Золотое сечение

После распада СССР в конце 1991 года в срочном порядке была создана новая налоговая система, установленная Законом РФ «Об основах налоговой системы в Российской Федерации». Она опиралась на зарубежный опыт, была сложной и запутанной – вначале она включала в себя 40 налоговых платежей. Тем не менее, в отличие от зарубежных систем, налоговые ставки были существенно ниже, за исключением ставки НДС, которая устанавливалась на уровне 28%. В то же время сложная структура и чрезмерная нагруженность, постоянные изменения и дополнения снижали эффективность налоговых сборов.

***

– Валентина Львовна. Аркаша глядит в зеркало заднего вида. В ответ на него смотрят два больших круглых зеленых глаза. Готовые к бою. – Чего? – Вы как? – Нормально. Валентина Львовна сегодня немножечко на мандраже, это ощущали все вокруг. Это чувствовала Ксюша, которая пуще обычного вилась вокруг утром, пока Валя уминала яичницу, так что получила раздраженный рявк за свои мельтешения; это чувствовал Космос, который тоже получил раздраженный рявк, но уже в офисе – осаживал кабинет на протяжении двадцати минут, пока Валя входила в дзен и настраивалась на предстоящий день; это чувствовал Аркаша – он рявк не получал, потому что не имеет склонность к балабольству, но напряжение в салоне впору было резать ножом. Сейчас Аркаша куда ближе к профилактическому рявку, чем все время до этого. Валя, кстати, мандража на себя нагнала сама – много думала. Чрезмерно много думала. Точнее, вначале она оформляла нужные документы, потом – сортировала их и пересортировывала, а после – просто пялилась в стену. И думала. К тому, чтобы мыслительный процесс ударился в крайность, причастен, как ни странно, академик. Она ведь не оставила свои встречи с Холмогоровым, потому что великое открытие за день не открывается, а обещания надо выполнять. Бывала в Академии реже, ссылаясь на новую безымянную работу и высокую занятость, но бывала – исправно считала, стоически терпела творческие выкрутасы гиганта мысли, получала свои причитающиеся деньги и даже не выгоняла из головы подлое замечание – насколько же это меньше, чем обещанное Сан Николаичем. Но деньги – не главное, а главное – как вертишься, и этот простой тезис только подтвердился во время последних посиделок с Юрием Ростиславовичем. Пока Валя что-то там выводила окольными путями, потому что напрочь забыла формулу, Юрий Ростиславович ругался с кем-то по телефону. Потом ругался по телефону с кем-то другим. Потом – походил из угла в угол, выудил из ящичка записную книжку, высмотрел там чей-то номер и уже довольно дружелюбно, через шутки-прибаутки пришел к удовлетворительному соглашению. Звонок оборвал, воззрился на Валю довольными глазами из-за стекол своих профессорских очков и поведал: «А вот и все! Людей знать надо!» Чего там «вот и все», осталось за кулисами, однако Валю этот маневр несказанно впечатлил. Пара звонков, шутки-прибаутки – и вопрос решен. И это Юрий Ростиславович, академик – а сколько таких контактов у Белова? А у Космоса? У Вити? А у Вали – ни одного. Необходимость таких контактов при наличии под боком предпринимателей, конечно, условная. Необходимость в них с учетом Валиного непыльного занятия – близится к нулю. И все-таки – все-таки, – идея уже внедрилась в ее хитровыдуманный мозг. Внедрилась, пустила корни и начала процветать. И, разумеется, загадочным образом на пути стало встречаться все больше демонстраций этого «людей знать надо». Или Валя просто чаще начала такое замечать. Или чаще задавать вопросы, в ответ на которые на нее неизменно смотрели взглядом «ну не глупи», а затем оставляли интригующую недосказанность. Но – поздно. Мысль засела. Валя ее уже довела до состояния готовности. – Выглядите отлично, – подметил манипулятор Аркаша, который точно знал, куда бить, чтобы все-таки увернуться от профилактического рявка. – Ну спасибо, – потому что Аркаша прав. Сегодня Валя врывается в налоговую – впервые в жизни. Впервые в новом амплуа. И впервые в моднючем черном пальто по сезону, которое прикупила на честно заработанные деньги. Честно – потому что закон Валя не нарушала никоим образом. Нарушить его только предстояло – вот сейчас, в, собственно, налоговой. Еще Валя напялила темные очки, потому что солнце светит, а Вале больше не на что тратить деньги. Ксюша сказала, что она – роковая женщина. Космос назвал Мадонной. Аркаша тоже молодец. – Ну я пошла. – Идите, Валентина Львовна, – кивнул Аркаша. – Я тут, жду. Валентина Львовна топает в налоговую решительным шагом, расправив плечи и запихав подползающий к горлу нервяк в легкие половиной сигареты. Ничего сложного – просто взять себя в руки и швырнуть за границу закона. Легко? Очень. Валентина Львовна до сего момента деньги зарабатывала честно. А вот сейчас отдаст налоговому инспектору документы, в которые оформлена не черная бухгалтерия, а настоящая черная дыра. И ладно. Ладно ведь? Ладно. Ну не повяжут же ее прямо на пороге. Вряд ли в кабинете инспектора сидит еще и мент – менты Валю в принципе стороной обходят, это какой-то статистический выброс был бы. Но даже если бы сидел там мент – не повязал бы, потому что Валины наглые преступные глазенки скрыты за стеклами огромных очков. Черных. Как и бухгалтерия. У нужной двери, кстати, выстроилась очередь, словно в продуктовый. Такая, не слишком большая, но на полчаса точно. А то и на час. А если обед у инспектора? То можно разбивать лагерь. Валины мозги выдают какую-то странную чушь, обращающуюся в психоделические образы на периферии сознания, а сама она мимоходом окидывает взглядом ожидающих; хвалит чью-то меховую шапку, не задаваясь вопросом «Весной? Какого хрена?» хотя бы вслух; лавирует меж бдящих отчитывающихся и стремительно движется к цели. Ее, кстати, никто не останавливает, и мелькает мысль, что уверенность в шаге – уже полдела. Когда же в спину все-таки прилетает недоуменный оклик, Валя брякает что-то вроде: «В порядке очереди, граждане, не мешайте нам работать!» Вопросов не возникает, а Валя приходит к выводу, что убедительный пиздеж находчивость – та самая вторая половина дела. Стучит в дверь и почти сразу юркает в кабинет, пока законопослушные граждане не опомнились. Кого Валя обманывает – она уже глубоко за чертой. – Добрый день, Курс-Инвест, сдаю… – Декларации. Инспектор этот безынтересен и равнодушен – он даже двигается заторможенно. А вот голос его – скрежет металла по стеклу, и даже теплые тона подсвеченной солнцем комнаты не смягчают его суровых черт. Наверное, в налоговые набирают специально таких кадров – наводящих жути. В ментуру тоже – Вале рассказывали. Она пока еще не поняла, как реагировать – хитрости все были истрачены на очередь за порогом. Поэтому просто молча вытащила из сумки нужную папку. – И отчетность, – а, нет, в этом голосе не только металл, но и усталость. Как же этот мужик устал сидеть на стуле и принимать документы. Как же он страдает. – Здесь все, – поясняет Валя. – Рассортировано по разделам. И сопроводительное письмо. – Письмо не нужно. Ну ладно. А Валя-то это сопроводительное письмо выдумывала полдня, кружилась вокруг своей оси в собственном кабинетике, грызла ручку и подбирала нужные слова, точно Татьяна для Онегина. Разница в том, что инспектор, имя которому Роман Романович Турок, совсем не походил на Онегина. Он походил на мента – в Валином представлении. К ментам Валя теплых чувств не питает. Турок этот принимается перебирать бумажки, пока она торчит изваянием на стуле в ожидании долгожданной печати на копиях документов. Вот взял бы он сопроводительное письмо, ждать бы не пришлось, туда печать – и с богом. Но Турок уперся рогом – он не был в добром расположении духа, явно. Турок. Налоговый инспектор Турок. С налоговыми инспекторами Валя, разумеется, до текущего момента знакома не была. И есть у Вали настойчивое наитие, что познакомиться с налоговым инспектором было бы славно. Ну когда кому вредило знакомство с налоговым инспектором? – Интересная у вас фамилия, – начинает она незамысловатый диалог. А мужик помалкивает – только равнодушно рассматривает документы. Ну чего, в молчанку играем? – Турок. Что-то… турецкое. Роман Романович, прости господи, поднимает глаза – Валя давит милейшую лыбу. – Турецкое и есть, – бросает он и теряет всякий интерес. – Очень необычно, – Валя интерес с земли подбирает и швыряет обратно. – Знаете, вам даже подходит – вы похожи на турка. – А я и есть, – и снова Роман лупит на Валю, – турок. По бабке. И вопрос, похоже, исчерпан. Хотя почва для рассуждения необъятна, конечно. Она тихонько вздыхает и осматривается по сторонам – голые стены разбавляет календарь и какой-то местный плакат, на столе – однотипные ручки в ряд, полупустая кружка и записная книжка. Настолько скучно, что и не зацепиться. Придется работать с имеющимися вводными. И снять очки наконец. – А в Турции бывали? Теперь в инспекторском взгляде отчетливо прослеживается недоумение. Он так и замирает с бумагами в руках, смотрит в глаза, и, если бы не волевой подбородок и хмурые брови, Валя бы подумала, что он смутился. Очки животворящие чего наделали. – В Турции? – тупит Роман Романыч, а выглядит все так же потерянно, судорожно соображая, по всей видимости, что происходит и как выруливать. – В Турции, – улыбается Валя – она впихнула сюда все очарование, коего не слишком много, но все же имеется, в новом-то пальто. – Вы же турок. По бабке. – Не бывал. Он снова откладывает документы и осматривает ее с ног до головы, насколько позволяет ракурс из-за стола, словно назойливую муху. Но Валя-то знает. Валя-то чувствует. Все Валя видит. И силой воли прячет довольную ухмылку, когда звучит уже более доброжелательное: – Если бы я бывал в Турции, я бы здесь не сидел. – А где бы сидели? В ответ – молчание. В ответ – налоговик берет в руки свою нереально представительную печать, заносит над копией документов и оставляет отпечаток с гербом с оглушительным стуком. В тишине он складывает бумаги в стопочку, долго ровняет, скрепочку крепит, в папочку укладывает. Медленно, размеренно, взвешенно. И молчит, черт такой. А Валя уныло смотрит на рисунок – он ведь знаменует завершение разговора. – Может, в каком-нибудь кафе, – или не знаменует. Вот такие пироги. Вале на Турцию немножечко похрену. А еще Валя сегодня очень хорошо выглядит, по скромному Валиному мнению и авторитетному мнению Аркаши – которому нет причин не верить, – потому что погода позволила, наконец, натянуть новое пальто. А где новое пальто – там и подведенные глаза. Где подведенные глаза – там и затянутые в аккуратный пучок беспрестанно топорщащиеся волосы. И наконец – Валя все-таки в налоговую самостоятельно не просто так поехала. Так бы, может, и гонца послали. – Турецком кафе? – уточняет она. – Ну нет, – хмурится Романыч, а если приглядеться, можно заметить, как крепко он сжал совсем не нужную сейчас ручку в пальцах. – В московском тоже можно. – Московские кафе – очень интересные, – кивает она. – Вам, кстати, точно не нужно мое сопроводительное письмо? Тут Валя, возможно, лишнего дала, потому что инспектор на секунду теряет осознанность во взгляде и снова запускает адовищный мыслительный процесс. Но справляется. Умный мужик. – У меня высокая загрузка на работе для лишней бюрократии, сами видите. Но я бы… – прочищает горло, и это уже какой-то спортивный интерес. – Может быть, мне придется с вами связаться для уточнения деталей по отчетности... – О да, это дело серьезное. – ...Во избежание нарушений, – поясняет, а ручка сейчас треснет, Валя готова делать ставки. – Я ведь могу найти ваши контакты в сопроводительном письме? – Разумеется, – она пододвигает бумажку через стол, а щеки скоро треснут от улыбищи – очарование истощилось, она чувствует. – Звоните Роман Романович. В любое время.

***

Позвонить? Или не позвонить? Надо бы позвонить и узнать, че там, какие дела. Уточнить просто. Вдруг опять все запорола? Или не запорола, но проблемы какие. Хотя там Аркаша – разрулят. Хотя что вообще может разрулить Аркаша – пушку в рожу налоговикам пихнуть? На это и Витя способен. А чем тогда сам Витя поможет? Чем он разительно от Аркаши отличен в этих всех темах? Ничем. И незачем звонить – что он как наседка, в самом-то деле? Справится Валентинка – заязвит если что. Заязвит, зыркнет своими глазюками, изойдет иронией с примесью сарказма – и все. Ну не сидят же там менты наготове? Чего он вообще запарился – вопрос, но сейчас он рулит свою «бэху» ненаглядную и мечется меж двух огней. Показаться в налоговой – не бог весть какой подвиг, но Валентинка настраивалась на это мероприятие основательно и методично, не пустила Витю в кабинет, когда он приполз от нечего делать, а на Космоса вызверилась, так что тот бродил с постной миной после. Занятным виделись два факта: то, что Валентинка умеет вызвериваться, и то, что она педантично ответственно подходит к… делам. Хватка ее действительно отдает железом и своей крепостью, и запахом, и лезть под руку в такой момент отчего-то не хотелось – Витя и не лез. У него и так дел по горло. А еще он точно знает, что, если бы Валентинка на него вызверилась, он бы вызверился в ответ. А это никому не нужно. Ну позвонить все же, может? Нет, это уже доходит до абсурда. Они и так с Валентинкой каким-то мифическим образом балаболят на ежедневной основе не меньше часа суммарно – и это если опустить рабочие дела. А по финансам она его все-таки дергает – все еще. И ненавязчиво осведомляется о благополучии Жорика – тут Витя ничего конкретного ответить не может, потому что сам ни слухом, ни духом, что там с этим ебанатом. Кажется, живет-трясется, но под бдительным надзором и в затворничестве, потому что медведковские хуи неизменно где-то поблизости. Это выводит из себя. Это – как натягивающаяся струна или сжимающаяся пружина, а Витя прекрасно знает, что в таких случаях взрыв – только дело времени. Но самое поганое – невозможно быть готовым к взрыву, даже если на стреме перманентно. Особенно, если на стреме перманентно, потому что напряг превращается в сплошной фон, привычку и обыденность, а в таком состоянии потерять бдительность легче легкого. Это не объяснить словами – только почувствовать. Почувствовать, как живешь в постоянном нервяке. Витя и живет так – в постоянном нервяке, от этого никуда не деться, только заглушить, зашторить, отгородиться. Привыкнуть. Но текущая ситуация выкручивает его на максимум, так что глаз дергается, руки – слушаются, но слишком послушно, а сигареты – их нет, они заканчиваются, кажется, в тот же момент, как Витя пихает в зубы первую из пачки. Так что надо отвлекаться – время от времени. От времени к времени сейчас проходит предостаточно дней, но Витя все-таки выкраивает себе передышку – как вчера, в компании отличной, не совсем приличной, но весьма симпатичной. Вполне себе даже романтичной, потому что прекрасный пол достоен прекрасного, если не самого лучшего – тогда прекрасный пол более благосклонен и отдается на полную, в прямом и переносном смысле. Однако романтика немного притупилась под гнетом утра – под прохладой из приоткрытого окна, которая пускает мурашки по всему телу; под сухими и красными глазами, которые режутся пуще прежнего и требуют нормального сна, а не поверхностной дремы; а также под новым витком нервяка. Никуда не уходит он, даже если отвлекаешься. Он занимается с новой силой, и это именно то, чего желает Витя – чтобы как обухом по голове, чтобы реально быть настороже, а не убеждать себя в этом. Да в пизду. Не будет он звонить – нечего девочку дергать. Вите своего пиздеца достаточно. А вот Аркаше позвонить можно. Договорившись с собой на каком-то странном компромиссе, Витя пуляет в окно истлевший окурок, с сожалением отмечая, что это был последний патрон в обойме, и выуживает мобилу. А нахрен Космос ей мобилу тогда подогнал, если все равно звонить Аркаше? А сам-то Космос говорил, мол, телефон – это что-то эдакое, с претензией – тоже на что-то эдакое. Мобила теперь не телефон? – У аппарата, – вырывает из мечущихся по черепной коробке мыслей Аркашин голос. Голос у него всегда такой, флегматичный немного, не разобрать настроя. Аркаша вообще парень конкретный – не тупой. Его такого вот не тупого только в виде исключения взяли – потому что Белому бы лучше тупых и исполнительных. Аркаша – исполнительный. Но не тупой. – Вы где? – бросает Витя, выруливая на Садовое. – Едем в контору, – отчитывается Аркаша, а на заднем фоне, кажется, звучит очень бодрое и воодушевленное: «Меня не повязали!» – Бухгалтершу завези, а сам на Рижский смотайся. Пушка при себе? – Так точно. – Ну и замечательно, – вздыхает Витя, тормозя на красном. – Постарайтесь без мокрухи. Но если что – потише. На заднем фоне все еще звучит Валентинка – она что-то выкрикивает с заднего сидения, по всей видимости, но динамик хрипит, звук – кал, а Витя решает, что нужно сменить телефон. Ничерта не слышно. Валя – по-странному бесстрашная, что вызывает далеко не восхищение, а логичную мысль, мол, как же она дожила до своих лет без инстинкта самосохранения, с языком без костей и очень наглым взглядом. Такие люди либо добиваются многого и быстро, либо мрут по собственной же глупости. Валя не шибко выбилась к звездам, а сам Витя иллюзий не питает – если бы не Аркаша под боком, ее бы уже прибили. Потому что у дома ее Аркаша уже засек однажды подозрительных типов – ближе не сунулись, но это звоночек. А пока не сунулись – ничего и не попишешь, поскольку инициировать полноценную резню никто не собирается. Играть в гляделки – ладно. В прятки – тоже можно. Но доколе? Перестраивается в левый ряд, обгоняет отечественный автопром, хочется закурить, а нечего. Добраться только до конторы – а там целый склад табака, Витя позаботился. Даже контора уже не кажется Алькатрасом, и почему-то от этого становится немного стыдно перед Валентинкой. Надежно же. Как в Алькатрасе – а на деле… А на деле все совсем не так, как они с пацанами нафантазировали себе с самого начала. Впрочем, фантазии эти быстро разбились о скалы при первом же шторме. С тех пор и нервяк. В чем Витя уверен, так это в том, что риски Валя осознавала с самого начала – он тешит себя мыслью, что видел эту самую осознанность в ее зеленых – или все-таки болотных? – глазах. Но втягивать посторонних от этого легче не становится. Хотя – ну какая она посторонняя? Валентинка-то, со своим чаем с лимоном, в своем крохотном кабинете, со своей странной лохматой головой и отсутствующим инстинктом самосохранения. Паркуется. Выныривает из салона – легка на помине. – Я считаю, мне нужна премия, – налетает на него Валентинка мгновенно, как только подошва ботинка касается асфальта. Черная «волга» отъезжает в тот же миг и скрывается из виду. – За какие заслуги? – хмыкает Витя. Если он попросит у Вали сигарету, он будет жалок. Что-то сильно он себя сегодня жалеет. – За коммуникативные навыки, – она поправляет свои огромные очки, в них – отражается солнце. Яркое и теплое. Только сейчас Витя замечает, что воздух с каждым днем теплеет и наливается запахом свежей зелени. – Очки – мрак. Ты похожа на стрекозу, – считает нужным оповестить он. Валя приспускает свои окуляры на кончик носа, под ними – оскорбленная женская гордость. Витя нарадоваться не может – заряжает прям. – А ты похож на студента после вписки. Это вроде должно звучать колючим оскорблением, но он жмет плечами – да, похож. По сути, так и было – только вписка-то у него на квартире. Еле выпроводил ту мамзелю – она еще и завтрак готовить вознамерилась. – Вот и договорились, – кивает Витя. Но Валя, конечно же, не договаривалась ни с кем: – Мои очки, – ехидства не занимать в ее тоне, – покруче твоих. Потому что у тебя вообще нет очков. – Так это ж… Витя собирался добавить что-то стремное, по типу «Потому что все бабки на твою зарплату ушли» или даже «Потому что я не стрекоза», что звучит уже менее вменяемо, но у Вити с самого утра настроение невменяемое. Но он не добавляет – он осматривается. Как-то тихо. И как-то… – А где все? – озвучивает мысль Валя, теряя боевой настрой, но стаскивая пресловутые очки и очевидно оглядываясь по сторонам. Слишком очевидно оглядываясь, так что хочется дернуть ее за руку как следует, потому что во дворе у офиса не только тихо, но и пусто – а так быть не должно. Базово – все угнали на Рижский, там какая-то ситуевина очередная, не без участия блядского Медведково. Туда почти всех стянули – Фил тоже там. А Витя – здесь, потому что у него другие дела. Кто-то должен делать дела, пока остальные бычат друг на друга. А ключевое здесь – «почти всех». «Почти всех» подразумевает хотя бы Мишу с Гришей у входа. Хотя бы Мишу. Или хотя бы Гришу. И точно не подразумевает красную – или вишневую? Витя хуй разбирается в этих оттенках, – девятку. Поодаль. Поодаль – но достаточно близко, чтобы… – Блядство! – шипит Витя – то ли зло, то ли устало, – и дергает Валентинку на себя. А сразу после – херачат выстрелы. Прямо по корпусу старой доброй Витиной «бэхи». Они валятся вниз, на грязный асфальт, напарываясь ладонями на измятые окурки и царапая кожу о каменную крошку. Витя съезжает по задней пассажирской ниже, чувствуя, как плащ цепляется слегка за ручку, а лопатки ноют – от напряжения и трения. Тянется к кобуре – быстро, все быстро, потому что такими темпами они тут все подлетят на воздух, если уебки пробьют бензобак. Но не должны. Не должны же? Не должны, другой вариант не рассматривается. Держать в руках себя сложнее, чем ствол, который ложится в ладонь как влитой. Витя передергивает затвор, считает про себя до трех, но на втором счете косится на Валю – она непривычно молчалива, и, хотя было бы странно, если бы она продолжала трепаться в таких вот обстоятельствах, на секунду Витя допускает страшное. Но нет, она в порядке, просто вжалась в машину, сливаясь телом с покрышкой, широко распахнула глаза – и чего-то все-таки лепечет. Времени на это нет никакого, но Витя все же тратит секунду на короткое «Че?», а в ответ получает: – Еб твою мать… Витя согласен. Он досчитывает до трех.

***

Валя оглохла. И все равно очень хочется закрыть уши руками и, может быть, закричать, но она знает, что не сможет, потому что куда-то потерялся голос, даже на скулеж его не хватает. Все, на что она теперь способна, это глядеть вперед, на дерево у забора, не отрывать от него глаз и только теснее жаться к машине. Не смотреть, как по правое плечо Витя крепче сжимает рукоять пистолета и лезет – прямо туда. Ну, не в самое пекло, иначе был бы совсем идиотом, наверное – он подползает к бамперу, а его растрепанные волосы топорщатся из укрытия, и это была бы очень глупая смерть – если бы его вычислили по причесону, – но Валя даже об этом не может сказать. Она и не смотрит туда. Она смотрит на дерево. В дерево прилетает пуля. «Мазилы», – почему-то проносится в голове, а изо рта все-таки выбивается хрип – это истерический смешок, хотя достоверно Валя не может разобрать. Но на дерево теперь смотреть тоже не вариант. В голливудских фильмах машины взрываются с одного выстрела – порой, – но это все дребедень, потому что ой как дохрена факторов должно сойтись, чтобы тачка подлетела на воздух. Как минимум, надо, чтобы тачка горела. Тачка горит? Тачка не горит. Но может загореться. Может? Может, конечно. Все что угодно может быть. Пальба – не такая частая, не такая громкая, но очень страшная, и Валя не сопротивляется. Она просто очень сильно боится – а еще она уронила очки. Вон они, отлетели и лежат теперь впереди, ближе к тому самому дереву, в которое врезалась пуля. И еще выстрел. Громче, ближе, прямо рядом. Еще страшнее. Она все-таки оборачивается – то ли на адреналине, то ли с божьей помощью, никто не узнает, но мозг включается, конечности – снова слушаются, и теперь ясно, что Валя дышала через раз. Она аккуратно кривит шею вправо, все же накрывая уши ладонями, но чисто профилактически – это ее максимум защиты сейчас. Ладони на ушах – и Витя, который, выбрасывает себя вверх и отправляет три – еще три, – патрона куда-то за пределы обзора. Как результат, пальба разрежается. Он снова внизу, у колес, скрючился в три погибели – смотрит куда-то в пустоту, будто прислушивается и выжидает, а пистолет наготове. Это первый раз, когда Валя видит пистолет в чужих руках в метре от себя самой. Это – не страшно. Страшно от самих выстрелов, а еще за себя и за людей. Главное – не смотреть, сжать голову руками, укрываясь от собственного ужаса и запаха крови, которого, конечно же, в помине нет, но кажется, что им пропитался воздух – настолько тяжело дышать и настолько кружится земля перед глазами. И Валя бы не помогла ничем, даже если бы захотела. А она не хочет. Она только хочет проснуться, а может и исчезнуть – пожалуйста, позвольте ей. Тишина долгожданна, кажется оглушительной, но все еще опасной. Витя сосредоточенно вглядывается в трещину на асфальте. Валя хочет в эту трещину забиться. Рывок вверх, вскинутая рука, голова склоняется набок – хлопок. Глухой удар – так оземь падает тело. Она жмурится, до белых пятен и позорной влаги на щеках.

***

Тишина. Вот теперь – тишина. Витя дергается – почти снова спускает курок даже, хотя в магазине уже ни шиша, – только когда пола плаща натягивается настойчиво. И все же опускает дуло. Отрывается от девятки, на корпусе которой всего несколько пробоин – потому что патроны нужно беречь, а целиться нужно метко, – и глядит вниз, где худая женская рука уцепилась за ткань. Валя смотрит своими глазами-блюдцами, в которых совсем не осталось ехидства, язвы, вызова и даже веселых искр. Напуганными круглыми глазами – то ли зелеными, то ли болотными. – У тебя… – хрипит немного, но говорит тихо, почти шепотом. Боится – и Витя не осуждает, ему и самому страшно до сих пор. Он чуть коньки не отбросил от ужаса. – У тебя там кровь. Сейчас все звуки пробиваются к сознанию через плотный слой ваты, так же продирается к мозгу и смысл. Витя лупит пару секунд на нее, затем – на стиснутый в пальцах плащ, а дальше начинает доходить. Звуки, смысл – а потом и боль. – Есть такой грешок, – хмыкает и дергает левой рукой – да, вот теперь боль дошла охренительно внятно. – Царапина, не боись. – Надо обработать. – Надо присесть сначала, – возражает Витя с какой-то мольбой, однако, вопреки тому, тянет Валю на себя снова, но теперь уже в вертикальное положение. – Порядок? Не зацепило? – Я выронила очки, – какой-то у них неконтакт сейчас полнейший – Валя просто игнорирует все, что Витя пытается транслировать в мир. – Надо позвонить. Надо же… – она тянет ладошку к окровавленному рванью, но не решается – одергивает руку и зачем-то прижимает к себе, будто Витя сейчас ее откусит. В целом – он может, по инерции. – Надо обработать. Вите вот это все совсем не нравится, потому что он, ну если уж прям откровенно, заебался сильно. Перенервничал к тому же. И рука у него болит без прикола – хоть и правда царапина. А паничка Валентинки сейчас совсем не к месту – но на глазах ее лицо бледнеет еще сильнее, хотя и до этого отдавало трупным цветом, черты вытягиваются, зрачки блестят блеском нездоровым. Щеки мокрые, а пальцы все еще сжимают полу пальто – это выглядит тупо, потому что одежда задралась, и Витя чувствует себя придурком. Поэтому он просто молча сгребает Валентинку в охапку – насколько позволяет одна рабочая рука, – и тащит к крыльцу офиса. Так, чтобы заслонить собою свесившегося из окна автомобиля человека – на красной двери девятки такая же красная кровь. И еще одного – который распластался на асфальте у колеса. У него пуля в бошке, не по центру, криво, но насмерть. Валя тоже не видит – она и не смотрит. Не вырывается, не убегает – старательно перебирает ногами, все еще впиваясь ногтями во все, что попадается под руку. А под руку ей сейчас попадается Витя, но он потерпит, ничего, болью больше, болью меньше и все такое. А Валя молчит и, кажется, совсем сереет, так что приходится притормозить у порога, пока она не разогнется, продышавшись, и не кивнет утвердительно – порядок, мол, идем. Долбаная лестница очень не к месту. Долбаная дверь – тоже. Они заваливаются в приемную одновременно, подпирая друг друга плечами, хотя Валя сильно ниже ростом и конкретно косится из стороны в сторону, сбивая центр тяжести или как оно там называется. Витю и самого штормит, но ему-то не впервой. Хотя нет, вот так в одиночку – впервой. Одному и с испуганной бухгалтершей под боком. Хорошо хоть не вздумала устроить спринт до безопасного места. О последствиях лучше не думать. Витя плюхается на диван и стаскивает ебучий плащ, который очень сильно путался под ногами в прямом смысле этих слов, когда он ползал на карачках под пулями. Плащ, бля. Выкинет без сожалений даже. Рука ноет, горит и пульсирует, а кровь бежит, хотя рана неглубокая. Он поднимает глаза и не сразу находит Валентинку – просто не успевает сфокусироваться, поскольку та мечется по кабинету от стены к стене, прижав телефон к уху и шарясь по шкафчикам. В своем модном, но уже совсем не новом пальто – оно в пыльной грязи и, возможно, порвано. И очков больше нет. – Крайний нижний справа, – подает Витя голос, на что Валя дергается, как от удара током, но слушается и торопится в указанном направлении. – …подстрелили! – говорит – шипит, точнее, – в трубку, на что Витя морщится – Валя ебашит жирными гиперболами. – Не знаю, вообще никого! Гиперболы разбавлены нотками истерическими. Витя подбирается на диване: – Дай телефон. – Скорую? Нет? А как же?.. – секундная пауза, пока Витя размышляет, в какой момент его перестали воспринимать всерьез. – А если… Приходится подняться на ноги – не самый приятный опыт в жизни после физкультуры под обстрелом, – и быстренько подкрасться к зверю – зверушке, если точнее, но почему-то сомнений в том, что при желании зверушка может откусить бошку, нет никаких. – Мобилу дай, – и выдрать телефон из ее рук – под сопровождение все того же отчаянного взгляда. – Да, слушаю. Да нормально, Валя… приукрашивает. Валя определенно приукрашивает – а еще роется в шкафу, вываливая все нужное и ненужное с грохотом, и никаких замечаний делать не хочется, потому что Витя устал и потому что шум сейчас гораздо лучше тишины за окном. Скорее всего, в такой же тишине где-то раскинули руки на асфальте Миша с Гришей, там же – красная или вишневая девятка. Там же – кровь, Витина собственная и чужая. Так что пусть Валя грохочет – может быть, ей это даже нужнее. – Двое, – продолжает Витя, кривясь от стального Саниного голоса в помехах мобильной связи и одновременно поддаваясь бесцеремонным пинкам – Валя теснит его к дивану. – Как у вас? Саша что-то говорит, ничего конкретного и ничего серьезного, а Витя слушать уже перестает, потому что незачем. Валя путается в ногах, руках, пластырях и бинтах, дерет тонкую ткань дрожащими руками, но безуспешно – протягивает Вите без капли смущения на лице, но с умопомрачительной решимостью. Это уже начинает забавлять. Звонок завершается, трубка летит на диван, рядом, а Витя с интересом наблюдает, как горе-врач пытается разобраться с медикаментозным минимумом. Она успокаивается, это видно по глазам. Большим и зеленым – или все же болотным? – Ты бинт хоть раз в жизни видела? – не может Витя не ерничать. – Видела, – недовольно сопит Валентинка. – А знаешь, что дальше делать? Вот теперь она смотрит прямо, в самое нутро – наверное, очень хочет выжечь Вите на лбу что-нибудь нецензурное. Своими большими зелеными глазами. – Не знаю, – соглашается, но трясет каким-то бутыльком очень угрожающе. – А если ты будешь выебываться, то помрешь. – Доктор из тебя дерьмовый, – веселится Витя, с облегчением наблюдая, как слабый проблеск вменяемости занимается в Валиных глазах. Больших и… – Я не помру. По касательной же. Он соскабливает лоскуты рубашки с предплечья и демонстрирует рану во всей красе. Валя морщится в отвращении, но цвета не меняет – успех. Вместо всего она своей железной – той самой, – хваткой раздирает рукав шире, и не охуел бы от этого только мертвый, а Витя, как он заявил давеча, помирать не собирается; льет что-то, что жжется, не жалея ресурсов; осматривает задумчиво. – Что? – с опаской уточняет Витя. – Думаю. – Я вижу, мне это не нравится. – Придется зашивать, – хмуро сообщает Валя. Заставь богу молиться, лоб расшибет. – Забинтуй, и хватит с меня, – никакого просветления в глазах. В больших зеленых… – Обойдемся без самодеятельности. Пожалуйста. Валя бинтует – паршиво, прямо поверх рубашки, криво, косо, но очень аккуратно, потому что, когда доходит до дела, Валя всегда очень аккуратна. Витя это замечал. Валя стирает ватой остатки крови с рук и немного – с Витиного собственного лица, потому что он маленько все-таки приложился бровью о «бэху» во время их синхронного падения на асфальт. Не терпит никаких пререканий, потому что упертая, как овца. Витя это тоже замечал. Валя выдыхает, чуть рвано, и смотрит под ноги, не выпуская его пальцев из своих – потому что очень боится, но очень храбрится, и Витя замечал и это. – Хуй там, а не Алькатрас, да, Валь? – хмыкает он. И зачем-то сжимает ее ладошку крепче. – Хоть увольняйся. Но вы же меня не отпустите. А пальцы бегут по пальцам, очерчивают костяшки, греют охолодевшую кожу – от нервов, наверное, ведь по дороге с завода неделей ранее она тоже заледенела, Витя помнит; не находят ни колечек, ни браслета, потому что Валя не носит украшения – вместо этого она носит странную припухлость на среднем пальце, ведь неправильно держит ручку при письме, и это Витя помнит. Взгляд – выше, в который раз всматривается в ее лицо, ищет прежний страх и влагу в уголках век – но Валя смотрит своими большими глазами, совсем не цепкими, совсем не колкими и совсем не пытливыми, а уставшими и открытыми. Зелеными, а не болотными. Это Витя давно знал, а заметил только сейчас. – Не отпустим, – честно говорит он. Отвернуться бы, а не получается. – И не обидим. – Всех… перестреляете? Зеленые, зеленые глаза – и вздернутый нос, и черные брови, и лохматое гнездо на голове. Витя все же отворачивается – глядит на сцепленные руки, силясь вспомнить, в какой момент они переплелись настолько тесно. – Мышь не проскочит, – обещает он снова. Теперь уже не в шутку. Он так и рассматривает ее ладонь в своей, удивляясь тому, что железная хватка, оказывается, очень мягкая и осторожная. А кожей ощущает на собственном лице долгий взгляд чужих глаз. Зеленых, конечно же.

***

В окне «черной тачки» проносятся огни большого города, рябят в зрении. Валя приклеилась лбом к прохладному стеклу, не пытается даже сфокусироваться – пропускает через себя каждый цвет и каждый свет. Аркаша молчит, как и всегда, это радует, потому что десять минут назад мозг готов был взорваться. Космосу с Беловым не понадобилось слишком много времени, чтобы добраться до офиса – учитывая, на каких скоростях они влетели в кабинет, это и не удивительно даже. С ними прискакала зареванная Люда – а ведь Валя с Витей даже не задумались о ней, когда тащились на второй этаж. А Люда пряталась в туалете – тоже боялась. И Валя боится. Боялась тогда и боится сейчас. До одури, до трясущихся коленей, до кома в горле, который она решительно проталкивает глубже, все силы на это бросает. А сил и нет почти – она вымоталась совсем. Это, конечно, слишком. Музыка долбит громко, Аркаша снова выкрутил звук на всякий случай – сегодня в меню «Дюран Дюран», – но Валя плакать не собирается – на это тоже нужны силы, а их все еще нет. Откуда им взяться? Силы же ушли сразу, как только пришлось выпутать свои пальцы из чужих – холод вернулся, суставы снова окаменели и перестали слушаться, а сама Валя отшатнулась на два шага, попеременно глядя на сурового Белова и обеспокоенного Космоса. Космос – спрашивал, выведывал что-то, разок дернул за плечо. А Валя отвечала все то же, что уже сказала по телефону. Косилась на Пчелкина, а Пчелкин глядел в окно. К ней потеряли интерес довольно скоро – втянули в допрос Витю. Или Витя сам втянулся в допрос, где-то посреди очередного Космосова восклицания в Валин адрес. Ее оставили в покое – в реальном покое, что очень удивило, потому что это все и правда слишком. Да, это слишком. Выстрелы над головой, изгаженное пальто, поломанные солнцезащитные очки, которые она все-таки нашла и утащила с собой, пока Аркаша вился рядом – заслонял собою обзор, хотя Валя и так ничего не видела. К тому времени, как она вышла из здания, ничто на первый взгляд не намекало на случившееся. Только дырявая «БМВ» – жаль. Она и правда нравилась Вале больше «линкольна». «Зато не в лоб», – шепнул внутренний голос. Зато не в лоб. Уже и правда не так надежно, как в Алькатрасе. Но и Алькатрас – не островок стабильности. Надежнее всего в морге, тут вряд ли кто поспорит, а пока Валя не в морге… Пока она не в морге, она может жить. Вопрос – долго ли? И еще вопрос – как? И еще один вопрос – какой там был план изначально? Много денег и много безопасности. Деньги есть. Безопасности нет. Ее нигде нет. Валя возьмет отгул. И хер ей кто что скажет. А еще ей премия за коммуникативные навыки положена. И кабинет побольше. За те самые риски, о которых она знала с самого начала и о которых ей участливо напомнил Белов, когда нанимал. Есть за что держаться. Верно? Да, отгул определенно понадобится, потому что сегодня она точно будет прятаться от ночных кошмаров. И очень крепко держаться за широкую теплую ладонь до самого утра.