Суть уклонения от уплаты налогов заключается именно в сознательном и преднамеренном скрытии доходов и в незаконных действиях. Этот аспект «сознательности» и «умышленности» важно учитывать при последующем анализе, поскольку необходимо отделять легальное налоговое планирование или «налоговую оптимизацию» («tax avoidance» в иностранной литературе) от уклонения от уплаты налогов путем нарушения законодательства («tax evasion» в зарубежных источниках).
***
Человек воистину от скуки загнивает. От скуки, безделья и бездействия. Еще без перспектив и в безденежье, но это уже что-то более практичное, а тут речь идет больше о какой-то… самореализации что ли. Как там у Маслоу?
Если так рассуждать, за последние дни Валя с разбегу перепрыгнула, не касаясь, первые две… нет, четыре ступени пирамиды потребностей: завтрак оставался все такой же пресный, потому что сама Валя готовила через пень-колоду; о безопасности и уверенности в завтрашнем дне в текущих реалиях страны говорить было просто глупо; качественно новых знакомств не появилось, а к ней самой в Космосовой конторе все еще относились со снисходительным скепсисом. Сколько ступеней получилось? Ну да, четыре.
Зато вот на ступени самореализации Валя прям обосновалась. Пустила корни. Сама стала этой ступенью.
Подобной мощнейшей прокачки мозга у нее давно не случалось – такой объем новой информации довелось черпать только на первых курсах университета. Голова была забита цифрами под завязку. Перед глазами даже на ночь глядя мелькали страницы книженций по бухучету – настоящие и воображаемые. Спина побаливала из-за искривленного над бумагами позвоночника, на среднем пальце образовалась красноватая припухлость – ручка натерла. И это всего за два дня.
Два дня – замечательных, полных невероятного азарта, потрясающего воодушевления, захватывающего нового. Утянувшие в суету, в спешку, в плотный график.
Иллюзий Валя не питала – Георгий, он же Жорик, напортачил знатно. Думать о его дальнейшей судьбе не хотелось. Она и не думала – выворачивала всеми возможными способами его багаж знаний и навыков наизнанку. Это выходило само собой – во-первых, без Жорика и поллитры в этой галиматье не разобраться, во-вторых, чем полезнее Георгий, тем реже думалось об этой самой его дальнейшей судьбе. Ну какая судьба, если такой ценный кадр?
Возможно, Валя все-таки питала чуточку иллюзий.
На контакт он шел охотно, а вот приоткрывать завесу сакральных истин бухгалтерского учета не слишком спешил – сам, видимо, понимал, что сидит в этой каморке только потому, что знает больше остальных. Поэтому время от времени он уворачивался, недоговаривал, лукавил. Пару раз подсказал откровенно ложно – Валя тогда впала в ступор.
Спустя несколько таких подстав она сама начала называть Георгия «Жориком» – на это у него начал дергаться глаз, а Валя мстительно ухмылялась. Но Жорик этот – господь, что за мозг!
Хочешь что-то припрятать – положи на видное место. У Вали кругом шла голова от того, как просто, но изящно Жорик вертел финансами. Пихал в амортизацию лишнего, но по чуть-чуть. Переваливал рисованные задолженности на период назад. Или записывал в доходы будущих периодов – так, что не зная наверняка, не заприметишь. Движение денежных средств – «кэш флоу», как настаивал автор, – двигалось сущей каруселью – даже без занижения поступлений от реализации, использованные потоки выходили больше факта, сокращая в последствии баланс ненавязчиво, но искусно. А курсовые разницы? О, для налоговой он резал прибыль от души. А для своих – пересчитывал доллары в рубли, а потом обратно – с заменой, так сказать, цифр.
Надо ли говорить, что Жорик использовал все налоговые льготы, которые можно было выдумать? Не надо, конечно.
Валя удочкой вытягивала все нюансы – применила всю свою хромую харизму. Работало это не везде и через раз, потому что харизма хромая. Так что чаще приходилось докапываться по мелочам и заваливать вопросами. Легче контакт шел, когда в каморку заглядывал Виктор.
Казалось, что, по законам логики и делегирования всякого рода… волокиты, Виктор должен сиять ярче и ярче с каждым часом, который она проводила в
подсобке бухгалтерском кабинете. Но отчего-то Виктор этот совсем не сиял, хотя заглядывал регулярно, сканировал местность внимательными глазами, особо пристально всматривался в их с Георгием тандем. Иногда все же шутил, и даже смешно – это стало открытием.
Хотя Георгий не смеялся. Он даже не улыбался.
Заглядывал и Космос – он прям-таки получал величайшее удовольствие от собственных же набегов на Валин укромный уголок. А от конфет уже тошнило, если по-честному. От прибауток – тоже, особенно когда они мешали сводить дебет с кредитом. С другой стороны, когда Валя подобрала мирное выражение «навещает», стало немного легче – благодарнее что ли. Если Виктору было откровенно похрену на все, кроме денежных потерь, то Космос искренне разбавлял серость затхлого кабинета. Со своими мотивами. Но искренне.
И все-таки – все-таки, – покидая вместе с Космосом контору – право свободного передвижения все еще было бессовестно нарушено, – Валя не могла не замечать двух бугаев у ворот. Не могла не сталкиваться взглядом с глазами секретарши в приемной – они не меняли своих эмоций и все так же были полны настороженности. Не могла не приглядываться, когда Космос падал на водительское сидение – кобура с мифическим оружием, сама мысль о нем, держала в тонусе.
Два дня – и четыре оклада. Два дня – и пальто, кафе, плеер. Два дня поездок от двери подъезда до двери офиса, два дня – интересных и даже щекочущих нервы. Два дня, когда она чувствует себя при деле, которое у нее получается умеренно успешно, два дня, когда она открывает для себя странный новый мир – одним глазком и лишь мимоходом. Два дня – необычных, но вполне мирных. После которых ноги Валиной у этого самого Курс-Инвеста не будет.
А если позовут? Опять? Может такое быть? Может – почему нет?
Космос спрашивал, нравится ли ей… здесь. Валя отвечала, что кормят хорошо. Космос сетовал, что «это твое Беляево – дыра какая-то», Валя парировала, что ее устраивает. Космос уже прямо намекал, что вечно жить на чужих университетских потугах и планерках с его отцом – затея дурацкая. Валя молчала. Но понимала посыл.
А потом приходила домой, разглядывала трещины на стенах, ступала по скрипучему полу. И прислушивалась к голосам из соседней квартиры: иногда они кричали. Иногда – кричал только один голос. Один раз позвонила в милицию от соседки снизу – милиция приехала. И уехала – все в порядке, мол. К тому времени и правда все было в порядке, а Валя ковыряла ранку на шее и перекатывала на языке свою слабую беспомощность перед обстоятельствами и собственным разумным, рациональным, но страхом. А когда все стихало окончательно – презирала себя.
Человек очень мал перед большим неприветливым миром и на протяжении всего своего недолгого, по хорошему счету, пути пытается найти и заслужить в нем свое место. Учится на золотую медаль, чтобы поступить с преимуществом в университет – не для знаний, а для билета в жизнь. По этому билету он, почесывая в недоумении затылок, идет на указанную платформу, садится в первый попавшийся поезд, а когда выбирается из вагона – затравленно оглядываясь, идет, куда глаза глядят, неуверенно и наощупь, ведь нет никакого поводыря. Иногда получается выбраться в цивилизацию, а иногда – плутаешь в лесу до скончания дней. Потому что одно дело – знать, куда хочешь попасть, а другое дело – найти нужную тропинку.
Валя так билет и не получила, но брела к своей платформе – без ожиданий и беспомощно разводя руками, когда на пути встречались такие же потеряшки.
– Чего притихла?
Это у них культура такая, наверное – смолить в салоне автомобиля. Валя-то не против, она сама насквозь прокурила подсобку – будем называть вещи своими именами, – но ведь тут другое. Дым впитается в сидения, осядет на обивке, уже не выветрится окончательно – это ли не ад для автолюбителя? А потом, когда автолюбитель надумает устроить влажную уборку, вода в ведре окажется желтой от никотина и смолы. Отличный получился бы ролик для акции против курения.
– Прислушиваюсь к голосу разума, – абсолютно честно ответила Валя, на что Виктор этот улыбнулся своей кривой лыбой на девять из десяти.
Сегодня без Космоса – надо рассчитаться за выполненную работу. Третий день окончен, и Вале причитается ее внушительное «четыре». Виктор мариновал ее с садизмом, достойным худшего применения, так что в один момент даже закрались сомнения, что он в принципе собирается платить. Однако же под конец дня он сам заявился в подсобку, мотнул головой в сторону выхода и поставил перед фактом: подкинет до дома. Валя очень надеялась, что не развлечения ради.
– Много думать – вредно для здоровья.
– Девиз такой? – какой-то озадаченный зырк, и она выдыхает: – Извини. Непривычно просто.
На это Виктор понимающе-иронично хмыкнул:
– На «линкольне» поприятнее кататься?
И как же любят эти предприниматели разговаривать подтекстами. В других бы обстоятельствах, да в боевом бы настроении, да с перцовым баллончиком в сумке Валя бы обязательно огрызнулась. А сейчас просто брякнет:
– Ну да, – чего ей, проглатывать эти двойные смыслы? – Подвеска там не гремит.
Теперь притих Виктор. И слава богу – ерничать нет совершенно никакого расположения. Дурацкое настроение, по правде сказать – опустошение после завершения большого дела. Валя твердо решила, что упадет лицом в подушку сразу, как только доберется до квартиры.
Виктор-то притих – и надолго. Так что пришлось подавить навязчивое желание послать вопросительный взгляд.
– Да и здесь не гремит, – выдал он наконец, нахмурившись – прислушивался. Сердце автолюбителя чутко и ранимо.
А ведь уже дворы. Родные, зеленые. Беляевские. Незаметно выросли перед глазами.
Ну не дыра здесь – неправ Космос. Здесь хорошо. Если так подумать, хорошо везде, если хорошо на душе. На Валиной душе не то чтобы прям замечательно, но жаловаться не на что. Ей бы еще деньжат подвалить обещанных – и праздник сплошной.
– В гости заглядывать будешь?
Он не отрывается от лобового стекла. Водит, к слову, совсем не так, как Космос – тоже быстро, но плавно, без крутых виражей. И, если откровенно, машину мотает гораздо меньше, чем этот огненный «линкольн». И подвеска не трясется – Валя все выдумала. А из магнитолы мелодично звенит «А-ха» – и это уже совсем какой-то когнитивный диссонанс, с их-то лирикой, но она снова не жалуется – жаловаться бесполезно. Да и «А-ха» приятные, что уж тут.
– Не планировала, – пожимает она плечами и тоже пялит на переулки за капотом.
– А ты загляни, – невозмутимо бросает Виктор. Невозмутимо настолько, что ясно – Вале заглянуть действительно надо. – Будем ждать. Завтра?
– Завтра дела, – нет у Вали никаких дел. Об этом знают буквально все.
– Жаль, – поджимает губы. А потом косится хитро: – Придется отложить.
Валя подтягивает сумку ближе к груди – каков шанс, что ей отстрелят голову, если она вздумает бодаться с этим Виктором? Сколько можно об этом думать?
«БМВ» тормозит не у самого подъезда, но напротив. Интересно, что о Вале думают соседи? Они точно уже заприметили ее нередкий эскорт во дворе, вряд ли скрутили языки в узлы. Но в лицо ничего пока не говорили – и на том спасибо. Бодаться еще и с соседями, право дело, просто невозможно.
– Здесь все, – пальцы с зажатыми меж костяшек бумажками тянутся ближе, через подлокотник, а Виктор опирается на локоть и глядит своими внимательными глазищами, словно испытывает на прочность. – Без аванса.
– Я пересчитаю.
– Я ж сказал – здесь все.
Ну нет, уж такие выкрутасы Вале по боку. Деловой подход – база. Фундамент, можно сказать. Опаска опаской, а недосчет по оплате… вон к чему привел. К тусклому Жорику, к нервным хмурым бандюганам и к Вале, которая тратит дни своей жизни на увлекательное, но, откровенно говоря, сложное дело. В затхлой подсобке. Но за деньги. Так что:
– А я пересчитаю.
– Калькулятор нужен?
Обхохочешься.
– Как-нибудь справлюсь.
Дверь переднего пассажирского хлопает очень скоро – там считать-то нечего, тем более под размеренное дыхание по левое плечо – а будто над ухом самым. И никто Валю не обманул, но не стыдно от собственной упертости – даже гордость берет. Не такая уж Валя и беспомощная – очень даже зубастая. Вполне себе.
Виктор уже дымил вовсю – снова, – прислонившись к капоту своей совсем не гремящей ласточки, так что Валя зачем-то махнула рукой на прощание – иначе совсем невежливо как-то, – и с удивлением получила тот же жест в ответ. А в кармане легкой куртки сжимала заветные бумажки – на плеер. И на пальто. И на телефон – лучше, чем она уже подыскала.
В своих мыслях взлетела на лестничную клетку без капли сомнений, тревоги и опаски. Улыбалась, как дурочка, шагая по ступенькам через одну. Как будто удалась шалость – все прошло по плану. Как будто очень верила в лучшее, но ожидала полной шляпы, как и всегда – а вышло отлично.
Ей хватит на плеер, на пальто, на кафе и на телефон. И на радостную улыбку еще где-то на месяц вперед.
И на аренду новой квартиры.
Желательно. Очень желательно.
Дверь распахнута, и скользнула странная мысль, что было б легче, если б вломились в ее, Валину, квартиру. Тут бы все было ясно – просто не соваться. Ну, к ментам можно попробовать заглянуть, но проще – переждать. С такой схемой она ознакомилась еще в родном городе.
Но в гробовой тишине распахнута дверь напротив – там, где живет Шура. И Лена. И вот тут уже встает нетривиальный вопрос морального выбора.
Можно просто прикрыть глаза, выдохнуть и нырнуть домой, притворясь, что показалось. Показалась открытая настежь дверь – это несложно, себя можно убедить в чем угодно, если очень сильно поверить в собственную ложь. Можно так сделать – это разумно и безопасно.
Но когда на стремного блеклого цвета стене в глаза бросаются багровые разводы, отпечатками пальцев въевшиеся в краску, вопрос морального выбора отходит куда-то за границу сознания. Просто потому, что сердце бьется чаще, руки холодеют, а ноги сами тащат ближе – без внятных мыслей, но с недоверием в каждом предположении.
– Эй, – а собственный голос какой-то севший совсем. – Лен?
Тишина – все еще гробовая.
Валя переступает порог на пробу – но небеса, к сожалению, не обрушиваются на голову. А в нос будто забивается железистый запах, лезет дальше и неизбежнее – он прямо на языке. Или Валя прикусила щеку.
– Вы дома? Кто-нибудь?
Какая-то полная бессмысленность.
Пол под ногами скрипит – так же, как в Валиной халупе. Дверь в ванную – снесена с петель. И швабра рядом, возможно, с такими же едкими отпечатками ладоней на древке – не хочется присматриваться.
Валя открывает рот снова, спустя время – ей очень не хочется идти дальше, вглубь. Она не доверяет интуиции, верит только фактам, и вот эти самые факты воют на ухо – валить. Сматывать удочки.
Но тухлый воздух набирается в легкие, и, хотя горло першит, она уверена, что в этот раз получится крикнуть.
А вырывается только надрывный хрип. И этот хрип совсем не Валин.
У нее нет инстинкта самосохранения, зато она знает, что такие звуки в добром здравии не издают – жили, знакомы. Факты все еще воют, но здравый смысл или что-то на него очень похожее толкает вперед, дальше, вопреки тревоге, отбивающей пульсом по последним нервным клеткам. Обшарпанная квартирка не с уставшим, а доведенным до изнеможения ремонтом давит на плечи хлеще ремня тяжелой сумки, сбившееся дыхание слышится оглушительно в полутьме тусклых стен – Валя не сразу различает свое собственное и чужое.
И страшно, все равно страшно – до одури страшно, хотя она никому никогда в этом не признается. Хотя нет – признается, если спросят. Ведь, если что – что угодно, – она ничего не сможет сделать. И беспомощность уже осточертела – Валя в ней барахтается слишком долго, уже практически из нее состоит.
– Твою мать, – шепчет, когда добирается до крохотной кухоньки.
Глаза сушатся мгновенно, ладони сами тянутся к губам – она видит соседку, эмбрионом скрючившуюся на полу, на площади которого едва ли могут разойтись двое. Худую, бледную, вжимающую щеку в битую плитку – тихо хрипящую на выдохах. И вдохах.
И кровь. Как-то очень, очень много крови.
– Так, – Валя шарит взглядом по убранству – все в дерьме, но что уж есть, – и хватает первое попавшееся полотенце. Мочит холодной водой – зачем? – прикладывает к разбитому лбу, – ну зачем? – и всматривается в полубессознательное лицо. – Так, Лен, ты главное не переживай.
Хочется и самой расшибить голову о кафель, потому что – «не переживай»? Валя, в порядке все? Но она продолжает бессмысленно осматривать тело, не способная зацепиться за единую деталь, медлит и это прекрасно осознает, но шок – это же шок, правда? – парализует мыслительный процесс подчистую. Это слишком – даже для Валиной бурной молодости.
– Я сейчас позвоню в скорую, ладненько?
Первая светлая мысль кажется глотком свежего воздуха.
Но Лена не видит ее – на месте глаз что-то ужасное, и Валя сама старается не прятать взгляда за испугом. Возможно, Лена и не слышит – настолько надрывно дыхание и настолько бессознательно движение рассеченных губ.
– Ты тут пока… Не отключайся, Лен, ладно? Потерпи, – без ответа. Но Валя и не рассчитывает – пытается запустить мозг в штатный режим. – Я сейчас.
И только после этого она бежит. Потому что под ногами у обеденного стола валяется телефонная трубка – расхреначенная почти всмятку и прямо с выдернутым проводом.
С грохотом, с топотом, не задумываясь о дверном косяке – болезненно врезается в него плечом и рикошетит к стене, но это совсем не заботит. Краска на перилах впивается в кожу, пока она скатывается с лестницы обратно, вниз, снова через ступень, подворачивающимися ногами. Этаж за этажом – быстро, мимо, к цели.
Не хватает воздуха совершенно – Валя не запыхалась, просто не умеет сейчас дышать. Ее мутит – от страха и его запаха. А еще она очень быстро бегает – это-то она умеет отлично и никогда не разучится, – а краем мысли подмечает: так легко плечам, ведь сумка осталась брошена где-то там, в этой квартире, пропитанной чужой беспомощностью. Или туда примешалась Валина собственная?
С разбегу она влетает в металлическую дверь подъезда – снова плечом, снова болезненно, – не сразу соображает, как выбраться на улицу. А когда выбирается – вываливается из дома, – жадно хватает кислород губами, упирается ладонями в живот, стараясь унять тошноту. Глаза слезятся, приходится часто моргать. И давить ком где-то почти у нёба.
Опереться на чужую ладонь приходится. И это облегчение.
– Даже не думай, – звучит над головой, и вязкая слюна насильно проталкивается в глотку без пререканий. – Продышись.
Она цепляется за грубоватую ткань пальто – поднимает глаза. Пресловутый Виктор загораживает собою небо, всматривается в ожидании ответов, а мышцы под рукавами верхней одежды напряжены до камня. Конечно, Валя-то ухватилась за его предплечья обеими ладонями, сжимает изо всех сил и буквально виснет безвольной куклой.
Еще не уехал. Слава богу, не уехал.
– Проветрилась? – Валя кивает. Она не проветрилась, но вывернуть обед на Викторовы ботинки уже не хочется. – Все нормально?
Теперь Валя мотает головой – все не нормально. Это вообще идиотский вопрос – но она подумает об этом потом, когда включится мозг.
Однако первичный шок сходит на нет, сердце успокаивается, чужое тепло возвращает в реальность аккуратно и умиротворяюще, без резких движений. Тем не менее, при взгляде на подъезд холодеет в затылке.
А Виктор явно не до конца ориентируется в ситуации, если так уместно выразиться. Пробирается на чутье. Уточняет:
– Нужна помощь?
– Думаю, да, – а голос все сиплый, трусливый и жалкий – аж снова тошно. И снова она медлит! – Да, нужна. Там, наверху. Надо скорую, а у тебя же мобильный… Есть же, да? С собой?
Глупости, какие же глупости – Валя лепечет, словно детсадовец какой, а сама просто хочет сбросить уже груз ответственности за чужую судьбу. На чьи-нибудь плечи покрепче – потому что она беспомощна перед этим всем.
Однако на очевидный вопрос – или требование, – «остаться здесь и посидеть в машине», – она трясет головой – снова, – а затем волочится по пятам по прежнему пути, пока Виктор сосредоточенно и без лишних вопросов выбивает цифры на своей трубке.
Поднимаются быстро, от паники не остается и следа – вдвоем не так страшно. Чужой голос совсем чужд обшарпанным стенам подъезда, он отбивается от краски и рикошетом прилетает в слух, заполняя собою спутанные мысли. Виктор перешагивает через ступени – и притормаживает, не оглядываясь и не прерывая телефонного звонка, ждет, пока Валя нагонит его быструю поступь. Идти-то недолго – просто тяжело.
У самой двери – той самой, – опускается тишина, безмолвная и гнетущая, вязкая даже. Они снова медлят, а медлить же нельзя, даже если это все, что им обоим остается. Поэтому Валя шагает вперед первой – ну же, она же не конченая трусиха, – но ее останавливают недвусмысленным жестом. Под недвусмысленным жестом в данном случае понимается врезавшееся в грудь предплечье.
Отодвигается пола пальто, и ствол Шредингера переходит из суперпозиции в состояние очевидное и прозаичное. Виктор кладет ладонь на рукоять пистолета – зачем-то, – и зачем-то же достает носовой платок – к этому возникают такие неуместные вопросы, ведь Валя совсем не думала, что такие предприниматели носят с собой носовые платки.
От багровых следов в памяти уже не передергивает – Валя крови не боится, она боится причин и последствий. Уже не страшно, только жалко, горько и стыдно – за этот самый страх и никуда не девшуюся беспомощность. Никакая она не зубастая – зубы пообломались, если они вообще были.
Она все-таки переступает порог вновь, не отрывая глаз от широкой спины впереди.
***
Витя не безгрешен. Совершенно нет. О непорочности речи не идет никакой, поэтому дергать кого-то, кто обосновался на небесах и наблюдает оттуда за его выкрутасами, по меньшей мере… неуважительно. Но все-таки парочка вопросов имеется.
Почему он? Или вот еще: почему с ним? Неужели как-то без его участия обойтись нельзя?
Задрал голову кверху и уставился на темнеющие облака. Сумерки почти перетекли в синеву вечера, ветер уже больше бодрит, чем освежает, а на кронах деревьев – зеленый край, это ваше Беляево, – сверкают красно-синие отсветы. Охуенно красиво, конечно, но не предел мечтаний. На большого любителя.
Валентинка может и сообразительная, считает, как заводная – деньги особенно, – но иной раз как тупичку включит, так хочется голову оторвать. Ей было сказано русским языком – стоять, бояться, не отсвечивать. Позвонить, куда надо? Позвонили, все нормально, разберутся. Нет же – поперлась в квартиру, хвостом за ним увязалась. А потом стояла столбом, наблюдая за тем, как Витя, силясь не наследить особо и не вляпаться в багровые разводы, осматривает обстановку и, если честно, вообще не понимает, чего с этим всем делать.
Вот теперь она все еще наверху, но уже на собственной жилплощади, дает показания. Эта эпидерсия Витю совершенно не радует, потому что вот завтра – прям завтра, – Белый планировал сделать взаимовыгодное предложение.
А тут – менты. Потому что без ментов тут особо не обойтись – даже врачиха на пороге застопорилась при виде этой бедолаги на полу. Витя там всю первую помощь оказал, как мог – под внимательными Валентинкиными буравчиками, – а потом еще минут десять все-таки отирал с рук кровь. А она все не оттиралась – вот так да.
И решил Витя, что раз на его вопросы «оттуда» никто не отвечает, то он поступит как настоящий взрослый состоявшийся мужчина – нажалуется Космосу и скинет всю хуйню на него. Мадам чья? Космоса. Разбираться кому? Ему. Тем более, беляевские менты – его вотчина. Вот пусть и договаривается. Заключает, так сказать, соглашение о неразглашении.
Не то чтобы он не был уверен в надежности Валентинки – он просто вообще не понимал, чего от нее можно ожидать в следующий момент. Вот ляпнет чего ментам ненароком – а им разгребать. Вите, Вите разгребать – он же пацан легкий на подъем, за любую херь. Бухгалтерия? Да, Витя сделает. Тряхнуть парочку медведковских хмырей – конечно, заняться-то нечем. Прыгать над полумертвой соседкой Валентинки? Ну, он же за тем и приехал.
Пачка почти опустела к тому времени, как «линкольн» тормознул в непосредственной близости, как следует скрипнув покрышками. Выпрыгнувший оттуда Космос не выглядел обеспокоенным героем-любовником – он больше был похож на сморжопленный помидор. Недовольный и рожа кирпичом.
И если он снова будет делить Валентинку, Витя ему даже не въебет. Забирайте, пожалуйста – жизнь веселее станет.
– Че где? – лаконично осведомляется Космос, пожимая протянутую ладонь.
– Наверху, – бычок летит на асфальт и откатывается как-то рекордно далеко. С размахом швырнул. – Сдает все явки-пароли.
– А нашего чего не вызвал?
– С другого конца города? – Витя выгибает бровь, а Космос раздраженно отмахивается и первым скрывается в подъезде.
Соседку эту уже увезли – сам он тогда еще даже не закончил с водными процедурами. А вот общий сбор погон заполонил лестничную клетку – Витя просто назвал свою фамилию, когда диктовал адрес. Переполошились, касатики.
Космос довольно оперативно успел пробраться в квартиру, но застрял на полпути в коридоре – трещит теперь полюбовно с одним из бравых защитников правопорядка. Моя милиция меня бережет – тогда, когда беречь уже особенно нечего. Это называется правовое государство – надежное, как весь гражданский флот.
Слушать неуместные косматые каламбуры нет желания никакого – так что Витя пробирается мимо, в комнату. Она здесь одна, с кухней совмещена – идиотская планировка. И выглядит убого – все серое, тусклое, скучное. И Валентинка на кровати – отлично вписывается в интерьер.
Она уже в гордом одиночестве, отрапортовалась товарищам начальникам, по всей видимости. Сидит, рассматривает ладошки – тихо и мирно. Спокойно. Словно не планировала выблевать нутро прямо на асфальт около получаса назад.
Витя на Космоса всю хуйню скинул – ему б плюнуть и свалить. Но как-то ноги не несут совсем – то ли дело во всклокоченном гнезде на Валентинкиной голове, которое сейчас казалось особенно понурым, то ли в кровавых разводах на ее же пальцах, то ли в воспоминаниях о месиве на кухне в квартире напротив.
То ли в этом пластыре. Пластыри же должны не только лечить, но и не привлекать внимания. А Витю вот этот пластырь бесит с самого того момента, как он его заприметил.
– Мило тут у тебя, – начинает он светский диалог, мазнув ладонью под носом – для солидности, типа.
– Да это не моя квартира, – она поднимает глаза, машет рукой в своем неповторимом беспечном жесте, и Витя делает шаг навстречу – чего им, орать на всю квартиру что ли? – Снимаю.
– И часто у вас тут такое?
– Такое? – хмурится до глубокой складки. – Такое в первый раз, конечно.
– Понятно, – глубокомысленно отзывается он.
Ну вот и поговорили. Глядит через плечо – Космос вышел на новый оборот по орбите комедии. А Витя вот здесь – стоит истуканом и, если уж совсем по-честному, не особо всекает, что делать. Что делать с девчонкой в отходняке после паники, с которой, видимо, придется сотрудничать в ближайшем будущем.
А Валентинка – и без того не особо громкая, – стихла совсем. И даже не язвит.
Господь, ну почему именно Витя?
– Воды может? – вот так, он не пугается молчаливых девчонок.
– А можно кофе?
– У тебя есть? – оживляется – пошел контакт.
– Не-а, кончился.
Такой настрой Витю устраивает куда больше – к язвительной Валентинке он хотя бы привык за эти несколько дней. Сам с удивлением подмечает, как расслабляются плечи – напрячься ведь еще когда-то успел.
Все, что вокруг – менты, заполонившие крохотную квартирку, распахнутая настежь дверь на лестничной клетке, так и не стертые следы крови на стенах, столе и полу, раскиданные по кухне женские тапочки, которые не увидят хозяйку еще долгое время, – это все дико, ужасно, неестественно – не должно такого быть среди дня и абсолютно безнаказанно.
Как не должен быть глух и пустынен, словно после ядерной войны, подъезд, когда происходит такое, с позволения выразиться, нихуя себе. Сидят трясутся за семью замками.
Но и Витя не первый день замужем. Разное видел.
А вот понурую Валентинку еще не видел.
Силой мысли блокирует звучание Космосова бреда за спиной – тот уже перешел к делу, но беседу ведет мудреную и сквозь адовищные метафоры, – и присаживается на корточки, совсем рядом. Платок дает – зачем-то он ведь носит этот платок с собой. Вот как раз для таких случаев – кровь с рук утирать. Так и запишите.
– Спасибо, – а Валентинка не отпирается – не перестает удивлять, ей-богу.
Запекшаяся кровь отходит от кожи неохотно, но терпение и труд, как говорится… Витя морщится – он ненавидит трение ткани о кожу. Когда вот так, до горячей сухости. Задвиг у него такой, куда деваться.
– И за телефон спасибо, – продолжает она – и улыбается виновато.
Витя вообще баб не понимает.
– В нужном месте, в нужное время, – жмет плечами – все под контролем. Витя владеет ситуацией как никогда. – Ты заявление написала?
– Написала. Второе уже.
На это ответить нечего совершенно.
Витя пялится на скомканный в пальцах платок и очень сильно ждет, когда Космос, наконец, сподобится перехватить руль. Но молчание не нарушается – Валентинке, похоже, и так нормально. Ну, насколько может быть нормально в таком вот положении. А вот Витя зачем-то ищет слова.
– Тебе б съехать отсюда, – и кивает на ебучий пластырь не глядя – тот мозолит глаз еще больше после случившегося. А может быть, Витя себе все напридумывал.
– Как только, – соглашается она, – так сразу.
Кислая ирония неожиданно вызывает расслабленную ухмылку. Все еще борзая Валентинка-институтка, все еще гуляет по грани, без труда и опаски. Уже без опаски – стоит отметить, – потому что поднимает свои большущие зеленющие глаза, совсем не похожие на те, что мигали в полнейшем шоке, пока ногти больно впивались в кожу через ткань пальто.
– Была бы работа… – пуляется намеком и смотрит внимательно-внимательно, будто Витя еще недостаточно сбит с толку.
Будто он прекрасно понимает, зачем скрючился у края кровати напротив острых коленок – совсем же худые, небось, это так кажется даже под синей джинсой.
Будто он совсем не изнывает от Космосовой задержки и будто он не сомневается в решении Белого.
Будто ему, в общем и целом, вполне комфортно гнуть ноги, мять брюки и марать полы пальто в тихой и совершенно бессмысленной беседе с этой пугливой, но очень даже зубастой Валентинкой.
