богохульство

Я готов плакать от любви.

Я чувствую тебя в своей крови.

/ Måneskin — Valentine

***

ХII век, Италия.

Он ненавидел этот запах — смерти и страдания. Дым разъедал глаза, а запёкшаяся кровь так походила на запах металлических пластин его облачения. Он ненавидел этот звук — отчаяния и ярости. Женщины истошно кричали проклятия и мольбы своим палачам, пока огонь жадно насыщался их плотью. Но ещё больше он ненавидел оглушающую тишину, которая неизбежно обрушивалась за агонией одних и ликованием — других. Они называли себя святой инквизицией, но святого в них не было и капли. Красивых женщин, не лишённых интеллекта и поддерживающих связь с силами природы, называли они ересью, — ведьмами, — лишь за то, что они смели жить наперекор церковным устоям. Он бы хотел держаться в стороне от всего этого, сбежать, стереть из памяти перекошенные от боли лица несчастных, но разве это возможно, если твой отец — отец и всего народа? Обременяющие путы родства с самым влиятельным человеком государства не позволили бы ему сойти с предначертанного пути, он был обязан, был должен ещё находясь в утробе матери. И пусть в начале целью суда, созданного Папой для справедливого вынесения наказания повинным, было искоренение реального зла, со временем инквизиция стала лишь прикрытием для тёмных дел церкви. Причиной такой метаморфозы стала болезнь Папы, из-за которой он не мог с прежним усердием самолично расследовать каждое совершённое преступление. Когда отец заболел, управление перешло в руки Кардиналу, — жестокому, безжалостному палачу, что окропил каждый ярд земли кровью невинных женщин. Наследник был слишком юн, а потому не мог претендовать на столь высокую должность: как и все, он должен был начинать с низов, постепенно закаляя волю и характер будущего правителя. Однако, с малого возраста, будучи человеком высоких моральных ценностей, он знал цену жизни, наблюдая смерти и болезни своих друзей из низших слоёв общества. Он не гнушался ни патрициев, ни плебеев — все казались ему равными, не смотря на наставления воспитателей. К Кардиналу, не смотря на расположение отца и кажущуюся доброту к нему самому, он не питал тёплых чувств: что-то отталкивающее находил он в нём, что-то тёмное, чего не мог выразить словами, но ощущал нутром. Когда Кардинал стал во главе инквизиции, сын поделился с отцом своими чувствами, но тот и слушать не стал юнца: слишком доверял своему поверенному, с которым прошёл плечом к плечу бóльшуючасть своей жизни. Тогда сын понял: чтобы всё изменить, ему нужно добиться расположения народа, ведь именно в их руках судьба государства. Когда его слово будет иметь вес, он сможет положить конец этому бессмысленному кровопролитию. Приняв чин рыцаря-просветителя инквизиции, он принялся осуществлять свой план, как бы невзначай зароняя зёрна сомнения в головах своих сослуживцев. Он был образован и умён не по годам, умело выстраивал доверительные отношения с кем бы то ни было: никто не мог оставаться равнодушным к нему, он покорял своим обаянием и красноречием. Так, спустя некоторое время, инквизиторы всё с меньшей кровожадностью преследовали своих жертв и часто давали им фору для побега, если мотив преследования и суда был не доказан фактами и свидетелями. Конечно, оставались и верные своему обету избавления мира от ереси, но, по воле судьбы, — точно сам ангел смерти желал их остановить, — они быстро находили свой конец из-за болезней или несчастных случаев, по своей жестокости часто превосходящих пытки осужденных. Спустя год юный наследник уже стал Первым инквизитором. Разумеется, такое скорое продвижение по службе ему обеспечило его высокое происхождение, однако никто не смел укорить его за это — всем он виделся человеком достойнейшим и уважаемым. Всем, кроме Кардинала, которому он стал костью в горле, когда стал Первым, ведь теперь, благодаря ему, в ведьмовстве могли обвинить не только женщин, но и мужчин. А значит и сам Кардинал находился в опасном положении: не долог час, когда сын прознает по какой причине его отец вот уже несколько лет прикован к постели, страдая неизвестной хворью, что не в силах исцелить ни один лекарь; прознает и о том, что Кардинал вот уже десяток лет исправно кладёт жертвы на пьедестал Дьявола, которому служит в обмен на своё величие и воплощение похотей. Он ненавидел этот запах — смерти и страданий. И пусть теперь в ярко-алом пламене горели вовсе не невинные, а убийцы, воры и растлители, по пятам которых Первый инквизитор следовал денно и нощно, — этот факт не облегчал его терзаний. «Кем становимся мы, убивая убийц? Настанет ли день, когда мир не будет жаждать жертв и зрелищ?» — рассуждал он, предвещая миру избавление от бесконечного цикла жестокости. Впрочем, не только философия человеческих прав занимала его размышления: в них с недавних пор поселилась и она. Она ухаживала за его больным отцом. Девушка, чья доброта, красота и мудрость пленили его своей естественностью. Она напоминала ему саму природу, — её благородную силу, оберегающую всё живое. Она могла часами сидеть у отцовской постели, бережно омывала задеревеневшее тело, кормила и поила его, читала письма и книги. Отцу становилось легче: он всё чаще улыбался, даже изредка начал выходить на прогулку, опираясь на её хрупкое, но выносливое плечо. Никто не знал наверняка откуда она взялась: без роду, без племени, она тем не менее была образована, хотя и замкнута. По неизвестной ему самому причине, он доверил ей свои самые смелые мысли и надежды. С ней, — всего лишь служанкой при дворе, пусть и самого правителя, — он делился своими радикальными идеями и замыслами по преобразованию политики их земель. Он чувствовал, знал сердцем, что она — гораздо большее, чем кажется всем остальным. Она стала гораздо большим для него, чем хороший собеседник и слушатель. В её серьёзных глазах он видел понимание, принятие и поддержку. Она могла одним лишь словом дать ему дельный совет и успокоить его душевные терзания. Постепенно они сблизились и уже были не в силах отгонять чувства, точно назойливых мух над медовыми сотами в жаркий летний день. Привязанность крепла, корнями сплетала сердца с каждой проведённой наедине минутой. В саду, на их тайном месте, скрытом от посторонних взглядов густыми кустами благоухающих роз, он робко взял её ладонь в свою. Признания сорвались с губ, взлетели к облакам и вместе с воздухом заполнили лёгкие. Дыхание сбилось, учащая сердечный набат. Наклонившись к ней ближе, он коснулся её волос, вдыхая с наслаждением ни с чем несравнимый аромат. Он полюбил его — запах майского цвета, её запах. Она подарила ему терпкий, горько-сладкий поцелуй, точно вересковый мёд тягуче разлился по устам. А позже, в его спальне, под покровом тёплой звёздной ночи, она подарила ему всю себя, отдалась без остатка в его сильные руки, взамен навсегда забирая себе его сердце. Страстное слияние тел ещё долго отзывалось трепетом в их телах, затягивая в омут нежных фантазий… Но идиллии не предстояло быть долгой. Кардинал страшился изменений, которые наступали слишком стремительно: инквизиция изживала себя, рыцари больше не жаждали крови, как прежде, пытая теперь узников не на насмерть, а лишь для вида. Его идеи больше не находили отклика в церкви и зачастую терпели крах на общих голосованиях Совета. На него стали смотреть с подозрением, а некоторые и вовсе стали обходить стороной. Вот-вот его лишат титула — он чувствовал. Пожалуй, на плаву его держит только давняя дружба с Папой, но и его доверие в конце концов падёт под гнётом обвинений и доносов его сына. Тогда Кардинал решил действовать радикально: он обличит наследника в связи с ведьмой и принесёт сразу две сладкие жертвы для своего Господина. Эта служанка не так проста, как кажется. Он наблюдал за ней особенно пристально с тех пор, как Папе начало становиться лучше: простые отвары и настойки лекарей были неспособны излечить хулу, что наслал сам Дьявол. Так кто же она, если не ведьма? «Этот щенок достаточно попортил мне крови, нарушил непрерывный поток жертв для алтаря Господина. Так пускай же поплатится,» — рассуждал Кардинал, планируя обвинение служанки в колдовстве. Перебрав десяток вариантов, он понял, что только неопровержимые доказательства сработают как нужно: слишком уж Папа к ней привязался в благодарности за её служение, а его сын так и подавно влюблённых глаз с неё не сводит. Впрочем, ему не пришлось даже что-то предпринимать: в её скромной комнатке он нашёл метки и пентаграммы, аккуратно высеченные под кроватью. На мгновение он даже засомневался: уж не прислуживает ли она тому же, кому служит он? Но символы были ему незнакомы — тут замешана магия, но другого происхождения. Впрочем, для остальных это не будет иметь никакого значения — всё равно не смыслят. Он мчался туда со скоростью света, яростно подгоняя жеребца плетью. Весть о её казни застала его слишком поздно. Сердце стучало в горле от бешенной скачки, а в голове лишь вторила мольба: только бы успеть, только бы спасти её, — неважно как. Он чувствовал, нет — он знал, — никакая она не ведьма. Она — его ангел, сошедший с небес чтобы исцелить отца, чтобы наполнить его сердце неведанным ранее чувством — любовью. Она стояла смирно, привязанная к столбу. Вокруг уже занимался костёр, обвинение уже было зачитано, и даже Папа, решивший оказать ей последнюю почесть своим присутствием, отвёл взгляд, не в силах поверить в то, что она оказалась одной из них: как он не старался, он не видел в ней зла, не видел того чёрного ореола, что видел в остальных еретиках. Но разве мог он нарушить законы, воздвигнутые им самим? Она не издала и звука мольбы или оправдания. Легко улыбнувшись Папе, она гордо вскинув подбородок. Отыскав глазами того, по чьей воле оказалась на эшафоте, она ответила на его преисполненный довольством взгляд шёпотом: «Ты — лжец. Господь напоит тебя кровью.» Она знала, что он всё понял: лицо Кардинала на мгновение исказилось гримасой злобы и он не в силах совладать с собой отвёл взгляд. Она знала, что отдаёт себя богу Смерти во имя любви. Она умрёт чтобы не умер он, чтобы он мог обрести бессмертие и стать на путь, предначертанный ему. Он защитит человечество от зла. Через века, через острые тернии времени, они снова найдут друг друга и любовь их расцветёт заново в саду роз. Пламя поглощало её тело, но в ней больше не было боли, в ней больше не было души — она вверила её богу Смерти последним обетом в обмен на жизнь юного наследника и его отца. Когда на горизонте наконец мелькнул злосчастный помост, носа коснулся до боли знакомый аромат майского цвета, сплетённый воедино с таким ненавистным ему — смерти и страдания. Он опоздал. Оцепенев на несколько долгих мгновений, он не мог сделать следующий вдох. Сердце рухнуло камнем, в венах зашипели змеи осознания произошедшего. Место оглушительной тишины стремительно занимала раскалённая ярость. Схватив первое попавшееся на глаза оружие, — копьё часового, — он бросился к Кардиналу и пронзил его насквозь. Он смотрел в его перекошенное страхом и удивлением лицо, как из уголка губ вместе с кровью вытекает жизнь. Глаза Кардинала заполнились чёрным, а просачивающиеся сквозь стиснутые от боли слова предрекли: «Это только начало, Микаэль.» Через месяц умер Папа. Микаэль занял престол и положил конец святой инквизиции и смертным казням как способу наказания виновных в преступлениях. Государство процветало: формировалась судебная система, должное управление во всех сферах, выстраивалась внутренняя и внешняя политика. Он стал самым молодым, но самым справедливым и мудрым из правящих, его уважали и любили. И он любил свой народ в ответ, любил всё человечество. Вот только сердце его оказалось навсегда отдано лишь одной, той, что была прекраснее майской ночи. Часами он блуждал меж розовых кустов, говоря с ней полушёпотом, как если бы она была с ним рядом. «Одри, Одри, Одри» — её имя крутилось на языке, оживляя детали её нежного образа. Однажды она ответила ему: её проникновенный шёпот позвал его к обрыву. Наутро служители церкви нашли его тело на скалистом берегу. Он не дышал, его сердце не билось, а руки безвольно покоились на груди. Только сомкнутые губы застыли в безмятежной улыбке.