Золотое сечение

Политические причины уклонения от уплаты налогов связаны с отношением населения к налоговой системе, которое во многом определяется направлением использования полученных доходов государством. В случае, если налоговые сборы расходуются на первостепенные в сознании гражданина цели – образование, здравоохранение, социальные программы, – плательщик заинтересован в отчислениях и меньше сопротивляется системе. В противном случае могут возникать политические разногласия даже с налогоплательщиками, получающими государственные льготы, поскольку им по-прежнему кажется чрезмерным налоговое бремя.

***

Кант сказал, что право человека неприкосновенно. Право должно обеспечивать безопасность. Оно – сильнее оружия, надежнее стен. Кант молодец, но он и подумать не мог, по какой пизде в один момент пойдет это самое право. А так – все по делу. Спорить с Кантом – это надо еще постараться. Валя не собирается ни с кем спорить, она просто очень хотела бы, чтобы ее право вот так же свято уважали. Право на жизнь, право на безопасность, право на признание, право на то, чтобы быть в этом мире человеком, а не тенью с тусклыми глазами, живущей от монеты до монеты, если повезет, и склоняющей голову перед жизненными трудностями, разводя руками, мол – ну а ты как думала? И Вале очень не хочется лежать под одеялом без капли сна, пялиться в окно, прислушиваясь к шорохам на лестничной клетке, и в сотый раз корить себя за беспомощность перед обстоятельствами. Обстоятельства нужно создавать, а не сгибаться под их неизбежностью. По крайней мере, так всегда казалось, а когда реальность не совпадает с ожиданиями, это всегда довольно… ощутимо. – …сопряжено с рядом рисков. Ты это должна понимать, Валентин Львовна… Риск – это, конечно, страшновато. Риски определенно есть, и просчитать их невозможно, не в данном конкретном случае. Но ведь риск – это цена за свободу, верно? И за шампанское. Еще – за музыкальный плеер, новое пальто, хороший телефон и новую квартиру. Но это все вторично. – ...Поэтому зарплата выше рынка, – Белов – а это Белов, как Вале довелось узнать из Космосова трепа, пока он прыгал перед ней на ступенях лестницы Курс-Инвеста, придвинул блокнот с выведенной чернилами цифрой. Вот деньги – это хорошо. Быстрый зырк на число только подтверждает эту нехитрую мысль. Закрепляет, можно сказать. Высекает на корыстном сердечке. Однако в свете последних событий некоторые Валины парадигмы, которые и так слабо напоминали непоколебимость тектонических плит, сдвинулись основательно – для этого хватило одной кристально бессонной ночи. Или, напротив, многих ночей, утягивавших в дрему только к рассвету, когда назойливые мысли о бестолковости бытия с концами спутывались в лохматый бесформенный клубок. Короче, сдвинулись парадигмы. Да и, послушайте – тектонические плиты все-таки тоже двигаются, Валя в книжках читала, еще в школе. Валя теперь сама обстоятельства создает. Она так решила. Решение, конечно, волевое, но озвучивать свои мысли на этот счет, при свете дня и глядя в глаза Сан Николаичу, как-то… некомфортно. Вот Виктор, приклеившийся к стене рядом с письменным столом, смотрится более благодушно. И все-таки. – Зарплата фиксированная? – С перспективами, – ухмыляется Белов. Валя сжимает сумку крепче – она так и не выпустила ее из рук, присела на стул вместе с ней, умостив на коленках. Храбриться можно сколько угодно, но сейчас – вот чувствовалось прям, – поворотный момент. Квантмех все еще насущен в ситуациях нервных, и Валю одно единственное слово отделяет от перехода из состояния «бестолковая Валя» в состояние «Валентина Львовна, к ней лучше не соваться». Ну, Валя очень надеется на последнее, иначе зачем она вообще это все затеяла? На самом деле, конечно, выбор здесь только иллюзия. Ведь глядя на Сан Николаича, на расслабленного и даже приветливого Виктора, на Космоса, который не может усидеть на месте, а потому меряет шагами кабинет и маячит в зрении, а также на классного Валеру, который радушно делится пепельницей – глядя на всех этих уважаемых людей, ясно, что выбора у Вали нет, а от ее решения мало что зависит. От этого в груди как-то неприятно ноет – потому что стремится-то она совсем к обратному. Ну, планирует стремиться. И все-таки – у Вали есть варианты. – Фиксированная мне не подходит, – и вот теперь можно всмотреться в стальные глазища напротив. Аккуратно. Сан Николаич все ухмыляется, но очень недобро – Валя не надумала, вот такое отличить очень легко. Но Валя к тому же все прекрасно понимает. Все прекрасно понимает и Белов. Они друг друга понимают. Это, кстати, от дыры во лбу вряд ли спасет. Но как-то до сего момента без дыры обходились. – Критикуешь – предлагай, – он жмет плечами и поверчивает ручку в руках. И смотрит так, что ничего предлагать не хочется. Но и давать заднюю – тоже не хочется. Спать хочется, если честно. – Думаю, процент от прибыли – наш с вами оптимум. И нервная улыбка лезет сама собой. – Валентин, ну хорош лодку качать, – вклинивается Виктор, но Белов только отмахивается, рекомендуя захлопнуть варежку, и кивает как-то вызывающе: – Конкретнее. Конкретнее – это Валя может. Валя репетировала перед зеркалом, потому что ночью так и не смогла уснуть. – Я, в целом, рассчитала примерно… Хватка на сумке слабнет, плечи немного расправляются – вот так, если не бояться, то не нападет. Не нападет же? Не должен. – …Год у вас не сведен по-человечески, но, если экстраполировать цифры, прибыль выглядит… позвольте ручку? – вопреки ожиданиям, бошку не отстреливают, а ручку жертвуют даже охотно. – Прибыль выглядит вот так. Это если базовый сценарий смотрим. Если закладывать рост операционки ваших… предприятий – я условно прикидываю, конечно, – то стабильно плюс пятнадцать процентов рост ежегодно, с доверительным интервалом в двоечку. Это с учетом инфляции уже… Белов на цифры не смотрит. Белов смотрит в самую душу. Зато Космос – само внимание, он с глубочайшим интересом и отпечатком мыслительного процесса на лице вглядывается в бумагу. – …Ясно, что курс летит, разворота не ожидаем… Не ожидаем же? – ну, на всякий случай – вдруг кто ожидает, тогда надо и матчасть задвинуть. – Ну тогда, при условии расчетов в инвалюте, можем заложить еще, допустим, пятерку ежеквартально – и это только консервативная оценка и на глазок. Среднегодовое не скажу, но даже в случае форс-мажоров… Никому – кроме Космоса, разумеется, – высокие материи не сдались. И Валя это прекрасно понимает, но снова топчется на лезвии ножа. Однако если не сейчас – то вернется она в свою халупу побежденной и согнутой под плитой очередного пренебрежения. Опять. Пора с таким заканчивать – зря что ли парадигмы подвинулись? – Валентин Львовна, давай не нудеть, – обрывает Белов. Валя затыкается мгновенно – она только этого и ждала, честное слово. – Процент назови. – Десять, – мгновенно выдает она – и отрывает, наконец, глаза от цифр. – Два, – и снова эта ухмылка – снисходительная и такая, твою мать, знающая. Валю насквозь видят. – Пять. Кажется, Виктор отлип от стены, а Валера все-таки приблизился к столу. Кажется, Космос замер в статике, оставив свои случайные блуждания. Кажется, Вале сейчас могут пустить пулю в лоб. Почему-то это уже совсем не пугает – она, как и всегда, шагнула глубоко за границы приличий, и пора, пора уже прекращать шарахаться от собственных шагов. Шагнула и шагнула – ну что теперь? – Пойдет. И к самому носу – потому что Валя ростом пониже, а еще потому, что Белов поднялся из своего шефского кресла, – тянется ладонь. Она оказывается парадоксально теплой, совсем человеческой, поэтому не так уж и сложно задержать рукопожатие и под оглушительный стук сердца выдавить последнее: – И мне нужен трудовой договор. – Ты меня не беси, Валентин. – Извините, не буду. А когда руки расцепляются, загривок уже холодится влагой – но ободряющая Космосова лыба поддерживает крепкий дух в не таком уж крепком после бессонной ночи теле. Ладно. С этим «ладно» в голове Валя поднимается со стула – потому что разговор, очевидно, окончен, – добирается до двери – потому что чего ей здесь еще делать-то, – вцепляется в ручку и все-таки оборачивается – потому что молча линять с поля битвы как-то совсем позорно. – Я в свой кабинет, – поясняет она под вниманием четырех пар очень пристальных глаз. Даже классный Валера глядит задумчиво – не разобрать: то ли сочувствует, то ли ему вообще по барабану. – Да, Валентина, приступайте к работе, – учтиво подхватывает Сан Николаич. А Вале очевидно, что над ней просто усыхают. Ладно.

***

– Как ее? Кац? – хмурится Валера. Он всей этой канителью вообще не особенно интересовался, так что история творилась буквально у него на глазах. – Еврейка что ль? – Филыч, – Космос кривит драму и качает своей умной головой, – Моисей сорок лет водил евреев по пустыне, чтобы дать нам бухгалтера. Поимей уважение. – Да я уважаю… – Да нет, ты куда-то клонишь. – Да не клоню я никуда! – бедный Фил и правда никуда не клонил, просто Космос слишком долго молчал. Витя плеснул еще Мартеля – будет наблюдать и давиться. – Еврей-бухгалтер – отличный выбор. – А ты фашист что ль, а? – Не фашист я, Кос, угомонись! – Думаешь, наебет? – подает голос Саня – он занял Витин доселе бессменный пост у подоконника и задумчиво всматривался… в пустоту. Туда, где раньше торчали залетные медведковские, а теперь бдят двое из братвы в подмогу Мише с Гришей, словно эта мера надежно укрепит позиции. Ответа он не получает, но хмыкает сам: – Не должна. Вообще говоря, Витя совершенно не был уверен, что Валентинка не способна кого-то наебать. Флером наеба от нее, конечно, не веяло – а такое Витя обычно чует за версту, – но сама по себе она представляла собою мутную мадам. Никто в себя особенно сильно в этом плане не верит – их уже наебал вшивый Жорик, а все потому, что ни один в этой комнате ни в хуй ногой в этих околобухгалтерских темах. И даже при большом желании и самоотверженном рвении убедиться в степени компетентности Валентинки никто бы не смог. Но Белый все равно ее взял. Значит – что-то разглядел. И явно не добропорядочность, они ж не в синагоге. – Не наебет, – отмахнулся Космос. – Без балды. Она и так шарахается. «Да она шарахается, потому что ты ее заебал», – хотел бы Витя зацепиться, потому что перемены Космосовой рожи всегда украшают день. Но при Белом такое лучше не поднимать – начнет нудеть о субординации со всеми вытекающими. – Шарахается, – пространным эхом отзывается Саня буквально по слогам, бегая пальцами по звеньям браслета наручных часов. – А вцепилась мертвой хваткой. Это Валентинка-то? Витя в моменте действительно практически подавился гребаным Мартелем. От мертвой хватки у нее, по авторитетному Витиному мнению, только желчь на языке и острые глазища – такие, до неприличия внимательные. Институтские глазища – и если бы Вите не довелось откачивать Валентинкину паничку давеча, он бы так и вертел головой по сторонам, только бы не попадать под радары ее беспардонно прямого взгляда. У Белого глазища похожие, только к пристальным гляделкам туда примешивается пугающая жесть. – Фил, – Белый, кстати, отвлекается от окна и шагает обратно к письменному столу, – водителя Валентине оформи. Хорошего водителя. Аркадия, например, – и склоняет многозначительно голову. – Чтобы не пришлось еще сорок лет Моисея ждать. – Да может лучше… – не затыкается Космос. – Давай без «может», ты и так хуи пинаешь последнюю неделю, шпион-казанова. К ментам сгоняй лучше – нам повторения истории не нужно. Это он о медведковских типах. Белый конкретно вызверился, когда Пчела донес ему новости – мол, полезли, как тараканы, на чужую землю и ушли так же преспокойно, как и возникли. Это потому что не досмотрели. С Жориком не досмотрели, с чужаками не досмотрели, а дальше что? Что еще не досмотрят? Откуда ждать приколов судьбы? А Жорик-то все еще топчет землю. А медведковских хуев все еще не выкосили. А Белый заделался в парламентеры. Цивильно вопросы решать хочет. Без резни. Витя откуда-то прекрасно знает, что резня – дело времени. И если Белый собирается играть черными, хер они выплывут. – Пойду Мишу тряхну, – озаряет его внезапной мыслью – коньяк навеял, либо просто стало душно от бессмысленного трепа. И все еще неспокойно на душе. Потому что ощущение, что затылок буравят слежкой, не покидает даже в стенах офиса. Стрелка – это нормально, один на один, толпа на толпу, зато глаза в глаза. А когда вот так маринуют, выматывают терпение, намеренно выбивают твердую почву из-под ног, чтобы совсем растерялись ориентиры предсказуемости – от этого последние нервные окончания заканчиваются. И не дай Белый команду сидеть смирно и не высовываться, пока он «разговаривает», Витя бы уже смотался в Медведково сам. Не дети малые, чтобы в прятки гонять. Если Белый вообще «разговаривает». Пока что складывается представление, что он просто с одухотворенной мордой слушает гудки в телефонной трубке. Парламентер, бля. Кстати, о телефонах. Витя уже миновал дверь подсобки. Даже прогулялся на пару шагов вперед – к цели шел, Мишу трясти. Профилактические пиздюли еще никому не вредили, особенно Мише. Так что да, на пару шагов прогулялся, даже ногу занес над лестницей. И прислушался. В подсобке недвусмысленно грохотало. Очень интересно. С момента разговора утекло часа два, не меньше, но Валентинка не отсвечивала. Ушла в «свой кабинет» и больше не мозолила глаза. Без единой установки, без обсуждения рабочего графика – без конкретики. О ней тут же все забыли – и вот теперь несчастную подсобку, кажется, разносят по кирпичикам. Час от часу не легче. На несколько секунд Витя стопорится перед дверью в раздумьях – стучать или нет, – но потом быстренько приходит к вполне логичному выводу, что многовато чести, поэтому отдает предпочтение эффектности – заваливается без предупреждения. Его контора – его правила. И подсобка тоже. – Че за дебош? – заявляет с порога, а потом немножко охуевает впечатляется, едва не споткнувшись о кучу какого-то хлама у самой двери. Подсобка больше не подходит на подсобку. Подсобка девственно чиста. Хотя это все-таки преувеличение – когда Витя под впечатлением, он слегка склонен к пиздежу, – потому что пыль клубами волочится по полкам, по столу, в углах каморки. Но здесь ремарка: по пустым полкам, по пустому столу и по пустым углам. А в самом сердце комнатки – груда какого-то дерьма. И Валентинка над ней – как кошка драная, сдувает прядь волос с носа. И одного взгляда хватает, чтобы поймать ее настрой. – Стучаться надо. – Валентина, – округляет глаза Витя. У него почему-то тяга к пиздюлям совершенно выветрилась – веселый ахуй все вытеснил. – Не хами начальству! – Да, извини, – и опять она машет ладошкой – как-то даже привычно. Витя баб совсем не понимает. Ну, вот эту самую – так точно. – Замоталась просто. Тут какой-то склад дерьма. Витю хреначит впечатлением за впечатлением, и это, по всей видимости, довольно явно отражается на лице, потому что следом за внезапной бранью Валентинка вопросительно поднимает брови и застывает в ожидании. Приходится пролезть в комнату и прикрыть за собой дверь – не в лифте родились. – Так вот чем ты занимаешься в рабочее время, – понимающе кивает Витя, продолжая ревизию «склада дерьма». – И за это мы тебе собираемся платить? – Если я тут сгнию, платить будет не за что. – Слушай, в этом есть свои плюсы, – косится на груду вещей под ногами. Дырокол лежит в аквариуме. Откуда у Жорика аквариум? – Ты б свистнула, мы бы подсобили. А то бедлам устроила. Валя смотрит своим вот этим вот взглядиком, примешивая в него добротную порцию скепсиса, так что Витя решает поставить аквариум на полку. Дабы не быть голословным. Любуется пару моментов на результат трудов и все-таки сдается: – Ну пригнали бы кого. – О, буду знать. Еще коротко они так и стоят друг напротив друга в тишине – Валя, видимо, из уважения к «начальству», а Витя просто не знает, чего дальше: молча сваливать как-то криво, а вписываться в генеральную чистку он, естественно, не намерен. Да и Валентинка кажется вполне себе самостоятельным кадром – выдыхает наконец и принимается валтузить взявшейся из ниоткуда тряпкой по всем попадающимся под руку поверхностям. Неумело, монотонно и скрупулезно. Но с рвением, достойным лучшего применения, и с терпением, которому Витя немного завидует. И хватка ее на этой самой тряпке действительно мертвая – теперь заметно. – Домой когда поедешь, – нарушает молчание Витя, – во дворе черная тачка будет. Подбросит. – У вас все тачки черные, – откликается она мгновенно и явно не подумав, и это уже откровенно веселит. – Не пропустишь, не боись. Утром так же, – она застывает на миг, тупит в стену, а потом дергает плечом с каким-то невнятным хмыком и снова принимается драить пыль. Никто никогда не произносил ничего вслух – все окольными дорожками и вокруг да около. Никто не делился судьбой Жорика, никто не пускал в ход пушки, никто не заходил дальше аккуратного «предприниматели». Но Валя видела обороты бизнеса, Витя сверкнул разок кобурой, а Космос, похоже, вовсе выпячивал козыри на всеобщее обозрения, не скрывая сути. Никто ничего не говорил, потому что и так все понятно. – Не стремно, Валь? Она отрывается от своего занятия и поворачивается на голос, пока Витя продолжает вжимать плечо в дверь. Мнет в руках тряпку – так же, как вчера комкала носовой платок. Смотрит своими большими глазами – уставшими явно, и Витя очень сомневается, что те хоть на пару минут сомкнулись этой ночью. Он и сам хреново спал. – Здесь надежнее, чем в Алькатрасе, – ухмыляется Валя, и Витя почти верит. – Мышь не проскочит, – но очень серьезно кивает в ответ. – Давайте-ка, гражданочка, свалите подальше на минутку. Двинуть стол перпендикулярно дальней стене оказывается делом нелегким, но вполне посильным. С очередным грохотом и, возможно, испариной на лопатках – потому что хер развернешься в конуре этой. Но ничего, стол встал, а места теперь больше. Больше места – больше калькуляторов. Примерно эту херь Витя и заявляет, вызывая поистине признательную признательность у институтки. А потом все-таки сваливает под бодрое «Лады, погнал!» с чувством выполненного долга. И в чувствах смешанного характера. Потому что он никому бы не пожелал бежать из собственной квартиры в черную бухгалтерию. 

***

В целом, не так уж плох Валин кабинет. Такой, камерный, типа. Камерный кабинет камерного бухгалтера. Начинающего бухгалтера. Дыра. Ну а как она хотела, с другой-то стороны – хоромы? Ну какие хоромы – спасибо, что территорию дали, свою, еще и с дверью. Если б в эту дверь еще кто-то стучался, был бы просто рай. – Валентин, ну чего молчишь-то? Нет, кабинет – все-таки дыра, потому что больше двоих нормально здесь не разместятся. Перестановка экспромтом от Виктора немного ситуацию улучшила, так что Валя даже духом подвоспряла, но, когда ближе к вечеру в комнату завалился радостный Космос, дух встал на место. Как сельди в бочке. – Да работаю же, – попыталась она. На самом деле, Валя не работала, разумеется. Валя упарилась разгребать хлам. Зато теперь вся бухгалтерия была рассортирована по датам, в ящиках стола лежали только чистые листы и канцелярия, под рукой – ручки, а в настольный светильник была вкручена новая лампочка. Поярче и посвежее. Последнюю они на пару с Людой нарыли в каких-то закромах, потратив на поиски не меньше получаса. Свой первый рабочий день Валя оценила бы как «продуктивный». – Нет, ты энджой зе сайленс, – хмыкнул Космос. Это тоже правда. Бессонная ночь к закату давала о себе знать, так что последний час она просто бездумно листала рукописные цифры, даже не пытаясь в смысл. Сидела, досиживала, прислушивалась к шагам за дверью, ведь убегать из офиса слишком рано в первый же день – полная дурость, а наткнуться при этом на одного из «начальников» – фатально. Один из «начальников» заявился сам. Ни о какой сайленс больше речи не шло. – Телефон-то купила? – Купила, – уверенно соврала Валя. Она ведь и правда собиралась, просто ей не дают нормально перемещаться по городу на своих двоих. – Отлично, потом еще мобильный тебе оформим. – Да не надо, – теперь Валя ужаснулась – такими темпами она погрязнет в долгах перед предпринимателями, а это явно не то, к чему стоит стремиться. Сначала – Ленка, потом – работа, хотя тут можно дискутировать насчет того, кто кому обязан, а дальше – мобилка? Слишком хорошо, чтобы обошлось без процентов за помощь. – Надо, Валя, надо. На всякий пожарный. «Всякий пожарный» из уст Космоса звучит как-то угрожающе. Или хотя бы настораживающе. И Валя с большим удовольствием абстрагировалась бы от тревожных звоночков, но во дворе конторы ее ждет «черная тачка», которая явно не по доброте душевной отдана ей в распоряжение. Ну взрослые все люди же. – Не мешает тебе абориген твой? – не унимался Космос, прерывая хмурую логическую цепочку. – Какой абориген? – Соседский который. Когда-то этот разговор должен был всплыть. Валя его ждала с мерзостью, если честно – может быть, для предпринимателей такие эксцессы в каком-то смысле привычны, но к ней самой в квартиру менты заглядывают редко. Да что уж – даже когда зовут, не заглядывают. После ночной бессонницы возвращаться мыслями к вчерашнему дню совсем не хотелось – она и не возвращалась. Заняла руки глупыми делами, а голову забила глупыми размышлениями. Оставила проблему на потом и очень была признательна Виктору за то, что вслух эта самая проблема так и не проговорилась. Но Космос – не Виктор. – Не мешает, – осторожно прищурилась она. – А домой тогда чего не идешь? – Валя неопределенно пожала плечами – домой-то и правда пора. Но ведь работа! – Врешь, – очень довольно протянул на это Космос. – По глазам твоим прекрасным вижу. Он тянется ближе, через весь стол, который для Космосовой длины оказывается просто дощечкой, и Валя готова поклясться, что ее прекрасные глаза омрачились недоумением, тогда как пальцы крепче необходимого сжали обложку книженции. Но, глядя, кажется, в самое нутро, он только подцепил ручку из стаканчика – наверное, у этой ручки есть мощные преимущества перед той, что торчала из нагрудного кармана его пиджака. – Вот цифры, – он деловито накалякал, собственно, цифры на листочке и сунул прямо под нос – снова через весь стол, господи помилуй. – Есть проблема – сразу мне звонишь, поняла? – Даже ночью? – выгнула Валя бровь. Не удержалась. – Особенно, – и лыба на семь из десяти, – ночью. События принимали оборот интригующий, но довольно смелый, поэтому Валя кивнула. Уверенный, выверенный кивок порой надежнее любых слов. Так что Валя кивнула еще раз – для верности. А еще потому, что совершенно не горела желанием съезжать в какой-то кювет с непринужденной приятельской дорожки. Все-таки коллеги. Господи, коллеги же – какой кошмар. Валя влезла в болото – опять. – И правда – время летит, – невпопад брякнула она, ни на что особо не надеясь – Космосов характер даже разгадывать долго не надо, чтобы строить достоверные прогнозы. Потому никакого удивления не было в том, что Космос не шелохнулся, пока Валя не собрала свои немногочисленные пожитки, пока несколько раз не переложила бумажки с места на место, пока не поправила абажур светильника – он был в полном порядке, но в порядке совсем не полном была Валя. Разогнулся Космос в вертикальное положение, только когда она шагнула к двери – его бесконечные ноги перечеркнули всю комнатку. Вместе они спустились на первый этаж и вместе же вышли из здания. Валя даже не спрашивала – джентельмен объяснился, что поможет найти «Аркашу». Валя и об Аркаше не спрашивала – плыла по течению. Как и вчера. И позавчера. И неделю назад и, наверное, всю жизнь. Ведь какой, кажется, смысл грести против потока, если тебя все равно смывает волной. Выныриваешь, барахтаешься на поверхности, вдыхаешь с наслаждением кислород, а потом хренак – и девятый вал. А ты даже и не нырял вовсе – просто оступился и сорвался с берега. Поэтому надо хвататься за шансы, чтобы удержаться на воде. Может, мимо проплывет драный плот – и вцепишься в него официанткой с вырви глаз помадой на губах. А может, на пути встретится большой корабль – и когда захлебываешься соленой водой и неумолимо уходишь в море с головой, совсем становится неважно, что корабль на самом деле пиратский. Да хорошо даже – пираты живут мало, но дышат свободно. И, кажется, ничего не боятся. Виктор этот – уж точно. У него даже глаз не дернулся, когда обувь испачкалась в чужой крови на битом полу развороченной беляевской кухоньки. Надежнее, чем в Алькатрасе. – А я, Валь, на мента похож? Они уже у «черной тачки», а «Аркаша» сидит за рулем. Не косится даже – ждет. Такой сервис льстит, и Валя припоминает, что пираты, может, живут коротко, но довольно часто – хорошо живут. Хотя тоже, конечно, относительно. – Ты? – она отступает на шаг и придирчиво рассматривает Космоса с ног до головы. Семибалльная лыба от этого рвется наружу пуще прежнего. – Ну я бы не спутала, мне кажется. – Вот, – одобрительно кивает он. – А долго бегать от меня будешь? А еще пираты очень настырные. – А это как будто не очень от меня зависит. – Не, это ты уже херню городишь, – Космос качает головой. – От тебя все и зависит. Ну, – взмахнул руками во всю ширь, – я вообще говорю. Глобально. Все зависит. Вообще все. – Если б было так, меня бы здесь не было, – ухмыльнулась Валя. – От ты артистка погорелого театра! Ты ж здесь именно поэтому. А ответить неожиданно нечего. Валин бесконтрольный рот затыкается редко, широкий шаг даже не пытается научиться ходить сдержанно, а слова всегда лежат в кармане под рукой – но не сейчас. Сейчас получилось впервые за сутки свободно вдохнуть. А еще – пираты не такие плохие, пока не пускают пулю в лоб. О пулях и лбах Валя за уходящий почти не думала.

***

Эксплуатация – ядро несправедливости капиталистического общества. Старина Маркс считал ее грубейшей формой отчуждения, вопиющей настолько, что достойной фундамента идеологии. Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей, а великие кажутся великими лишь потому, что мы сами стоим на коленях – и далее по тексту. Валя Аркашу определенно эксплуатировала. Потому что где есть равенство, там нет выгоды – это тоже выдал Карл Генрихович, и это, очевидно, вырвано из контекста, но Валя любит вот так иной раз вырывать из контекста фразу-другую и радоваться их противоречивости. Так что вначале она прощупала почву – назвала Аркашу «Аркашей». Тот оказался совершенно не против такого обращения, так что Валя подрасслабилась. Беседу Аркаша не поддержал, в чем нашлось больше радости, чем огорчения, а на предложение сделать крюк только скупо уточнил адрес. Валя была очень довольна сложившимися обстоятельствами, а также посчитала, что если человек не против, то эксплуатация таковой не считается. Поэтому они пробежались по рынку в темпе уверенного адажио, без эксцессов и «пожарных случаев». Надыбали – вместе, потому что Валя советовалась в отношении цвета, – телефон, покружили меж палаток и прилавков еще около получаса. Потом Аркаше позвонили – и, кажется, дали нагоняй. Аркаша оказался мужиком галантным, но настойчивым – окружение воспитало, – и много времени на уговоры ему не потребовалось. И Валя была только рада тому, что «черная тачка» не газанула сразу, как выпустила ее на бодрый беляевский воздух. Как показывает практика, «черные тачки» у подъезда иногда спасительны. Но все равно сердце трепыхалось весь недолгий путь по лестнице до квартиры. И немного ухнуло, когда заело замок – потому что торчать на лестничной клетке дольше необходимого не было желания никакого. Выдержки – тоже. И Валя очень сильно от этого устала. – Ксеня! – гаркнула она, перешагивая аккуратные туфли у порога и отмечая долгожданный запах свежей домашней еды. По Ксюше она скучала. – Мир капитализма жесток, но справедлив – зырь, чего купила! Ксюша встретила ее какими-то такими глазами, что одним словом не описать – в них была сложная смесь облегчения, настороженности, радости и еще чего-то, к чему не удалось подобрать определения. Валя даже притормозила, не добравшись до стола, так что пакет с обновкой ощутимо хлопнулся по ноге. – Слава богу, все хорошо, – шепнула Ксюша, погружая квартиру в атмосферу тотального смятения. Потому что в Ксюшиной голове все устроено немного… Отличается ее голова от всех прочих. Так с наскока и не поймешь, о чем она. – Драматизм тебе к лицу, – кивает Валя и отмирает. А затем извлекает телефон из сумки: – Смотри, я долго выбирала, но, если честно, у меня пальцы гнутся от этого диска дурацкого… Короче, решила взять кнопочный – подороже, но это ж удобнее. И он, ну… – а взгляд-то у Ксюхи не меняется. И осмысленности тоже не добавляется, но это скорее привычное положение дел. – …зеленый. Ксюх, ты чего? – Я все знаю! – а теперь глаза у нее круглые и пугливые. Ксюшины глаза – энциклопедия эмоций. – Про Ленку знаю, Валь! – А, – и весь флер радости от покупки испарился. – Да там, понимаешь… – Мне соседка все рассказала! И что милиция была, и что твои эти тоже приходили. И что… – Ну, соседка-то в тему погружена, – хмыкает Валя. – Она ж все внимательно выслушала под дверью. От начала, – и сгружает телефон на стол – шибко громко, – и до конца. Тишина была неприятной, хотя Валя от Ксюшиного трепа обычно устает. Такая тишина, когда очень хочется, чтобы день, наконец, закончился. Наверное, не в тишине все-таки дело. Но Ксюша умолкла, а в ее говорящих глазах засело противное сочувствие – искреннее и доброе, как и всегда, и от этого очень раздражающее. Или Валя все себе надумала. – Может, если бы у всех были пистолеты, все было бы совсем… не так. – Нет, Ксюш, если бы у всех были пистолеты, все бы друг друга уже давно перестреляли. Но да, хоть не прятались бы по углам. – Валя выдохнула – раздражение отступило. На Ксюшу злиться невозможно, особенно когда она ни в чем не виновата. – Тебя долго не было, кстати. Полная посадка? – Что? – хлопает глазами. – А, нет. Ну хотя, можно и так назвать. Только мне все равно, наверное, не хватит… И достает мятый конвертик. Копошится в нем, пересчитывает сосредоточенно, поджимает губы и хмурится. А потом протягивает Вале – в мятом конвертике еще более мятые купюры. Разного номинала, разной новизны, тонюсенькие и дешевые. Как и всегда – все пополам. – Я не знала, что ты такой дорогой купишь. Но я не успела больше собрать. – Да не надо мне, – отмахивается Валя, и путает тоскливую хрипотцу в голосе с трогательным комом в горле. – На аренду оставь. – А ты? – А у меня есть. На плите шкворчит картошка – опять картошка, но Ксюша ее делает просто невероятной. Уютный запах еды тянется по комнате и утекает в приоткрытую форточку. Сумерки гаснут – они все светлее с каждым днем, ночь идет на убыль. Ксюша обнимает Валю, потому что она всегда очень плохо подбирает верные слова, чтобы передать весь спектр своих многогранных эмоций. Валя зарывается носом в ее плечо и греется изо всех сил – набирается смелости перед очередным чутким до опасных шорохов за входной дверью сном. Может быть, шмыгает носом, но никто точно не узнает, потому что Ксюша – хорошая девчонка и секреты хранит отлично, а Валя никогда не раскисает. Сумерки все светлее и светлее с каждым днем, ночь идет на убыль, а Вале сегодня будет сниться пиратский фрегат.