Золотое сечение

В рамках классической экономической теории индивид, уклоняющийся от уплаты налогов, иллюстрирует проблему «безбилетника», впервые широко изученную американским экономистом М. Олсоном. Экономический агент – «безбилетник», – намеренно не выплачивает взносы за общественное благо, которым пользуется наравне с остальными членами общества. Такое поведение объясняется рациональным выбором – желанием максимизировать собственную выгоду с минимальными издержками. Интересно, что проблема «безбилетника» не всегда может быть связана исключительно со структурой и особенностями налогового законодательства государства и существует даже в том случае, когда обе стороны – граждане и правительство, – удовлетворены сложившимися условиями.

***

Первые пару дней Валя погибала – от скуки. Потому что хрен его знает, чем занимаются бухгалтеры. Отчаянная скука – катализатор решительных действий. Поэтому вначале Валя очень решительно погрязла в учебниках по бухгалтерии – пока никто не видел, потому что имидж погруженного в тему специалиста марать нельзя. Пару раз осведомилась, не предвидится ли Жорика на горизонте – он все-таки мог подкинуть светлых идей даже сам того не желая. Космос сказал, что Жорик в надежном месте. Виктор сказал не совать нос не в свое дело. Валера уныло пожал плечами. Так что Валя прочитала учебник от корки до корки и обнаружила, что все не так плохо, как казалось на первый взгляд. Все еще плохо, но не очень, потому что логика в механизмах просматривалась, а каждое допущение можно было проверить простым счетом. Это ее воодушевило. Потому от теории она перешла к практике – когда, казалось, сама стала учебником по бухгалтерскому учету. Практика навеяла тоску – ничего общего со стандартным бухучетом черная бухгалтерия, по всей видимости, не имела. Во-первых, потоки идут из совершенно разных источников, со своей спецификой бизнеса. Чтобы их отследить и проконтролировать, нужно держать в голове, что машиностроительный сектор разительно отличается от агропромышленного, а завод по производству автомобильных запчастей по капитальным затратам ни в какое сравнение не идет с мясокомбинатом. В прибыли от крыши рынка она вообще не разобралась, потому что учитывалась она по факту, так сказать, предоставления средств – на Викторовом языке это значит: «Когда отсыпали бабки». Здесь не было регулярных закономерностей, как не было и внятных отчетностей, что означало широкое поле для белых пятен. Деятельность самого Курс-Инвеста была похожа на сон под температурой тридцать девять: вроде торговля, а вроде логистика. Вроде продавец-покупатель, а вроде – посредник. Вроде находится в локальном контуре, а вроде ведет дела с заграничными партнерами. Устав компании прописан мутно, мутно засчитывается выручка, а основания для налоговых льгот наворочены так, что черт голову сломит. Когда Валя добралась до микроконтор, часть из которых существовала лишь на бумаге, а часть – как крохотные офисы, натыканные по всей территории необъятной, мозг потек. Так что было принято решение. Как минимум – систематизировать всю эту галиматью. Как максимум – переструктурировать. Или там – реогранизовать. Или там… Короче, сделать перестановочку – такую же, какую она устроила в собственном кабинете, потому что лишний хлам не позволял сделать и шагу. И Валя честно начала погружаться глубже. Во-первых, от того, насколько она погрузится, зависит ее процент. Это важно! А во-вторых – азарт взял свое. Казалось, пока она не почувствует твердую почву под ногами в этом адском месиве из кривых схем, она не успокоится. Твердую почву нащупать было сложно в том числе потому, что Валина коморка стала проходным двором. Космос регулярно заглядывал к ней утром – вместе с Людой, которая приносила утренний кофе, что оказалось традицией в этой богадельне. Заглядывал и пускал корни примерно до обеда, если не рисовались какие-то срочные дела. Визиты Виктора были распределены случайно. Даже при большом рвении Валя бы не смогла рассчитать вероятность. А главное – никто не считал нужным стучать. Вот это уже выбешивало. Так что Валя однажды заявила это прямым текстом, мол: «Стучитесь, господа начальники». И была послана нахрен невербально. Валя с таким наплевательским отношением мириться намерена не была, так что повадилась запирать дверь на ключ. Дважды это вылилось в штурм дверной ручки кабинета. Один раз Вале сделали выговор – нечего запираться. Валя послала нахрен – невербально. Стучать начали. Итогом сопротивления Валя была довольна. – Ты видел, как много он отчислял в «Материалы»? Я сначала внимания не обратила, а потом заметила, что в десять ноль девять какие-то космические цифры, – Виктор неопределенно угукнул. – Нет, если вы все там пишете коллекционными ручками и закупаете их каждый квартал почти оптом, я это могу объяснить. Но ведь не покупаете? – Не покупаем. – Ну вот. А ты мне говорил, что «Материалы» в порядок привел. Виктор – он сам, кстати, попросил называть его Витей, но в своей голове Валя еще не успела перестроиться, – сегодня пребывал в настроении флегматичном. Иными словами, у Виктора – Вити, точнее, – было похмелье. Ментоловая жвачка немного сбивала флер веселой ночи, но Валя, как уважающий себя трезвенник, очень чутка к алкогольным ароматам. Так что Вик… Витя сегодня флегматичен и не намерен вступать в дискуссию в отношении своих бухгалтерских проколов. Он вообще не слишком был рад признавать свои проколы, когда дело доходило до вычистки бухгалтерии Жорика – и Валя это прекрасно знала. Но они уже минут пятнадцать ехали на «черной тачке» Аркаши, Валя немного нервничала, а сидеть молча и вариться в собственных размышлениях никак не хотелось. Да и дернуть Витю лишний раз казалось какой-то традицией. Витя забредал к ней в кабинет случайнейшим образом и никогда не объяснял целей визита. Просто приходил, осматривался, тыкал бумажки на полке пальцем, спрашивал: «Ну че, какие дела?» Уточнял, не нужно ли подвалить калькуляторов. Осведомлялся, не обворовала ли Валентина «казну». Шутил. Улыбался. То, что Виктор – Витя, господи боже, – умеет улыбаться, стало сюрпризом. Ухмылки – да. Кривая лыба – да. А вот искренняя смешливая улыбка по результатам анекдота о Штирлице – это неожиданно. А хмурые брови оказались не такими хмурыми – они умели взмывать вверх в ответ на удачную безобидную колкость. Рубашки иногда носились без пиджаков и с закатанными рукавами. Неизменными оставались только цепь на шее и одинаково щегольски уложенные волосы. Сегодня никаких анекдотов про Штирлица не предвиделось. А жаль. Вале бы не помешало немного хихикнуть. Уже два дня кряду они вместе объезжают связанные предприятия. Валя настояла, что нужно, потому что, во-первых, срок по итогам квартала приближался, и пора уже заняться внятной подготовкой отчетности для налоговой, а во-вторых – Вале надо, так сказать, руками пощупать масштабы операционной деятельности. Ну и показаться на глаза – не последний раз она будет заезжать за документами. Наверное. Витя от такого предложения – требования, завуалированного под просьбу, – пытался благородно отмазаться. Сказал – гонца пошлют. Но Валя присела на рационализм, и Витя со скрипом согласился. И сам понимал, что надо, но ему было отчаянно лень. – Ты только поменьше трынди на месте, там ребята шутку юмора через раз понимают, – отозвался он, потягиваясь на своем переднем пассажирском. Вчера они уже побывали на кондитерском комбинате и в парочке ресторанов. Сегодня успели заехать на рынок – больше ради Валиного интереса, чем из соображений пользы, потому что Витя таскался страдальцем по рядам прилавков и махал руками, указывая, где сговорчивые люди, а где не очень. На удивление, никто по углам не шарахался, круглые глаза не выкатывал, спешно работу не сворачивал – напротив, приветствовали, угощали и открыто общались. Может, боялись огорчить – и последствий. Может, принимали расклад как данность – брали все плюсы и не жаловались. Теперь мчали на мелкий машиностроительный завод. Витя почему-то в преддверии поездки посоветовал одеться «попрезентабельней» и никого лишний раз не бесить. Первое удалось с грехом пополам – по одному Витиному взгляду было понятно. Насчет второго Валя даже иллюзий не питала. Проще просто молчать, видимо. Завод торчал посреди ничего – за городом. Из бумаг было ясно, что точка прибыльная и довольно стабильная, но потоки оттуда запустились относительно недавно, и Валя допускала, что не все с этим заводом гладко. Больно хмурый был Витя – даже для состояния откисона. Аркаша заглушил мотор у самых стен здания – огромного, серого, монументального и слишком квадратного. День близился к вечеру, занимался алеющий закат, и на территории встречались уставшие работяги и отъезжающие машины. И воздух здесь вопреки загороду был пыльный и грязный. Ну прям завод, короче. Как Валя себе и представляла. Витя выбрался из машины первый и распахнул заднюю дверь, выпуская Валю на волю. Закурил мгновенно – это у него до автоматизма доведено. Как рефлекс – чует свежий воздух, срочно подпаливает сигарету. Валя, в общем-то, не сильно отличается, но сейчас отчего-то не хотелось. – Давай сама, – он кивает на вход, жуя зубами фильтр. – Вон там человечка видишь? Проводит. Аркашу только возьми. – А ты? Вале совсем не хотелось идти на этот великий и ужасный завод в одиночку. С Витей спокойнее – уверенности прибавляется как-то. – Я подойду попозже, если не управитесь раньше. И лицо его отдает чем-то серо-зеленым. Валя сочувствует. Очень пытается, по крайней мере: – Что, товарищ предприниматель, – щурится она, – укачало? – Мечтай, – скривил он рожу в ответ. – Идите уже. Счетоводы. И Валя пошла – проглотив нервоз. Потому что на нервозе можно чего-нибудь ляпнуть. Внутри завод оказался еще более… хреновым с точки зрения атмосферы. Гнетущим, полутемным – правда, такое было присуще коридорам, по которым они всей троицей добирались до кабинета директора, а Валя в принципе не очень любит узкие темные коридоры. И заводы она тоже не очень любит, как оказалось. Молчаливый Аркаша тенью следовал позади – это внушало уверенность, потому что Аркаша всегда по-серьезному молчалив, а еще у него на теле висит кобура. Валя видела – и как-то Аркашу сильно зауважала. Аркаша, кстати, оказался парнем приятным, понимающим, потакающим – ставил «Депеш Мод» в машине каждый раз по пути до Беляево, беспрекословно заезжал, куда просят – в продуктовый или в Академию, – никогда не задавал лишних вопросов, но даже охотно отвечал на Валины. Ну, то, что Аркаша вообще отвечал на Валины вопросы, ей показалось «охотным». Аркаша и придержал дверь в кабинет директора – просторный, но такой же полутемный. В нем не было окон, стоял неприятный запах какой-то еды, а с освещением с сомнительным успехом справлялась небольшая настольная лампа – холодный электрический свет. Пол устлан линолеумом, стены голые, воздух ко всему прочему пропитан сигаретным дымом, источником которого был полноватый мужчина лет пятидесяти, привалившийся бедром к письменному столу. Он смолил вязко и плотно, оформляя клубы дыма в почти осязаемый туман, что казалось излишне театральным, но вполне действенным – Валя напряглась. Может, от этого стремно-брутального образа, а может, потому что взгляд у этого мужика был достаточно… презрительный. А может, Валя все себе надумала. – Добрый вечер, – улыбаться не хотелось, так что Валя просто приветственно кивнула. – Мы предупреждали о визите. – Кто мы? – голос грубый, хриплый, очень хозяйский. Нет, Валя ничего себе не надумала. – От Белова, – эти два слова по идее должны открывать все двери, но ожидаемого эффекта сейчас, похоже, не производили. – Хотим посмотреть отчетность. И забрать копии. – Понятно, – мужчина – директор, как позволяли опознать обстоятельства, – затушил сигарету и показался на свет, пока Валя давила желание отмахнуться от клубившегося прямо перед носом дыма. – А ты у нас кто? Лицо у него отекшее, а глаза въедливые – бегающие от лба до пояса брюк и обратно. И застывающие где-то посередине. Следить за перемещениями взгляда было опасно для самой Вали – она уже чувствовала, как кровь начинает бурлить раздражением. – Валентина Львовна, – вместо всех альтернатив она протягивает ладонь и шагает навстречу. – Бухгалтерия. – А Жору куда дели? – растянул кривые губы директор, игнорируя жест. Валя ладонь опускает и чувствует себя дурой – неприемлемо. – Текучка кадров на некоторых предприятиях… впечатляет. Мужик жмет плечами безразлично, а потом цепляет со стола стопку документов – и хлопает ими по столу снова. Посыл-то ясен – подойди и возьми. И Валя подойдет и возьмет, потому что ей велели не бесить никого лишний раз, но, видит бог, она держится на честном слове. От него воняет потом, и пока Валя щурится, разглядывая формы отчетности в тусклом свете, старается не морщить очевидно нос. И не обращать внимания на чужой изучающий взгляд. Не надо было одеваться презентабельно – в свитере и безразмерных брюках ей было бы в разы комфортнее. – Как-то странно, – снова игнорируя альтернативы, говорит Валя, не отрываясь от бумаг. – Я не вижу свод операционных результатов. – Если ты его не видишь, его нет. – Я рада, что мы мыслим в одном направлении, – она поднимает глаза, а лучше бы не поднимала – ей пытаются просверлить череп насквозь. – Мне нужен отчет по операционным результатам – отдельно. – А Жоре не был нужен. И понятно почему – нет данных, не к чему прикопаться. И Валя почти уверена, что это обоюдная договоренность, а не недосмотр. – А я не Жора, – она чувствует, что съезжает куда-то не в ту степь, потому что на периферии зрения Аркаша медленно забирается ладонью под куртку. Приходится смягчить тон – кажется, для собственного же блага. – И я бы попросила вас откопировать для меня эту форму. Это ведь недолго, правда? Большая грубая ладонь ложится на стол рядом с бумагами, и прямо на виду теперь наколки – кривые и позеленевшие. Такие наколки есть у Шуры, и такие же наколки были у дядь Гриши из соседнего подъезда родительского дома. Дядь Гриша сидел за убийство. И очень гордился своими татуировками. – Бери что дают, – директорский голос опускается на тон, до угрозы, а Валя дышит грязным воздухом из грязного же рта. – И передай Белову, что с бабами я дела вести не буду. Аркаша аккуратно приближается, но резких движений не делает. И не вмешивается – Валя еще не поняла, благодарна она за это или нет, но сейчас сердце бьется чаще, а щеки горят от возмущения и иррационального стыда. – Послушайте, как вас там… – А рот свой будешь открывать на уровне ширинки. Это тоже можешь передать. Аркаша делает еще один шаг уже не скрываясь, директор отвлекается от Вали и тоже тянется за пояс. Валя на морально-волевых ресурсах не жмурится от ощущения абсурда всего происходящего, держит в себе рвущиеся на свет отточенные оскорбления. О, она бы могла, она бы сказала все, что думает, но не хотелось бы, так сказать, истории с географией – и так танцует на минном поле. А также Валя молится, чтобы если и стреляли, то не в голову, потому что получить пулю в лоб от директора – обидно, а от Аркаши – тупо. И еще Вале кажется, что вот-вот, вот сейчас, еще секунда – и она подорвется на собственной кровати, путаясь в мокрой от испарины простыне и тяжело дыша ночным воздухом родной беляевской комнатки. Все приснилось – коморка-кабинет, огненный «линкольн» и пронзительно голубые глаза Вити. Но нет, Витя точно ей не приснился – он заваливается в кабинет с выражением лютой усталости на лице, все еще зеленоватого оттенка, и тут же кривится от шума стукнувшейся о стену двери. Однако лоб, изрезанный раздраженной морщиной, разглаживается при мгновенной оценке ситуации. Звучит бодрое, но какое-то железное: – Здарова, Степаныч. Какие дела? «Какие дела» залетают в Валин напуганный мозг стрелой осознания – она отшатывается к стене, пользуясь заминкой на перестановку сил. Потенциальная дуэль с участием Аркаши доверия не внушала, а вот внимательный железный зырк от Пчелкина, который будто приклеил директорскую руку за поясом, поприбавил уверенности. – Общаемся с этой вашей, – «Степаныч» кивает в сторону, а Валины щеки все еще горят, и она очень рада теперь тусклому освещению. Не нужно, чтобы было видно. – С Валентиной Львовной? – Витя многозначительно глядит прямо в глаза, испытывающе и знающе, и Валя в ответ еле заметно качает головой – в порядке все. – А не нужно общаться. Пообщаться в конторе можем, если очень хочется.  – Это-то обязательно, – скалится директор. Он, вообще-то, просто давит такую же, как и раньше, лыбу, но Вале кажется, что он скалится. Навеяло чего-то. – Проблемы? – спрашивает Витя, но снова всматривается Вале в самую душу. – Никаких проблем, – басит директор. – Не хватает документов, – встревает Валя. Молчать она точно не будет. Точно не теперь. – Степаныч, – участливо удивляется Витя, – документов не хватает. Давайте-ка все-таки сделаем так, чтобы хватало. Все ж решили в прошлый раз, че за диверсии пошли, ну? Витя тянет Аркашу на себя за плечо – тот поддается не сразу, но все-таки отступает к двери; незаметно машет Вале, подзывая к себе, но она двигается с места только тогда, когда директор все же обращается к телефону и требует через «бля» копию «операционной хуйни» и «метнуться кабанчиком». Теплая широкая ладонь – без наколок, но с неизменным громоздким кольцом, – сжимает на момент предплечье, и Вале удается свободно вдохнуть. Ей – стыдно, потому что она провалилась с треском, а саму ее смешали с дерьмом и даже при посторонних. Ей – противно, потому что в носу свербит гнилым дыханием, а тело ежится от воспоминаний презрения во взгляде. Ей – обидно, потому что она не сделала ровным счетом ничего для такого исхода, и даже сейчас она не понимает, в какой момент все пошло наперекосяк. Недостающие бумаги приносит женщина со странной высокой прической и багровым лаком на ногтях. Валя прижимает документы груди, будто Степаныч готов броском кобры аннексировать вырванную с боем добычу. Витя перебрасывается с ним парой фраз, беспечных и ненапряженных, будто ничего и не было, разряжая обстановку, договариваясь о следующем визите – что-то там про «послезавтра» и «буду с братвой», – пока Аркаша пропускает Валю вперед и дарит понимающий и какой-то непривычно сочувствующий взгляд. Последнее, что слышит Валя до того, как за ними хлопает дверь, это: – Давай, на связи, – а потом, тише и глуше: – Узнаю, что бухгалтершу дергаешь, завод твой нахуй подлетит. Этого недостаточно. Но Валя почему-то ухмыляется.

***

Они едут в Москву молча – поначалу. Витя плюхается на заднее сидение, согнав Валю к противоположному окну, и разваливается почти во всю ширь. Свое окно опускает – и закуривает. Валя смотрит с мольбой – и тут же в приглашающем жесте раскрывается пачка «Кэмел». Едут быстро. Быстрее, чем на завод – мимо проносится зелень деревьев, она мелькает и смешивается в сплошное цветное полотно. Свежий воздух удивительным миксом впитывается в легкие вместе с никотином, и ничего слаще сегодня Валя еще не чувствовала. Голова начинает болеть, а руки – леденеть, и это, наверное, от отпускающего нервного напряжения. Солнце катится к горизонту, и закат трогает салон автомобиля рыжеющими бликами. В ярком свете собственная кожа кажется совсем бледной – а может, так и есть. Сквозняк треплет выбившиеся из кривого пучка прядки, и Валя расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, чтобы шире вдохнуть холодающий вечерний ветер. – Аркаша, – подает голос Витя. – Прибавь громкость. «Ворлд ин май айз» из мощнейшего «Вайолейтора» набирает звука и долбит из динамиков сильно и всеобъемлюще. Дэйв настаивает на том, чтобы показать мир в его глазах, а также обещает сопроводить на самую высокую гору и на самую глубину моря и вообще – Дэйв очень красиво и душещипательно вешает лапшу на уши. Витя более прямолинеен: – Нормально все? Ему приходится склониться к самому уху, чтобы заглушить звонкий вокал старины Дэйва, и Валя слышит все прекрасно, но только жмет плечами – а что ей говорить? – Напугалась? – теперь Валя посылает ироничный взгляд, потому что сознаваться не собирается. Но это никого не интересует: – Мой косяк, надо было сразу идти с вами. Резон. А чего не пошел тогда? – А чего не пошел тогда? – озвучивает Валя очевидное, и Витя морщится в сотый раз за день: – Тупанул. Забыл, что он хуй выебистый. Вот так вот Витя забыл, а Вале теперь… Ну, думать она над этим будет определенно. Может быть, снова ночью. Воспоминания на всю жизнь. – Как вы его вообще, – покрутила рукой в поиске слова, – прожали? – Витя, видимо, все прекрасно понял, но ожидает продолжения с превеликим интересом. – Он же… Сидел за убийство, но как-то в голове это звучит более бодро, а вслух произнести оказывается сложнее. Витя-то точно все понимает – но только хитро поглядывает и расплывается в улыбке – на девять из десяти: – Знаешь, что с любопытными мадамами на базаре делают? – Ну, еще чуть-чуть, и он бы вполне мог мне нос откусить, – резонно подмечает Валя. – Не выдумывай. Вон у тебя боец какой, – он кивает на водительское место. – Но, уверен, ты бы Степаныча заязвила раньше. – Считаешь, можно кого-то заязвить до смерти? – время серьезных тем, и Валя глядит соответствующе. – Конечно. Я каждый день за жизнь борюсь. Дэйв мелодично заливается о том, как бы он отправился в путешествие вокруг света и обратно. Витя отваливается к своему окну, прислоняется лбом к обивке салона и прикрывает глаза. А Валя все держит сумку с документами, перебирая в пальцах ремешок – но пульс бьется размеренно и спокойно. Музыка творит волшебство.

***

Витя Пчелкин не любил уроки русского и литературы. Хотя стихи любил сильно. Наверное, Витя Пчелкин больше не любил свою училку – а училка на дух не переносила Витю Пчелкина. Но стихи поэтов-соотечественников от этого хуже не становились. Особые чувства Витя питал к Маяковскому, потому что у него все по делу, ясно и понятно. Никаких вам «Во глубине сибирских руд…» и никаких «Могучий Ахиллес громил твердыни Трои…». Маяковский писал конкретно и прям-таки о Витиной жизни. Ну, почти: «Чувства в кулак, волю в узду! Рабочий, работай! Не охай! Не ахай! Выполнил план – посылай всех в пизду! А не выполнил – Сам иди нахуй!» «Сильные слова», – думал Пчелкин, выкручивая баранку «бэхи», изо всех сил стараясь отгородиться от всеобщего гомона. Белый орал в мобилу, Космос орал Белому на ухо и немножко – в мобилу, а Фил монотонно увещевал всех заткнуться. Витя тоже разок попытался, но был послан нахуй, а потому особенно не возникал. Потому что нет желания и жизненного ресурса, чесслово. Валентинка, ворвавшись в налаженный и понятный уклад, наворотила делов и сорвала корки с гниющих ран. Сначала с этой, ебать ее за ногу, дебиторкой вылезла – и теперь ясно, что Жорик воровал и сливал информацию задолго до того, как его поймали. И задолго до того момента, с которого Витя глядел бухгалтерию. Теперь – Степаныч. Ебучий. Ебаный Степаныч. Витя обещал приехать с братвой к Степанычу – Витя приехал. Точнее, приехал Белый, а Витя в комплекте шел. Несговорчивость Степаныча насторожила еще в тот день – он вообще мужик сложный, но продавить его удалось на весьма взаимовыгодных условиях. Периодически Степаныч взбрыкивал, но чисто формально и для статуса, а последнее время все шло гладко – оттого его концерт перед Валентинкой выглядел особенно странно. И когда Витя с Валей вместе сели в ее затхлой каморке, открыли документы, внимательно посмотрели цифры по операционке и сравнили их со сводными данными, стало очевидно, что Степаныч мутил воду. Медведковские хуи обкладывали со всех сторон – и мало было того, что стычки с Беловской братвой теперь происходили чаще и не всегда без последствий. Медведковские хуи полезли на чужие точки – те, на которых был интерес у ворья. И начали с завода. И продавили Степаныча уже не посредством взаимовыгодной сделки – они его просто разок чуть не грохнули. Так что теперь отчисления от операционной деятельности полагались не только Бригаде, но и медведковским хуям в совершенно не равных долях. Что, разумеется, из цифр понять легче легкого, но только если эти цифры есть на руках. Поэтому Белый с компанией рванул на завод – на поле в пятнадцати минутах езды от него, – на следующее же после новостей утро. Популярно пояснил, что так дела не делаются, немного припугнул, насколько можно припугнуть урку – и заключил договоренность заново, что не обошлось без махания пушками и пальбы в воздух для эффектности. Но все прекрасно понимали, что завод, скорее всего, проебан. Так что Саня продолжал орать каким-то своим корешам из ментуры, что надо по всем статьям проверить и Степаныча, и завод его ссаный, и медведковских хуев. Космос орал, что всех положит и мокрого места не оставит – это он тоже орал ментам в трубку и просто во всеуслышанье, если вдруг кто не понял с первого раза. Валера уже раздал указания – так что на подъезде к конторе их встретила целая толпень вызвоненных головорезов, которым еще предстояло провести инструктаж. А у Вити звенела бошка, а в слухе крутились опусы Маяковского. Белый чуть не вышиб мозги дверью, когда рьяно взлетал по уличной лестнице, а Космос в своих отчаянных метаниях уже двоился и троился в глазах. И Витя сбежал с поля боя. Точнее, он терпеливо постучал в дверь бухгалтерского кабинета, прислонился лбом к прохладной стене рядом и шумно выдохнул. Витя заманался сильно – и была бы его воля, он бы Жорика грохнул все-таки. С самого начала. Вот прям в этом самом кабинете. – Вы так орете – можно подумать, к нам завалился ОМОН! Валентинкины зеленые – или все же болотные, хрен их знает, – глазюки появились в щели двери – круглые и удивленные. Не напуганные совсем – это даже порадовало, потому что тогда, на заводе этом ебучем, Вите за такой вот зеленоватый испуг хотелось вышибить из Степаныча потроха. – Пусти перекантоваться, а? Там Третья мировая сейчас развяжется. Валя, конечно, пустила – она всегда его пускает. Витя последние дни к Валентинке стал забредать все чаще – просто отдушина какая-то. У нее всегда тихо, спокойно и пусто – никаких орущих Космосов, никаких рычащих Беловых, никаких разочарованно качающих головой Филов. Ни Миши с Гришей, которые съедали мозг одной своей тупой фразой, ни Люды, которая несла хуйню почти перманентно. Просто островок стабильности, ей-богу. – У меня есть чай, – им пришлось немного потолкаться, чтобы разойтись на этих двух сантиметрах площади, но верткая Валентинка очень быстро уселась за стол. – С лимоном. – А коньяка у тебя нет? – Нет, только чай. С лимоном. – Понял. Шумоизоляция тут и правда просто атас, потому что дуэт Космоса с Беловым заливался благим матом, хотя и уже шел на спад. Сейчас Витя посидит, хлебнет чаю с лимоном, выдохнет – и пойдет решать. Вопросы или кого-нибудь – опционально. – Стих придумал, Валь, – он отпивает чаю – теплого, но на грани. Больше горячего, чем теплого, но не кипяток, а что-то очень идеальное. Валя только призывающе дергает бровями – и Витя вкладывает в свое творение душу: – Все люди бляди, Весь мир бардак! Один Степаныч И тот мудак. – Очень хорошо, – кивает Валя – и улыбается, искренне и открыто. Витя верит, что столько же света он излучил в ответ. – Как прошло? «Ну как прошло – хуево», – хотелось бы от чистого сердца вывалить, но Валентинке в это болото еще глубже лезть ни к чему. Вполне возможно, ебучего Степаныча она больше никогда в жизни не увидит. Это отвратительно с точки зрения бабок и очень хорошо с точки зрения, ну, того, что девочка не будет нервничать. А она прям переживала же – Витя вот этими самыми глазами по вот тем самым глазам видел. Думала, что облажалась. Ну, облажалась немного – но важен результат же. Результат не блестящий, потому что завод уже уверенно почти проебан, но лучше так, чем быть в цирке главными клоунами. Хотя бы вовремя опомнились. Раньше бы Витя позлорадствовал – нашел бы, к чему прицепиться. На деле же он просто сказал «не париться». – Ситуация под тотальным контролем, – отвечает Витя как раз в тот момент, когда в смежную стену прилетает что-то очевидно тяжелое. – Мне не нужно знать? – и непонятно чего больше в Валином голосе: понимания или же подзуживания. – Знать – не нужно, – соглашается он. – А вот за лимончиком для чая без Аркаши не ходи. – Я и не хожу. И сдувается весь Валентинкин жизнерадостный настрой. Витя хлебает чайку снова, хотя на дне осталось всего ничего, а из-за чашки высматривает оттенки. Витя поспешил, когда окрестил ее законченной язвой – Валя язва, но не законченная. Умеренная язва. Оказывается, если не лезть на рожон, то и в ответ не будешь получать огрызания. Истина проста, как дважды два, но кто-то там когда-то по телевизору доказывал, что дважды два на самом деле пять, и Витя до того впечатлился, что далеко не все теперь принимает за чистую монету. Но ведь у любой монеты есть две стороны, и если с одного оборота Валентинка все-таки язвительная язва, то с другой – вполне себе приветливый человечек. Хитрый до ужаса, цепкий, как клещ, юркий, как уж на сковородке, но приветливый. Нет причин говнить в таком случае. Верно? Наверное, язвой она кажется из-за вздернутого носа, хотя Вите всегда казалось, что у евреек носы должны быть другие – большие, крючковатые и с горбинкой. Или из-за светлых колких глаз, которые всегда смотрят искоса, потому что прямой взгляд округляет их до размера блюдец. Витя думал, что у евреек глаза темные и очень грустные. Или из-за того, что Валя первые недели знакомства Витю пропесочивала одним зырком. Нет, все-таки язва. Но приветливая. – Дома спокойно? – он истолковывает перемену мимики по-своему. Сам не раз возвращался в памяти к тому вечеру, к крови на своих и Валиных руках, к худому обезображенному тельцу на холодном кухонном полу. А Валя там живет. Ну, не там – напротив. Один хрен. – Аркаша бдит, – хмыкает Валя в попытке разрядить обстановку. Это Витя тоже заметил – никогда дальше беспечного трепа они с Валентинкой не заходили. И всех все устраивало. Поэтому он пожал плечами – и потянулся за чайником. – Э нет, у меня тут не столовая, – и чайник уводят из-под носа. – Валя, я же твой шеф, – нахмурился он. – Шефу положен чай. – У Люды на столе отличный чай, – не сдается Валя. – Люда меня скорее отравит. – А я – нет? – А ты – порядочная институтка, – со знанием дела проговаривает Витя и все-таки отбирает чайник. Но рука дергается, расплескивая чай на какие-то бумажки и вызывая шипение с Валентинкиной стороны, когда несчастная дверь кабинета жалобно трясется под узнаваемым Космосовым стуком. Покой не вечен, отоспимся в гробу, похрапим на том свете – и еще что-то нецензурное проносится в голове. Космос стучит звучно и от души – колотит буквально, а значит он все еще на взводе. И тоже приплыл к побережью островка стабильности. И втроем они здесь явно не поместятся. Последнее Витя транслирует взглядом. Валя на это лишь разводит руками – и поднимается с места, ловко перекатываясь через столешницу, даже не зацепившись за Витины вытянутые ноги. Такие чудеса акробатики удивляют, поэтому Витя ловит циркачку почти у двери: – Пожалей меня, Валя, – драма не производит должного эффекта: Валя смотрит снисходительно. – Он меня так заебал, что я еще не отошел. – Давай-давай, – она выворачивается, но Витя уже поднимается следом. – Еще подумает невесть что. И Валя дверь распахивает, а Витя с жалостью наблюдает, как островок стабильности уходит в пучину морскую – втроем они здесь не уместятся. Космос глядит с рожей прозаичной, но патетичной и оскорбленной. Витя все-таки чертыхается про себя – и вручает ему пустую чашку из-под чая. А после – аккуратно протискивается мимо, потому что герой-любовник перекрыл дверной проем всей своей необъятной фигурой. Дверь прикрывается – и снова на ключ, потому что это уже такое правило, и Валя его установила, ни с кем не договариваясь. А спорить как будто никто и не стал. Витя слышит щелчок замка уже на лестнице – на пути на уважаемый перекур. А пока курит – размышляет, что Вале бы кабинет побольше. А то втроем не помещаются.