Золотое сечение

Представителей индивидуального предпринимательства, малые предприятия и организации, а с ними и их сотрудников можно отнести к группе наиболее склонных к уклонению от уплаты налогов участников экономики. Фальсификация документов отчетности, проведение фиктивных сделок, махинации с зарплатами и кадровым составом субъектам этого сектора доступнее, чем крупным организациям. Часто выявить нарушения в деятельности субъектов МП нелегко, а вероятность налоговой проверки для них ниже, чем в крупных компаниях. В то же время индивидуальное предпринимательство и малые предприятия весьма чувствительны к негативным изменениям в экономической конъюнктуре и более остро реагируют на потрясения.

***

Хруст стекла под подошвами, побитые витрины «Союзпечати», кровь на бордюре. Решето на черном автомобильном корпусе, трещина перед глазами – солнцезащитные очки. Пакет в руках, запах гари, железа и теплой весны. «Я не хотел стать какой-нибудь звездой», – говорит Фредди Меркьюри, развалившись в своих обтягивающих штанах на свежевыкрашенной лавке. – «Я стану легендой». Приглушенные милицейские сирены, шелест древесных крон, скрип тормозов. Ночь, улица, фонарь – мигает-мигает, а после светит исправно, когда мужчина в смешной бабочке вкручивает новую лампочку и усмехается забугорным акцентом: «Многие даже не подозревают, как близки они были к успеху в тот момент, когда сдались». Пакет тяжелеет с каждой секундой, а ведь там одна лишь бухгалтерская книга, но Аль Капоне глядит темным взглядом исподлобья и понимающе поджимает пухлые губы: «С помощью доброго слова и пистолета ты сможешь добиться гораздо большего, чем только одним добрым словом». В пакете, конечно же, пистолет. Из всего вышеперечисленного можно сделать вывод, что Вале снились не кошмары. Точнее, не они в привычном понимании этого слова. Может быть, это связано со странным заморским зеленым чаем, который она импульсивно прикупила за туеву хучу денег и благополучно вылакала перед сном после того… насыщенного событиями дня; может быть, с тем, что на ночь глядя упорно вслушивалась в чудеса Фреддиного вокала в наушниках, бездумно глядя в стену. Может быть, у Вали просто бурное воображение. Законный отгул она взяла. И еще один. И еще – вряд ли Курс-Инвест без нее развалится. От души выспалась. – А я ей и говорю, мол, не по адресу вопросы. Не знаю, не слежу – я же вообще дома редко бываю. На самом деле, кроме Ксюши, никто Валей особенно не интересовался. Аркаша разве что периодически подкатывал свою «черную тачку» под окна дома, однако не маялся там весь день, отъезжал, приезжал – охранял, хотелось думать. Большая «черная тачка» и высокий широкоплечий Аркаша даже в тени деревьев смотрелись внушительно. Вале не стыдно признаться, что в ее небескорыстной душонке эта картина вызывала исключительное удовлетворение и крепкое чувство собственной важности. В остальном же Валин мобильный телефон молчал – был спрятан в шкаф под ворох одежды раньше, чем она поняла, как его выключать, – молчал и домашний. Неприятных гостей не наведывалось, неожиданностей не случалось, Аль Капоне вторую ночь подряд увещевал, что «капитализм – это законный рэкет правящего класса», а Эдисон – что «беспокойство и неудовлетворенность – непременные условия дальнейшего прогресса». – А она мне, – продолжала Ксюша самозабвенно. – «Шуронька, миленький, как же, где же?..» А я ей: «Да посмотри на себя, фингалы не сошли даже!». А она мне… В целом, что-то в этом есть – в отдыхе. В пустых мыслях, бессмысленных разговорах, в безделье и пресной бытовухе. Валя лежала, ела, бродила по квартирке, сидела на подоконнике, курила на лавке у подъезда под осуждающие взглядики бабулек, которые некогда были очаровательно расположены к порядочной студентке мехмата МГУ. А теперь что? Ни мехмата, ни порядочности – «бандитская швабра» прозвучало не единожды и очень даже повеселило. Почему, интересно, швабра? Потому что на голове взрыв макаронной фабрики или потому что Валя умело подметает асфальт от окурков, прячась от перекрестного огня? Вряд ли бабульки задумывались о последнем. Валя же об асфальте, окурках и перекрестном огне думала, честно. Размышляла изо всех сил. Первое, к чему она пришла – подобное произошло бы рано или поздно. Учитывая, что пластырь Валя предпочитает срывать резко и разом, зажмурив глаза – лучше уж рано. Второе: пуля в лоб все-таки не прилетела. А могла бы? Сейчас уже кажется, что нет – не тогда, не от засланных, очевидно, шестерок. Или как они там говорят, предприниматели эти? Ведь подослали бы так называемых профессионалов – вряд ли они с Витей смогли бы уйти оттуда живыми. А может, дело в Вите? Это, кстати, третье. Валя думала и о Пчелкине. Больше, конечно, о его пистолете, а точнее, о «парадоксе пистолета» – так она обозвала свое фундаментальное открытие. Пуля в лоб от предпринимателей потеряла свою актуальность недели назад. Пуля в лоб от каких-то стремных чуваков на вишневой девятке свою актуальность приобрела на днях. Похоже, не особенно важно наличие пистолета – важно, кто его держит в руках и как намерен использовать. Витя Пчелкин, очевидно, свой пистолет использовал по назначению и с закономерными последствиями, в частности для того, чтобы Вале в лоб не прилетела пуля. За свой короткий отпуск она успела попробовать относиться к этому по-разному. Пробежалась по увлекательному спектру восприятия от категории «полная жесть» до категории «ну а куда деваться». Правила тангенциального ускорения, видимо, в таких делах работают не всегда и хаотично, так что в последней точке маятник упорного анализа и остановился без отката: если бы не Витя Пчелкин со своим пистолетом, Валя бы вполне могла отмокать не на собственной кровати, а в морге. Теперь же, совсем, думается, не в морге, но тоже где-то в малоприятном месте лежали двое, белые и с посиневшими губами. Оправдывает ли Валя? Естественно, нет – так бы она сказала, выслушав схожую историю из чужих уст. Убийство нельзя оправдать – лучше уж умереть самому. Верно? Не выбор, а целый шведский стол. «Валенька, беги со всех ног», – так говорила мама за завтраком каждый раз, когда на весь их небольшой городок вяло проползала новость об очередной поножовщине где-то в темной подворотне. – «Не думай и не теряй времени. Беги и все». И Валя научилась очень быстро бегать. И не осуждать тех, кто так быстро бегать не умел. А иногда скорость не важна – например, если перед лицом стена дома в тупиковом дворе. – Я-то думала, понимаешь, – вдохнула Ксюша, – что Лена просто, ну, боится уйти – куда ей идти-то, и так еле концы с концами сводят. Или найдет ее – и тогда уже… А она, Валь, представь себе – слезы льет, ищет, спрашивает. Просто мрак. Четвертое: куда идти Вале? В-общем-то, куда угодно, ситуация перекрестка семи дорог не поменялась, пестрела разнообразием и приглашала к самым разным возможностям. Продавщицей в продуктовом, официанткой в кафе, дворником в собственном дворе – логистически удобно, кстати, – и еще вагон и маленькая тележка замечательных вариантов. Без премии за риск, но и без пули во лбу. И может быть, Валя никогда не станет легендой, но дослужится до звезды. Ну, это если Сан Николаич не прибьет ее раньше за уход в самоволку. Не стоит забывать. – Тебе совсем не интересно? – вздыхает Ксюша. Сколько времени они вот так сидят: Валя – в своих мыслях, Ксюша – трезвоня обо всем на свете и позвякивая ложечкой в чашке со злокозненным зеленым чаем. Недолго, на самом деле, просто Валя мусолит уже проевшие мозг насквозь тезисы в который раз. – Честно говоря, не очень, – соглашается она. Гораздо интереснее заниматься глубинным самоанализом. Вот Ксюша, например, самоанализом особенно не занимается – и выглядит гораздо радостнее Валиной постной морды лица. – Вообще, я тебя понимаю, – Ксюша смотрит своими темными, почти черными глазками проникновенно и накрывает своей мягкой, как у ребенка, ладошкой Валину. – Ты ничего не рассказываешь, но я не совсем глупая же, – тут можно дискутировать на тему, но не тот момент. – Хороший чай-то, я к нему присматривалась несколько месяцев. – Я знаю, – бурчит Валя. Ей же не просто так пришла в голову светлая мысль приобретения. – Мы с тобой, Валя, сильные личности. Мы достойны такого чая. Это Валя тоже прекрасно знает. Все-таки она, бегая по переулкам в тусклом уличном освещении и припрятывая биту под кровать на ночь, не хотела быть звездой – легендой только. И Валя обходила пособия по бухгалтерии и личные записи по широкой дуге. Отгул же. Косилась на оставленную у двери сумку, гипнотизировала взглядом визитку владельца ресторана, с которым планировала пообщаться на досуге, чтобы сверить цифры и фактологию – личная инициатива, у Вали там с расчетами не сходилось, но, может быть, она сама что-то не учла, а ресторанный бизнес оказался сферой запутанной и не такой очевидной, как казалось на первый взгляд, поэтому… Но отгул. И не один. И надо ведь подумать, взвесить все снова, принять решение – какое-то. Надо? – Пойду покурю, – вот так позорно она сматывает удочки, только чтобы не выходить на новый виток препирательств с самой собой. – Только что же, – участливо напоминает Ксюша. – Беру от жизни все. – Ага, – раздается из комнаты, когда Валя уже натягивает обувь у входной двери. – А еще, если придумываешь отговорки, значит, не нужно придумывать отговорки. «Какая же ты, Ксюха, глупая», – сокрушенно думает Валя. А потом подхватывает так и не разобранную за эти бессмысленные дни сумку с пола. Сбегает по лестнице на первый этаж, с облегчением вслушиваясь в рикошет собственных шагов о холодные стены подъезда. Солнце слепит глаза на момент – надо новые очки купить, – сигарета пихается в зубы отточенным движением, Аркаша на горизонте исправно чернеет могучим пятном. А у Вали компас уже настроен без погрешностей. Она курит – долго. Играет в гляделки со своим верным водилой, непринужденно осматривает драную клумбу у забора. Щупает визитку ресторатора в кармане брюк. Вяло придумывает еще парочку отговорок – убедительных, рациональных, надежных. И шагает вперед. Аркаше даже ничего говорить не нужно – с непроницаемым лицом он здоровается, словно о встрече они условились заранее, а следом – распахивает заднюю дверь своей «черной тачки». Валя едва удерживается, чтобы не покачать укоризненно головой – хорош ты, Аркаша, слишком хорош, чтобы работать извозчиком. Даже с пушкой под одеждой – вон она, задорно сверкает из-под кожаной куртки. Они едут в тишине, магнитола молчит. Аркаша очень чутко улавливает Валины настроения, она за это благодарна. Может быть, она что-то там решила для себя, почувствовала уже ту легкость, которая приходит на смену мечущейся неопределенности и колючим сомнениям, но этого недостаточно, чтобы не свернуть с намеченной траектории. А точнее – остается только с нее не свернуть. И не дать себя с нее сбить. Да, так правильнее звучит. Город – пыльный, весь в трещинах, в складках ветхих занавесок хрущевок, он гудит, точно перегретый мотор: машинами, плюющимися выхлопом, людьми, толпящимися у «Макдональдса» на Тверской, жизнью – новой, полной вульгарщины и наивной надежды. Солнце не греет – печет, жутко хочется дождя и подышать. Валя приспускает окно, утыкается в него носом и втягивает душный городской воздух в легкие. Если честно – с наслаждением. До слуха долетают споры то ли о Жириновском, то ли о Мавроди, перед глазами мелькают обновленные витрины, рекламные вывески с широкими улыбками, резвый «жигуль» с перевязанным веревкой багажником – его Аркаша провожает равнодушным взглядом, позволяя выйти на обгон. Все то же самое, что и год назад – сердца требуют перемен и денег побольше. Или все уже совсем по-другому – Москва не сразу строилась, но перестраивается ведь, хоть и нехотя, пыхтя себе под нос и не обращая ни на кого внимания. Прет напролом, как умеет. Все хорошо? Могло быть лучше. Все нормально. Зависит от угла зрения – надо только циркуль настроить. – Аркаш, как дела-то? – она отрывается от созерцания столичных чудес и подается вперед – так, чтобы между передними сидениями получше разглядеть сосредоточенное лицо водителя. – Работаем, Валентина Львовна. – Молодцы, – оценила Валя. – А вообще… Как? Аркаша бросает косой взгляд через плечо – оценивает обстановку. Впрочем, Валино настроение редко задерживается на волне задумчивой меланхолии – по правде сказать, за последние дни она установила свой личный рекорд. А сейчас готова впитывать новости, хоть какие – это кажется нужным. Будто бесценные отгулы покрыли ее плесенью снаружи и изнутри. – Космос Юрич… в унынии, – делится Аркаша. Получает очень участливый кивок в зеркале заднего вида и продолжает: – Сан Николаич по городу ездит. Ждем. – Понятно, – ничего не понятно. И не совсем то, что хотелось бы знать. О том, о чем – о ком, – действительно хотелось знать, Валя с рвением, достойным лучшего применения, не думала. – Виктор Палыч, – пауза, потому что Аркаша – вдумчивый мужик и внимательный водитель, выдерживает интригу и выворачивает на Кремлевскую. Валя выжидающе помалкивает. – Интересовался. Она откидывается на спинку сидения. Городской пейзаж внезапно обретает совершенно новую, захватывающую привлекательность и очень настойчиво бросает ее прямо в глаза. – Чего хотел? – ну не настолько уж интересен пейзаж. – Уточнял, как вы поживаете. – Дословно, Аркаш, – усмехнулась Валя. Большой театр – по левую руку, Банк России – по правую. Асфальт, даже сухой и раскаленный, блестит, в воздухе стоит полудымка неизвестного происхождения, а погода настойчиво убеждает в июле, ловко заметая апрельские следы аномальным теплом. – Спрашивал, «какие дела» и не пересекли ли вы уже госграницу. Ухмылка становится шире и тянется в открытую улыбку, которую оказывается не так уж легко спрятать в невысоком вороте рубашки. Поэтому Валя опять утыкается в окно, бездумно глазея на зелень Цветного бульвара, чувствуя, как щеки предательски подрагивают румянцем, а уши – абсолютно точно горячеют. Аркаша умолкает снова, ехать всего ничего, но он все же выкручивает магнитолу на звук – не радио, но личные, по всей видимости, архивы, и Бретт Андерсон завывает о том, как же они все молоды и потеряны. Поет-то о наркоте, но с душой. Под настроение, так сказать. А когда таким мечтательным трио они изящно заруливают во двор Курс-Инвеста, Валя замечает, как в салоне «мерседеса» – черного, конечно же, – мелькает пола зеленого весеннего плаща. Она задерживается на пару секунд, не сразу выбирается на улицу, ждет, пока автомобиль отъедет, и выдыхает – облегченно или разочарованно, – потому что за эти дни совершенно не думала о теплых руках и хитром взгляде из-под светлых бровей. Не думала изо всех сил.

***

День поражает динамикой спустя пару часов после того, как Валя переступает порог конторы. То есть офиса. Да без разницы уже. Вначале, конечно, она в своем кабинетике запирается и маринуется там до посинения. Приводит в порядок то, что и так в порядке, вычищает огрехи там, где это не обязательно, сортирует папки так, что не уверена, найдет ли нужную позднее. А ведь здесь ничего не поменялось, даже пыль собраться не успела. На месте бумажки, калькулятор, чайничек и позабытая неделю назад кофта. Так же тесно, но вполне уютно – обжито, только не хватает какого-нибудь цветка в горшке. Да, цветок в горшке сюда бы встал как влитой. Вот прямо рядом со столом – чтобы вообще не протолкнуться. Или у двери – чтобы потом разругаться вдрызг с предпринимателями, которые обязательно спихнут его во время своих похождений. А может, на полку? Выдержит? Вместо того, чтобы отправиться на поиски цветка, Валя продолжает пускать корни в своем представительном креслице на колесиках и не высовывает носа из убежища – мало ли, как говорится, что. А что «мало ли»? Что-то «мало ли» может быть всегда – никогда не угадаешь, в какой момент придется повертеться волчком под свистом пуль. Космос наведывается в гости очень вовремя – когда Валя сама от себя устает. Грохот его кулака о несчастную древесину уже узнаваем, а дверь распахивается спустя секунды – даже как-то радостно. Впрочем, хмурость Космосовых бровей и тяжесть взгляда весь позитивный настрой сбивают – не в добрый час. Остаются только «Шаббат Шалом, Валентин», странная спортивная сумка – черная, разумеется, – и худенькая папка документов. Все происходит настолько быстро, что Валя даже сообразить не успевает. Полной дурочкой пытается удержать увесистый баул дрожащей от напряжения рукой – и хлопает глазами. Космос на эту картину смотрит со скепсисом и без иронии. – Бабки пересчитай, – поясняет наконец, кивая на Валину ношу. – Цифры в доках проверь, чтоб не танцевали. Потом к Белому зайдешь, отдашь бумажки. За сим, прежде чем в ответ она успевает вставить хоть слово, Космос спешит откланяться, но Валя вцепляется в него чуть ли не всеми четырьмя конечностями – то есть предлагает чай, запирает дверь на ключ вновь и приступает к допросу с пристрастием, потому что все эти резкие телодвижения вызывают настороженность. И не зря. Мужская ранимая душа расцветает удовольствием от такого внимания, ответы на вопросы звучат вполне охотно, и вскоре новости льются мощным потоком сами собой – кажется, Космосу очень нужно было выговориться. Пока Валя варилась в ночных галлюцинациях и безделье, Сан Николаич действительно ездил по городу. Встречался, разговаривал – иными словами, много пил. Решал вопросы. «Ну и нарешал, бля, парламентер хуев», – жаловался Космос, ища понимания в глазах. Валя понимание транслировала изо всех сил – и чаечек подливала. С «Медведковскими хуями» удалось «добазариться», «не без хуйни», конечно, но хотя бы «по нулям сошлись». Саня, конечно, молодец, но, вот если уж Космосово мнение спросить, надо было их просто всех пулеметной очередью – и почву удобрять. Или на танке переехать, как вариант – опций несметное количество, и каждая рождалась в Холмогоровской голове с лощеной укладкой раз в несколько секунд – это у них семейное. На этом фоне Валя и глянула в документы – и согласилась с каждым тезисом. Сделка, о которой Белову удалось договориться, была странной своею невыгодностью. Не критичной, не до банкротства, без полной передачи контроля и выхода с поля брани на щите, но до утери доли рынка, которая, вестимо, не даром досталась, и серьезной денежной «компенсации». Другая сторона переговоров – как Валя поняла из Космосовых причитаний и бумажек перед носом, – не гналась за связями и партнерами, но гналась за легкими деньгами. Поэтому пятнадцатый процент прибыли с автосервисов и пятьсот тысяч сверху – в самый раз. На том они и порешили. А Валя только качала головой в такт «без штанов останемся» и «заебал со своими мирными инициативами» – и тоже чувствовала досаду. Потому что, Валя, конечно, извиняется – но она просто так тут прыгает, как коза, вычищает схематозы, суммы в мозг впечатывает? Со Степанычами всякими разными общается. Сентиментально можно выдумать что-то вроде: «Да это и мое, мое тоже, стараюсь ведь!» – но на деле все более прозаично: от прибыли предпринимателей все еще зависит Валина личная денежка. Ну, и перфекционизм стонет – куда без этого. Поэтому теперь она сидит на стульчике – не самом любимом в жизни, – перед столом Белова. По другую сторону стола, что закономерно, сам Белов. Он уже внимательно прослушал умеренно возмущенную тираду, покурил, поглазел в окно со всей скорбью еврейского народа на лице. Валя бы с удовольствием всю эту преамбулу пропустила, но кто ж поймет этих сильных мира сего. – Ты, Валь, думаешь, – он, наконец, выдыхает шумно, пропуская сизый дым сквозь зубы и туша окурок в хрустальной – без сомнений, – пепельнице, – что я сам всего этого не понимаю? – Ну иначе я бы тут не сидела, – вздернула Валя бровь. – Не хами, а? – морщится Белов. – И без тебя не фонтан. Обдирают, я согласен, но альтернативы особой нет. – Извините, – покладисто соглашается Валя. Рожа у Белова и правда говорящая. – Но истина рождается в дискуссии, – на это он закатывает глаза. – В нашем с вами случае – в торге. Старом, добром и настойчивом. Вам ли не... – Ученого не учи, – ее перебивают безусловно. – Люди гибнут. Заготовленные заранее слова – без репетиции на ковер не ходят, – застревают где-то в глотке противным комом, а волоски на предплечьях вздыбливаются. Валя замирает и зачем-то всматривается еще пристальнее в острые черты Сан Николаича. Острые – заострившиеся, усталые и серьезные. А он смотрит в ответ – спокойно. Пулю в лоб не пустит – ладно уж, плавали, знаем, – но бошку откусить – вполне. – Гибнут люди, мои, – повторяет Белов и укладывает локти на столешницу. – Я хочу решить вопрос быстро и без отката. Надо заплатить больше – заплатим больше. Либо так, либо кровавая баня, ферштейн? – Извините, – как попугай повторяет Валя, не закладывая особого смысла в звуки. – Да завязывай, – фыркает, и глотку немного подотпускает. – Если пришла разговаривать, то нехер извиняться. Курить будешь? – Валя, конечно же, будет – послушно тянется через стол, подпаливая сигарету из чужих рук. – Так вот. С этим зверьем на адекватный диалог не выйти. Сейчас – так. Потом – разберемся, как чайки на свалке. Валя курит задумчиво, рассматривает понурый настольный триколор и заталкивает все пришедшие на ум варианты получше глубоко в себя. Когда же все окажется легче, чем она предполагала? Пока что все только сложнее, запутаннее и неоднозначнее ожиданий. Она ведь и забыла, опять – вишневая девятка вишневой девяткой, а трупов в тот день, день страшной пальбы, скорее всего, не меньше четырех – Миша и Гриша у шлагбаума сегодня не встретились. И это минимум. Это страшно – страшнее, чем раздающий советы Аль Капоне в креативном сне, и страшнее, чем касательное ранение на Витиной руке. И Валя, разумеется, в этом увязла – не могла же обойти стороной, влезла, погрузилась. Стала местным Жориком – не тем, конечно, который всех нагрел, но тем, которого вполне могут прижать – за такие суммы, за фатальные проколы, за самоволку. Но ведь не прижали – Валя не дала повода. А еще она курит один на один с Сан Николаичем в кабинете. И не извиняется. Раз уж влезла – нечего теперь. Циркуль просто настроить – и вперед. – Деньги в порядке? – а вот Сан Николаич, кажется, ни на секунду глаз с Вали не сводил – разбирал на детальки. – Я… в процессе, – и, может быть, она об этом пожалеет, но куда уж больше. – Мне бы еще с Георгием переговорить, насчет ресторана в Кропоткинском, там… – А че расселась тогда? – хмыкает он. – Выписывай его и иди работай, хватит воздух сотрясать. Примерно на такой добродушной ноте обсуждение оказалось завершено – без плодов, но со своими результатами. Валя бросает какое-то прощание и «все в лучшем виде, шеф», скрывается за дверью, зыркает недобро на Людочку – бесит просто, – и вместо своей каморки выкатывается на свежий воздух. Все еще пыльный, но посвежее того звенящего напряжением смога в Беловской обители. Аркаше почти удается сбежать – прыгнуть в свою «черную тачку», – но Валя перехватывает его раньше. – Привезешь мне Жорика? – с наскока предлагает она. – Привезу, – и ни один мускул не дрогнул на Аркашином спокойном лице – будто не он поспешил к авто, заприметив Валю на крыльце офиса. – А это вы просите или Сан Николаич? А вот это занятно. – Есть принципиальная разница? – В моменте – нет, – философски соглашается Аркаша. – А вот потом нам могут глаз на жопу натянуть. Прошу прощения, Валентина Львовна. – Могут, – кивает она. И хлопает его по плечу. – Но не натянут, все пучком. Хотя Валя в этом не очень уверена.

***

Остаток дня динамики не теряет. Валя берет Аркашу в конкретный оборот и остается своей инициативой чертовски довольна. Вначале она заполучает Жорика – размещает его в своем кабинетике, отбрасывая мысли о том, как ему все еще удается остаться в живых, раскладывает перед ним бумажки и начинает от Адама. Они разговаривают – о разном, от основ бухучета, когда Валя корчит полную идиотку изо всех сил, но без перебора, до житухи-бытухи, из которой следует, что у Жорика двое сыновей и развод за плечами. Неспешная беседа сопровождается стоически терпеливым Аркашей, который теперь таскает коробки: «А это, Аркаша, уже я прошу. По-дружески». Коробки не простые – архивы финансов и парочка пособий не по теме. И цветок еще – это бонусом. Старые документы – припрятанные, кстати, в подвальном помещении, что Вале кажется не самым оптимальным местом для хранения, – скрупулезно просматриваются с Жориком в четыре руки. К тому же они курят – много. Говорят – много. Улыбаются – больше необходимого, Валя уж точно. А потом Жорик, наконец, расцветает. Валя боится неровно вздохнуть, когда крупица за крупицей всплывают цифры склада на Дубровке. Когда звучит название «Восток-Импорт». Когда Жорик не называет имен, но ностальгически припоминает, как сильно его второе начальство не любит должников и внимательно считает деньги. А когда они подбираются к главному кладу – тому самому, что обычно отмечается крестом на старой пиратской карте, – и Жорик уже, расслабившись вконец и вжившись в роль ментора глупенькой, но восторженной ученицы, заводит песню о собственных знакомствах в налоговой, дверь кабинета громыхает о стену – громче привычного, прерывая предложение на фамилии «Носов». Жорик дергается. Оборачивается. И сереет. – Это че за рандеву? – а Валя цепенеет на момент, пока рябь мурашек пробегается по позвоночнику. Витя вскидывает брови и выжидающе поглядывает попеременно то на нее, то на близкого к обмороку Жору. В руках его – цветок, «ебейший», как выразился бы Космос, а Валя бы окрестила его внушительным. Большой, зеленый, сочный цветок – за таким она и посылала Аркашу без возможности обжалования приговора. И вряд ли Аркаша добровольно делегировал свою миссию. Скорее, миссию у него отобрали – настолько гордо Витя держал цветок в ладонях. Крепких и теплых – Валя помнит. – Приятельствуем, – поясняет она спустя пару секунд. – Ага, – понимающе кивает Витя. – Пошел вон. Жорику дважды повторять не надо – он смывается мгновенно, будто не отъезжал в бессознанку последнюю минуту. Витя провожает его поворотом головы. А затем улыбается приветливо – в уголках глаз рассыпаются тонкие трещинки морщинок. – Дендрарий заказывали, мадам? – а это уже, кажется, адресовано Вале. – Заказывала, – она поднимается из-за стола и протискивается ближе к двери – все еще распахнутой. Очень хочется ее захлопнуть – и на ключ. – У меня был важный разговор, – укоризненно замечает, и пытается перехватить цветочный горшок, но Витя ювелирно уводит его из-под носа и водружает на ту самую полку – она выдерживает, а тяжелый одеколон бьет в нос до щекотки. – А у меня важный повод его прервать. – Это какой? – Давно не виделись. Зелень растения щекочет и холодит – листья крупные, точно лопухи, топорщатся в разные стороны и скребут по коже еле ощутимо, но приятно. Витя откидывается спиной на дверь, и та щелкает створкой, пока он сует руки в карманы, сминая полы плаща. Продолжает тянуть губы хитринкой. Валя совершенно об этом всем не думала. – Как твоя?.. – Как на собаке заживает, – на это она посылает знающе-снисходительный взгляд, если такой вообще имеется в ее арсенале, отчего Витя усмехается и опускает глаза. А следом – смотрит снова, и вот теперь легкие вжимаются в лопатки. – Побаливает. У Вити – теплые руки и горячая кровь, а на костяшках есть небольшие шрамы, застарелые следы ожогов от пороха. Он смешно склоняет голову набок, когда подчеркнуто внимательно слушает о финансовых махинациях, очередной встрече с академиком или о редких воспоминаниях о родном городе. Точно так и теперь – глядит из-под низких бровей куда-то сквозь, и, может быть, Валя снова все надумала, но в груди дыхание заворачивается в логарифмическую спираль и отдается дрожью в кончиках пальцев. Валя ведь совершенно об этом всем не думала, и именно поэтому, исключительно для собственного спокойствия и на всякий случай – а то мало ли что, – делает коротенький шажок назад – когда Витя отталкивается от дверного косяка и подается навстречу. Кабинет сужается до размеров кабины лифта – лифты Вале не нравятся, оттуда не сбежать. – Валентин, – делано – или нет – удивляется Витя. – Боишься что ль? – А у меня есть причины? – опасливо уточняет она, а позади уже щупает полку шкафа. – Не знаю, – улыбка его сходит на нет окончательно, а безобидный наклон головы принимает какое-то новый, сокрытый до этого момента оттенок, и Валя, скорее всего, снова все надумала – точно совершенно. – А есть? Хотя, с другой стороны, она-то совсем об этом всем не думала – держим в голове, да? Изо всех сил не думала, потому что… А почему? Потому что в дурацких снах, где-то на периферии, молча, но неизменно, одними очертаниями, силуэтом или призрачным образом маячил он – может быть, поэтому то были совсем не кошмары, а просто странная мозаика подсознания. Во сне же не обязательно видеть – достаточно знать и чувствовать. Сейчас же знать, что от груди до груди целый метр, бесполезно – чужое тепло отчего-то ощущается отчетливо, греет и успокаивает. Греют и успокаивают обветренные губы, они умеют улыбаться по-разному – криво, искренне, совсем по-юношески или раздраженно, но всегда утопая уголками в ямочках на щеках. Смех – он тоже греет обычно, заражает своей открытой бесстыдной хрипотцой, пока в душе разливается странное удовлетворение, то ли от своей, то ли от чужой радости. А светлые глаза смотрят ясно и внимательно, куда-то в самое нутро и глубже – всегда так, без утайки, прямо и требовательно, до смущения. Наверное, поэтому Валя не думала изо всех сил – потому что думать о чем-то другом было очень тяжело. И так два дня кряду. Два? Дня? Она ведь считала пульс и раньше. – Мне кажется, нет, – прищуривается Валя, очерчивая взглядом контур носа, высокие скулы, еле пробивающуюся на подбородке щетину. И ранку на брови – останется еле заметный шрамик, на нем, наверное, больше не будут расти светлые волоски. Останется напоминанием о том дне, в котором Валя узнала, насколько теплые Витины руки, насколько горячая у него кровь, насколько сильно она может бояться за другого человека. – Ты говорила с Саней? Звучит это как-то глухо, пере- или недонасыщенно семантически и оттого совсем бессмысленно. Валя неопределенно кивает, а сама тянется ближе, к самому лицу, к красноватому рубцу – на него спадает тонкая прядка сдобренных лаком волос. Мягких, отливающих золотом в солнечном свете и бронзой – в электричестве лампочки на потолке кабинета. Скорее всего, если надавить сильнее, провести пальцами по коже – тоже удивительно мягкой, совсем настоящей, – останутся розовые следы. Очень хочется, но Валя лишь цепляет выбившиеся волоски и смахивает их прочь. И все же не удерживается, чтобы не царапнуть коротким ногтем над бровью. Чудится, что следом за движением Витя подается всем телом, тянется и не хочет потерять – а может быть, Валя все надумала. – Говорила. А когда взгляд спускается ниже – на те самые светлые глаза, – кажется, будто Витя не дышит – превратился в изваяние и врос в пол. Знать, что от груди до груди метр – бесполезно, потому что нет никакого метра в помине. – На сделку с нами поедешь, – тихо, еле слышно, все еще бессмысленно и очень неважно, сквозь пелену белого шума и поволоку в глубине широких черных зрачков. – Идиотская сделка, – в тон отзывается Валя, ловя тепло дыхания трепетом ресниц. – Да. Он отступает – на шаг, а смотрит внимательно, но иначе, непонятно, неразборчиво, тяжело, а руки, которые давно уже по швам свисали безвольно, цепляет в замок – мнет запястье, словно разгоняет кровь по вене. Широкая теплая ладонь – снова прячется в карман. Витя пятится назад, нащупывает ручку двери, приоткрывает створку. Выдерживает долгую до невозможности тишину – не отрывая от Вали зрения ни на йоту. – Мне пора, – проговаривает негромко. Громче – и можно было бы оглохнуть. – Долг зовет. – Конечно, – кивает Валя. А затем остается одна – когда раздается скромный щелчок дверного язычка, она в срочном порядке поворачивает ключ. На два оборота сразу. С полки зеленеет большой пышный цветок. Цветы не имеют привычки болтать, а сама Валя очень бы не хотела, чтобы все это прозвучало в воздухе – не сейчас точно. Достаточно того, что внутри – там определенно что-то есть, невесомое, легче, чем мысли, шире, чем грудная клетка. Валя, конечно, могла все надумать – но эта мысль сотрется окончательно, когда рядом с цветным горшком она найдет кожаный чехол с новыми солнцезащитными очками. Как у стрекозы.