богохульство

Песочный человек, пришли мне сон,

Пусть он в нём будет самым

красивым из всех, кого я знала.

Надели его губами, похожими на розы.

/ The Chordettes — Mr.Sandman

***

— Одри, не уходи. Ты должна вернуться. «Одри, Одри, Одри» — «Одри»? Чья благородная сила? Настойчивые голоса разносятся по глади забвения, вторят в проступающем на поверхность самосознании. Какой из них принадлежит ей? — Вспомни. Следуй за моим голосом. Ты должна слушаться. «Вспомни, вспомни, вспомни» Метаморфозы тьмы и света переплетаются в истошном танце, стремятся принять форму, но, тут же, передумав, снова распадаются на два разных начала единого целого. «Следуй, следуй, следуй» Долго сопротивляться не выходит. Остаётся послушно принять неизбежность надвигающейся действительности. Такая настигает «я» вот-вот после пробуждения, уже почти забывшее прожитую за ночь полувечную жизнь; уже почти осознавшее, что это не кто-то другой, чужой, посторонний, но «я», тождественное «мне». Образы прошлого обрушиваются один за другим, кишат между рёбер, струятся в жилах. Первое произнесённое «мама», отчий дом, секта. Воскресная школа, учёба в университете, практика в «Гудламе». Зверь, ангелы и демоны «Астреи», Микаэль… Образ архангела отзывается болью в груди. Каждая деталь его строгого образа собирается паззлом в памяти. Отстранённый взгляд серых глаз, флёр цитрусового аромата, сопровождающий его присутствие, безукоризненно уложенные пряди и два больших золотисто-белых крыла за спиной. Сильные руки, что так нежно касались её талии. Губы, что так неистово ласкали шею. Память о нём выжжена на её коже узорами неозвученных чувств. Они бережно хранятся в маленькой красной коробочке за рёбрами, в том же месте, что и смертельная рана, оставленная копьём. — Я умерла? «Умерла, умерла, умерла» Стерильную тишину нарушает едва уловимый шелест. Он манит открыть глаза, оставить безмятежную черноту и узреть источник звука. Остается только сдаться ему. И она сдаётся. Красные огоньки плавно парят вокруг, претворяясь то лепестками дивных маков, то невесомыми чешуекрылыми. На раскрытую ладонь приземляется одна, синхронно расправляя и смыкая лёгкие крылышки. Их полётом цветёт весь доступный взору горизонт, стелясь алым ковром под ночным небом. Звезды наблюдают с высоты за этим удивительным зрелищем, перемигиваясь сиянием. Стопы холодит мягкий песок, ноздрей касается прохладный весенний воздух. — Ты хорошая девочка, Одри. Молодец. Его голос раздался позади. Одри спиной чувствовала его присутствие. Он — олицетворение этого места, оно — живописное продолжение его сути. — Так значит, вот куда попадают после смерти? — Не совсем. Ты — исключение. Поравнявшись с ней, Сомнус вовлёк Одри в неспешную прогулку, придерживая под локоть. Там, где он ступал, из песка вырастали новые стебли с чёрными сердцевинами, тут же окутываемые оживающими алыми лепестками. — Сомнус, почему я умерла? — Тебя убил Микаэль. Одри помнила металлический вкус крови во рту и пронзающую тело невыносимую боль. Помнила, как хотела закричать, но воздуха в лёгких не осталось даже на шёпот. Помнила размытый слезами образ архангела, его застывшее в скорбном удивлении лицо. — Он не хотел, я видела. Он не знал. — Твоя вера в него так сладка и наивна, — констатировал он. — Микаэль — воинствующий архангел. Его ледяное праведное сердце наполнено не только светлыми силами исцеления, но и гневом, способным разрушить всё, что таит в себе угрозу для равновесия. Задача Микаэля в той битве была достаточно проста: пронзить копьём Змия. Однако, Копьё Лонгина — необычный артефакт. Созданное Шепфа и его тёмным братом — Шепфамалумом, оно несёт в себе победу над врагом, но, в противовес — победу и над богохульным чувством. Любовь и ненависть пронзают одинаково, милая. — Почему боги так жестоки? — вспыхнула Одри, — Разве мы по собственной воле выбираем жизнь и то, какие чувства и к кому испытывать? — Не выбираем. Но на каждого создателя приходится его создатель, ещё более жестокий Она вспомнила о чём говорили Сомнус и Фурий, когда только прибыли в «Астрею»: бессмертных за нарушение запрета лишают крыльев и отправляют влачить жалкое существование на Земле. По спине холодным током пробежал страх. Глаза застелили слёзы тревоги от мысли что с ним могли сделать. Плевать ей на собственную смерть, плевать на всё, только бы знать, что с ним всё в порядке. — Он жив? — Жив. Облегчение накатило волной пробудившихся чувств. Смахнув выступившие росинки с уголков глаз, Одри шумно выдохнула, лицо озарилось широкой улыбкой: «жив». Сама того не ожидая, она на мгновение прижалась к плечу Сомнуса, будто это была его заслуга. Он лишь снисходительно покосился на неё: знал, что эта смертная не умела скрывать свои эмоциональные порывы, как бы ни старалась. — Спасибо, Сомнус! — Только и воскликнула, пока не опомнилась. Вернув дистанцию между ними, повторила уже более сдержанно, — Спасибо. — До чего ты презабавное создание, Одри. Тебя заботит жизнь Микаэля, а не собственное положение. По правде говоря, это действительно не очень-то заботило её. Она чувствовала себя теперь абсолютно свободно, шагая бок о бок с владыкой царства снов по бесконечной маковой долине. С каждым шагом возвратившиеся воспоминания, сброшенные в кучу, раскладывались по полочкам. Она в деталях помнила каждый день последних месяцев жизни. Глаза привыкли к сумраку ночи, а дышалось здесь легко и приятно. Тяжёлым было только её сердце, полное тоски по Микаэлю. Остановившись, Сомнус развернулся лицом к Одри, сверля её взглядом красных глаз: — Он просил вернуть тебя. Отыскать следы твоей заблудшей души среди хаоса, который сейчас представляют из себя все наши миры, было непросто, но вот ты здесь. Теперь решай: хочешь ли ты вернуться и стать одной из нас? Договорив, он указал на обрыв, что теперь разверзся перед ними. Вдалеке чёрными силуэтами прямо в небе парили скалы. С их поверхностей стекали серебристые водопады, растворяясь в проплывающих внизу облаках. Скромный первый луч, намекающего на своё приближение рассвета, забрезжил новой надеждой где-то на востоке.