богохульство

Я хочу изгнать демонов из твоего прошлого,

Я хочу удовлетворить потаённые

желания твоего сердца.

/ Muse — Undisclosed desires

***

Ей говорили, что бессмертные снов не видят. Как оказалось, эта истина, как и многие другие, что ей доводилось слышать, относилась по большей части к ангелам и демонам, — а она не была одной из них. Это пугало её, и одновременно пробуждало энтузиазм: многие вопросы, заданные Сомнусу, остались без ответов, способных удовлетворить её потребность в знании кто же она теперь. Сомкнутые веки открывали Одри необъятный мир тонких материй. Блуждая между отголосками земной жизни, сплетенных воедино с совершенно незнакомыми образами, она часто оказывалась в чужих сновидениях, иногда принадлежащих вовсе и не людям. Хаотичные, фантасмагоричные сцены затягивали в свою пучину, питая её впечатлениями. Каждое ночное путешествие восполняло силы, затраченные на обучение манёвренным полётам, крылоборству и сотворению иллюзий. Питательнее всего оказывались сны, сдобренные сильными чувствами: любовью и ненавистью, злостью и милосердием, радостью и печалью. Это вызывало в ней опасения, не становится ли она паразитом, что высасывает чужие чувства и впечатления. Впрочем, Сомнусу удалось развеять её страх: просто пока она берёт энергию из самого доступного и понятного ей источника, — подсознания ранее ей подобных, и самым страшным последствием такой трапезы является отсутствие памяти о сновидении при пробуждении. — Выходит, кто-то так же поедал и мои сновидения? — спросила она однажды, уже готовясь к очередному путешествию в мир грёз, пока Сомнус аккуратно расчёсывал гребнем её локоны, вплетая в них алые ленты, — их маленький ритуал перед сном. — Все сновидения хранятся в маковых коробочках. В каждой такой коробочке чёрными семенами спрятаны все сны, предназначенные существу на протяжении жизни. Они различны по составу: какие-то наполнены предсказаниями будущего, — тогда человек говорит, что ему приснился вещий сон; другие — слеплены из обрывков быта и впечатлений; третьи же предназначены чтобы душа отдохнула: они пустые, — это и есть те самые сны без сновидений. Нет ничего дурного в том, что ты иногда съедаешь такое семечко. В этот раз её грёза оказалась личной, излюбленной: он часто являлся ей в самых разных сценах. Картина становилась чётче, собирая воедино желанный образ. Серебристые от влаги пряди архангела покрывали сильные плечи, очерчивая рельеф, по которому дорожками стекали капли. В тумане витающего над водой пара его черты размывались, становясь воплощением наваждения. Они расположились в большой белоснежной ванной, наполненной тёплой водой и ароматной пеной, приятно похрустывающей пузырьками. Из панорамного окна открывался вид на высокие горы и хвойный лес, но всё её внимание захватил он один. Улыбаясь так, что жар прошёлся волнами по телу, он притянул Одри на себя, бережно укладывая затылком на свою грудь. Размеренное дыхание и твёрдость мышц умиротворяли своей надёжной опорой. Теперь, не видя его, удовольствие доставляли уже прикосновения: неторопливо его руки скользили под водой по чувствительной коже, задевая чувствительные точки. Возбуждение пульсировало под его пальцами, заполняя каждую клеточку тела тягучей магмой блаженства… Одно нежное прикосновение его пальцев к её щеке запустило необратимый процесс: оно отличалось от всего остального. Что-то было не так… Атмосфера начала неумолимо изменяться, безжалостно подменяя сладость момента быстрым пробуждением. Чьё-то присутствие нарушило её грёзу, мотыльком притягивая на белое свечение. Невероятной силы, колкое, как морозный воздух, с горьковатым цитрусовым привкусом… Неспеша приоткрыв веки, она несколько секунд, не веря собственным глазам и ощущениям, неотрывно смотрела на архангела, пока рука его замерла у её щеки. «Это не сон, путь будет не сон, пожалуйста…» — умоляюще пронеслось в голове. Её красные радужки, точь-в-точь как у Сомнуса, плавно сменяли свой оттенок на прежний. Тёмное пространство ощутимо теплело, наполнялось вибрацией. Энергия, которую она источала, была непохожа ни на что, что ему доводилось ощущать за все долгие годы существования: в ней мрак ночи прочно сплетался с яркостью рассвета, в ней бурлила пламенная сила, готовая опалить собой всё вокруг. — Здравствуй, красавица, — прошептал он, улыбаясь одними уголками губ, — ты уже проснулась, но позволь мне завершить ритуал, как это завещали в человеческих сказках. Растерянность в её распахнутых глазах быстро уступала место радости. Прильнув губами сначала к её лбу, а затем к скулам, щекам, и наконец, губам, он задержался на мгновение, впитывая долгожданное единение и её запах, по которому так сильно тосковал всё это время. Она по-прежнему пахла весной, — белым мускусом и сиренью, — днём своего рождения. — Микаэль, — только и смогла вымолвить она, отвечая на его поцелуй, цепко обхватывая за плечи, точно боясь, что, если отпустит — он исчезнет, обернётся миражом сновидения. Подхватив за талию, он помог ей выбраться из её ложа, прижал к себе ближе, наконец чувствуя ритм её сердца и рваное от волнения дыхание. Она жива и пропасть между ними стёрта отныне и навсегда. — Одри, — сдавленно произнёс он, отгоняя болезненные воспоминания их разлуки, несдержанно осыпая поцелуями каждый доступный участок кожи, — моя нежная сомнея. Надрывно, отчаянно, напрочь лишая его прежних «но», её губы дурманили сильнее глифта, затмевали рассудок. Она вызывала в нём жажду, которую только сама же и могла утолить. Микаэль нехотя замедлил разгорячённый темп поцелуев и объятий, — но лишь на время. Сначала ему необходимо убедиться, что с ней всё в порядке, что он не навредит ей несдержанностью чувств, не причинит ей больше боли. — Прости меня, — прислонившись лбом к её лбу начал было он. Ему хотелось сказать так много, но ещё больше — сделать. И он непременно сделает — всё, на что только способен и чуточку больше, чтобы она была счастлива. — Я люблю тебя, Микаэль, — твёрдо проговорила она, — и мне не за что тебя прощать. Твоя любовь разрушила стену длинной в бессмертие между нами, — большего я и пожелать не могла. — Я люблю тебя, Одри. И всё же этим чувством я лишил тебя выбора. — Я выбрала тебя, — прижав указательный палец к его губам, она всё меньше хотела тратить время на разговоры сейчас, когда внутри её тела сжатой пружиной засело вожделение, стремящееся скорее отыскать выход и выплеснуться наружу, обрушиться на архангела бурными ласками, — с самой первой встречи, с первого взгляда, я поняла, что я — твоя. И я буду выбирать тебя столько раз, сколько потребуется, чтобы исцелить тебя от этой чёртовой вины. Каждое её слово отзывалось в душе Микаэля восхищением и болью: точно цветущие розы обвивали его сердце, вонзаясь шипами, лаская лепестками. Первая встреча — именно тогда и он почувствовал, что она станет особенной для него. Не просто подчинённой, не просто случайной смертной, с которыми ему иногда доводилось иметь дело. Сейчас он как никогда ощущал, что полностью находится в её власти. Он — архангел, что столетиями заковывал своё сердце в стальные оковы праведности и справедливости, старательно избавляясь от эгоистичных порывов, — стремился теперь лишь к ней одной, в уединённый мир, в котором есть место только для двоих. — Мы поговорим обо всём потом, — хрипло нарушила она немой диалог их взглядов. Она не готова была больше тратить и минуты времени на слова: не сейчас, когда они оба вязнут в предвкушении большего, — у нас осталось одно незаконченное дело. Идём, я покажу тебе кое-что. Вложив в его ладонь свою, она повела его по длинным узким коридорам. Он следовал за ней, блуждая взглядом по хрупкой фигурке со спины. Даже если она заведёт его в логово Летуса, — он пойдёт не оборачиваясь, наплевав на последствия. Наконец, остановившись напротив одной из дверей, Одри заговорчески взглянула на него снизу вверх: — Ни за что не угадаешь что там, — привстав на носочки, зашептала она ему на ухо, точно делясь секретом, а затем толкнула дверь, за которой их встретил коридор «Астреи». Архангел действительно и подумать не мог о том, что окажется в этих стенах ещё хотя бы однажды. Но вот они здесь: в коридоре того самого особняка, в стенах которого всё началось. Пройдя дальше, они остановились напротив той двери, за которой должен был находиться его кабинет. И он действительно оказался там. Это была точная копия его излюбленного рабочего места: массивный стол, кожаное кресло, книжный шкаф, камин, даже вид из окна оказался таким же, как он запомнил. Каждая мельчайшая деталь отзывалась эхом в памяти о земных днях. — Я бы действительно не догадался, — подтвердил он, увлекаемый за ней вглубь кабинета. — Сомнус воссоздал «Астрею» чтобы мне было легче привыкнуть к острову и его энергиям. Я часто сижу в этом кресле часами, перебираю в голове каждую нашу встречу, каждый взгляд и прикосновение… Мне всегда было мало тебя. Если бы ты только знал… — Если бы только ты знала, как часто этот кабинет становился свидетелем моих фантазий о тебе, решила бы, что я одержим. И это было бы верным умозаключением, — не размыкая сплетённых пальцев, они остановились у окна, отчего-то продолжая шептать. — Так покажи мне, — она едва касалась его губами, блуждая взглядом по лицу. Теперь, когда он так близко, когда все преграды остались далеко позади, ей хотелось только одного: его. Настоящего, свободного, безрассудного. Того, кого он так надёжно прятал под своей неприступной маской сдержанности. — Как ты и сказала, у нас есть одно незаконченное дело, — смахнув все покоящиеся на столе предметы, он подхватил Одри под бёдра, усаживая на прохладную поверхность. Совсем как тогда, в его воспоминании, куда их забросил осколок лестницы искупления. Тогда всё было иначе: даже в иллюзии он не смел открыться ей полностью. Теперь же они лишь обоюдно растягивали болезненно-сладостное чувство жажды друг друга. Каждое касание отдавалось в телах разрядами тока, разливалось импульсами из трепещущих сердец. Близость кружила пространство, стирала и уничтожала всё, что было за пределами их слившихся в объятиях фигур. Запустив пальцы в белоснежные волосы архангела, она тянулась к нему ближе. Вначале осторожный, сдержанный поцелуй, становился развязнее, настойчивее, азартнее. Больше всего ей хотелось впиться в него, проникнуть в самое сердце и свернувшись клубком остаться внутри навсегда. Больше всего ему хотелось бросить к её ногам все свои таившиеся чувства, утолить её и свою собственную жажду, стереть никчёмные дни, в которых они были порознь. Пылкая нежность искрилась на кончиках пальцев, наполняя тишину сбившимся в поцелуе дыханием. Замедлившись, Микаэль обхватил её лицо ладонями, любуясь безупречными чертами. — Не останавливайся, — выдохнула она, обхватывая губами подушечку его большого пальца. — Я уже никогда не смогу остановиться, Одри. Ты сделала это невозможным, когда переступила порог этого кабинета, — проговорил он, завороженно наблюдая за её действием. Одно небольшое, короткое действие, побудившее его в нетерпении сорвать с неё барьер в виде длинной полупрозрачной сорочки и завладевать каждым сантиметром шелковистой кожи. Тонкая шея, острые ключицы, взымающая грудь и затвердевшие соски, — его поцелуи сыпались на её обнажённое тело бархатными лепестками. Дрожащими пальцами она торопливо расстёгивала его рубашку, отчаянно нуждаясь касаться его тела. Она приглушенно застонала, прикусив мочку его уха, когда он коснулся пульсирующей желанием точки между её ног. Скользя пальцами в тёплой влаге, он кругами очерчивал клитор, вынуждая её прогибаться навстречу движению. Низ его живота свело судорогой вожделения: её чувственность сводила с ума, доводила до исступления. Расстегнув ширинку на его брюках, она скользнула вверх и вниз по затвердевшей плоти, предвкушая как будет вбирать её, прогоняя прочь зудящую пустоту. Помогая ей расправиться с собственной одеждой, он отступил на шаг, рассматривая открывшуюся взору картину. Её расширенные зрачки-омуты, раскрасневшиеся щёки, закушенная нижняя губа, мерцающая своим совершенством кожа, каждый изгиб и впадинка — чистое неприкрытое искушение, — сотворить подобное не под силу даже похотливым суккубам. Она же видела перед собой воплощённое совершенство: белоснежные пряди, покоящиеся на точёных плечах; затуманенный поволокой желания взгляд, обращённый к её лицу и телу, — такой, что заставляет щёки алеть смущением; соблазнительный рельеф напряжённых мышц… Весь его образ — уверенная спокойная сила и строгость, подобные недосягаемой горной вершине, где разряженный воздух кружит голову своей безупречностью. Поманив его соблазнительно медленным касанием к обнажившейся вытянутой шее, она придвинулась ближе к краю стола, нарочито несмело раздвинув бёдра шире. Приблизившись, он запустил пальцы в её волосы, стягивая их на затылке, вынуждая смотреть на него. Он откровенно любовался её напускной скромностью: чувствовал игру, что она затеяла и с готовностью принял её правила. Она была для него загадкой ещё человеком, теперь же он готов положить вечность на то, что открывать её дерзкие помыслы на свой счёт и воплощать их в жизнь. Её глаза блестели алыми всполохами в полумраке, затягивая в свои глубины. Вновь накатившая волна жара заволокла в водоворот поцелуев и обжигающих кожу прикосновений. Обхватив одной рукой её шею, а второй притягивая за талию ближе к себе, он плавно вошёл в неё. Задержался, давая ей время привыкнуть. По венам разлилось пламя, сжигающее кислород в лёгких. Она обмякла в его руках, цепляясь одними пальцами за его напряжённые плечи. — Я хочу ещё, — простонала она, упиваясь его властью, — хочу всего тебя. — Я — твой, Одри, — шепнул он, толкнувшись в неё глубже. Затем ещё раз, и ещё, — а ты — моя. Заданный темп истязал своей неспешностью, подталкивая всё ближе к краю безумия, когда нежных ласк будет уже недостаточно. Отрывистые стоны ублажали слух архангела. Его приводила в восторг её сладостная манифестация, то, как она надрывно шепчет его имя и бессвязные нежности. Нравилось томить её и себя, зная, что этот акт мучения можно с лёгкостью прекратить, ускорив ритм. Обхватив его пальцы поверх своей шеи, она сдавила их сильнее, побуждая его усилить хватку. Аккуратно надавив чуть сильнее на хрупкую шею, он чутко наблюдал за малейшими реакциями на изменение давления. Ей это определённо нравилось, а ему нравилось то безмерное доверие, которое она вложила в этот жест. Сдавив пальцы смелее, он на мгновение осёкся: стоны смешались с хрипом, но её улыбка говорила о правильности приложенного усилия. Не отпуская её шеи, он развернул её к себе спиной, обхватывая сзади. Уперевшись ладонями в поверхность стола, она прогнулась в пояснице, подаваясь навстречу глубоким проникновениям. Покрывая влажными поцелуями и лёгкими укусами её плечи и спину, он крепко сжал её бедро, впиваясь пальцами в кожу. Исследуя грани её потаённых желаний, вернул внимание к набухшим складкам между ног. Размеренные толчки приближали обоих к пику истомы. Колени подкашивались, воздуха отчаянно не хватало, но он всё меньше нужен был им обоим. Обострившиеся ощущения дурманили рассудок, затмевая собой всё, что существовало до них, стирая всё, что было кроме и делая неважным всё, что будет после. Синхронные движения его бёдер и пальцев, ладонь, стиснутая на шее, его сбивчивое хриплое дыхание и ласковый шёпот у самого уха, — закрытые для неё двери рая отворились в объятиях архангела. Атмосфера кабинета сгустилась, наполненная дуэтом их приглушённых стонов и влажных шлепков кожи о кожу. Казалось, им не насытиться друг другом, никогда не удовлетворить этот дикий голод, но нарастающий темп неумолимо приближал к разрядке. Каждая мышца в её теле натянулась струной. Ей хотелось, чтобы он сильнее сдавил её горло, грубее вошёл в неё, хотелось почувствовать, как его горячая влага разливается внутри. Точно прочитав её мысли, он аккуратно надавил сильнее на шею, запрокидывая её голову для очередного жадного поцелуя. Она задыхалась, высвобождая остатки воздуха из лёгких. Грубое нетерпеливое проникновение разрушило мир на осколки. Оргазм застиг её врасплох россыпью острых шипов и сладостной неги, отделив от Микаэля лишь на несколько секунд. Она застонала ему в губы, оставляя красные полосы от ногтей на его бёдрах. Дрожащие коленки подгибались, отказываясь держать потяжелевшее расслабленное тело в вертикальном положении. Он не отпускал её, продолжая так же крепко сминать в объятиях её шею и талию. Возникшая пульсация внутри неё быстро подвела его к эйфории, кружа голову наслаждением. Блаженство неистовствовало, осаждаясь мелкой приятной судорогой и безмятежным восторгом в разгорячённых телах. Легко подхватив её на руки, Микаэль, не в силах перестать покрывать поцелуями её нежную кожу, отнёс её в свою комнату, что находилась по соседству с кабинетом. Толкнув даерь ногой, он с удовлетворением обнаружил, что и тут Сомнус постарался в сотворении каждой мелкой детали. Уложив обессиленную Одри на чёрный шёлк простыней, он устроился рядом, заключая её в объятия. Лёжа на его груди, она чувствовала себя счастливой как никогда прежде. Бездумно выводя пальцем «я тебя люблб» на его коже, она считала удары его сердца, находя в этом звуке своё умиротворение. Его дыхание постепенно углублялось, становясь ровнее и размереннее. Она не сразу поняла, когда именно оно прекратилось вовсе, а вместе с ним, и поглаживание по спине. Он перестал дышать, а рука безвольно осталась лежать на её плече.