть уже здесь. Тон Микаэля звучал холодно, лишь констатировал факт, но лёд в его глазах дал трещину, обнажая праведную ярость. Молниеносно пригвоздив Малека к стене, он сжал его горло стальной хваткой. Не сопротивляясь, тот захрипел, но не от боли. Он смеялся без намёка на страх, бесстыдно впивался в серые глаза Микаэля своими нечестивыми. — Давай, архангел, убей меня, я заждался… Делай что должен. В руке Микаэля блеснуло копьё. Приставив его к груди Малека, он не стал медлить: надавил на основание оружия, разрывая сначала чёрный шёлк рубашки, а затем бледную кожу. Наконечник входил в плоть, как горячий нож в масло. Эта пика была создана чтобы умертвить именно его тело, его грешную душу, ставшую проводником Зверя. Малек сжал копьё, но вместо того, чтобы вытащить его, жёстким рывком всадил глубже. Из уголка губ тонкой струйкой стекла кровь, но лицо его оставалось безмятежным. — Наверняка ты молил Его, чтобы она не была твоим испытанием, — захлёбываясь собственной кровью, он медленно, точно наслаждаясь, всё глубже вонзал копьё в свою плоть, — но он не смиловался. Мы оба — твоё испытание. Произнеся последнее слово, он помог архангелу завершить начатое. Сталь пробила его насквозь, наконечник вонзился в стену. Хватка Малека ослабла, руки безвольно повисли вдоль тела, только остекленевшие глаза продолжали смотреть с усмешкой. Всё произошло в мгновение ока. Яд осознания его последних слов настиг Микаэля секундой позже, разъедая сердце. Развернувшись, он уже знал, что ему предстоит увидеть. Застывшая в паре шагов Одри, шумно дышала, пытаясь ухватить безвольно открывающимся ртом воздух. На белой блузке распускался багровый цветок, стелясь глянцевыми лепестками под ноги, точно она превращалась в алую розу из сада «Астреи». Сознание ускользало за пеленой слёз, безудержно сочилось сквозь пальцы. Изо всех сил она цеплялась за размытый силуэт архангела, пока круговорот реальности не выбросил её в темноту. — Нет… Нет! Растерянный, он подхватил её обмякшее тело, не давая упасть. Осторожно уложил на первую доступную взору поверхность — стол. Легко сжал окровавленную маленькую ладонь в своих, поднёс к губам. Начал было молитву, но остановился: как теперь молиться Ему? Сосредоточив силы на исцелении, Микаэль замер. Он прислушивался к нависшей дамокловым мечом тишине, отчаянно желая услышать только один звук — её сердцебиение. Пульс угасал под пальцами архангела, становясь реже. Её душа стремительно ускользала на оборотную сторону жизни. — Услышь меня, Одри, не уходи. Прости… — с хриплым голосом наружу рвалось отчаяние, сплетённое воедино с виной и злостью. Сила исцеления не работала: слишком поздно, слишком быстро её душа неслась за белым светом. По щеке архангела скатилась холодная одинокая слеза, забравшись растаявшей льдинкой в её неподвижную ладонь. На мгновение ему показалось, что её пальцы дрогнули, отвечая на прикосновение. Ухватившись за это чувство, он бережно приподнял её за плечи, окутывая объятием. Он бы отдал ей всю свою силу, отдал саму жизнь, только бы она вернулась. В следующее мгновение её сердце, встрепенувшись последний раз, остановилось. Его — треснуло лоскутами от горя. Только голос всё вторил набатом: «он не смиловался, мы оба — испытание…»

***

Умирать не больно. В темноте, за закрытыми глазами, не было страха. Не было вообще ничего, и это ничего было всем. Безмятежное чувство освобождения от бремени бытия растворяло память о «Я». Границы восприятия размывались, сливались воедино с водами космического океана. Внезапно контуры тела вновь стали ощутимыми, вырывая из трансцендентного омовения: в ладонь легла одинокая снежинка и тут же растаяла, забираясь под кожу. Темноту заполняло белое искрящееся свечение. Оно согревало, окутывало, проникало вглубь её естества, выталкивало на поверхность. — Одри, не уходи. Ты должна вернуться.