Золотое сечение

В моделях оптимального налогообложения – они учитывают и критерий эффективности, и критерий социальной справедливости, – эффект уклонения от налоговых выплат может быть разным и будет определяться используемой функцией полезности. В рамках утилитаристской функции полезности благосостояние общества в итоге может увеличиться, поскольку каждый экономический агент, принимающий решение о налоговых выплатах с целью повышения собственного благосостояния, может снизить чужое благосостояние в меньшей степени. Так, несмотря на сокращение благосостояния отдельных индивидов, благосостояние общества в конце концов может вырасти, а потому государству не необходимо предотвращать уклонение от уплаты налогов гражданами, пока выгоды превышают потери.

***

– Нет, ты мне все-таки объясни, потому что я не всекаю абсолютно. Я вот в твои глаза вот эти самые смотрю и вижу ебаный лес. Хвойный такой, знаешь, густой. Только он весь в дымке какой-то, как будто горит че-то рядом – не зеленый лес, короче, а такой, болотный что ли. Но я-то знаю, что он, блять, зеленый на самом деле, потому что болото – это что-то некрасивое и воняет, скорее всего, а ты – вся красивая, вся, блять, понимаешь? Да вряд ли. – Я же не щегол, Валь, я всю хуйню уже перерос давно. У меня же в принципе по жизни все разложено охуительно однозначно, многочлен, если угодно, блять, на одночлены: либо хотят, либо боятся. Одно из двух – все, понимаешь, все этим решается – деньги, связи, бабы. А ты котелком своим лохматым, будто мне назло – я уверен, ты ж заебешь иной раз, – придумала третий какой-то вариант, а я вообще ни в хуй ногой, как он работает, веришь нет? У тебя же у самой ручки дрожат, я помню – вчера ты паспорт у меня изымала? Для договора-то? Да, вчера вроде. Ручки дрожат, а страха ни в одном глазу – ты же наглухо отбитая, без инстинктов выживания. Что? Не боишься? Хочешь? Нет? Ничерта не ясно. – Ты, Валь, мне вот это объясни, пожалуйста, потому что я, кажись, включил вторую передачу и пролетел дорожный знак – а там же тупик. Я-то могу на таран, я на танке, Валь, но ты ж как посмотришь своими вот этими… лучше объясни мне, хорошо? Куда идти? В обход пешком? Или там можно, как белому человеку, сквозным подъездом пройти, надо только постучать? Почему у тебя глаза, как этот ебучий лес? Не смотри на меня так. Валя отводит взгляд и отворачивается к лобовому стеклу – ее огромные сережки, которые знатно оттягивают мочки ушей, но сверкают на свету, точно золотые слитки, опасно покачиваются. Никто Вите на этот монолог не ответит. Хотя бы потому, что ни одно слово вслух не прозвучало. Развалившись на заднем сидении «волги» – потому что старую добрую «бэху» починили, но не привели в достаточно божеский вид, чтобы показаться на людях, – переминая и без того раздербаненную пачку «Самца» в пальцах, потряхивая коленом и глядя на Валентинку на переднем пассажирском, Витя нихрена не понимал. Валентинку это, разумеется, совершенно не заботило – Витя подозревает, а точнее, уверен на сто процентов, что Валя не догадывается даже о миллипиздрической части тех мыслей, что вертятся у него в черепушке. Парадокс заключается в том, что Витя-то себя прекрасно знает, отлично понимает, не имеет никаких, этих… диссонансов ебучих. Прямой, как линейка, простой, как три рубля, без заумностей и премудростей. В школе он был самым лучшим человеком – троечником. «А у кого трояков не было?» – убеждал он родителей изо дня в день. Ну, у Сани, может – он-то в свой институт топил, ломая зубы о гранит познания. Короче говоря, у Вити тройки были – потому что ничего не делал, ему было не нужно и неинтересно. И еще с учительницей русского не сошлись характерами. Но была бы должная мотивация, Витя бы пятерочником стал. Золотым медалистом, краснодипломником, спортсменом, комсомольцем, а красавец он и так. Это же как в бизнесе: покажи изюм, о цене договоримся. Изюм на Рижском в свое время оказался сочнее институтских сухофруктов. И вот если игра стоит свеч, Витя готов собрать в кулак все, что подвернется под руку, и прогуляться до цели по головам. Если нужно. Если нужно и если игра стоит свеч. Или хотя бы если он вообще понимает, куда идет. К чему это? Да это Витя обо всем и ни о чем. Итоговые условия сделки утрясали еще несколько дней. Медведковские кретины вертели цифры, как хотели, а договоренности – на большом толстом приборе. При этом – никаких у Вити сомнений нет, – они сами до конца не вкуривали масштабы – пытались отхватить кусок побольше и посытнее. Это наводило на ряд мыслей. Во-первых, ощущалось, что у этих гопников в принципе нет внятного финансиста. О том, что своего внятного финансиста они с пацанами выгребли относительно недавно и не без лажи, Витя предпочитал себе не напоминать. Во-вторых, если у гопников нет счетовода, если на уговоры они плевали с высокой колокольни и беспринципно – слово-то какое, – тасовали условия, как флюгер во время шторма, возможно, само по себе ворье, которое всю эту котовасию и затеяло, вообще ни слухом, ни духом о происходящем. И что имеем в сухом остатке? Медведковские хуи отвязались окончательно. А паханы их и не в курсах. «Заебись же!» – говорил на это Космос, который ворья не боялся – по Космосовым словам, – но дел иметь особых не хотел. Сейчас, мол, мир на земле установим, а дальше – в диалог. Валера на это только задумчиво качал головой, пока Саня простреливал до костей своим тяжелым взглядом. А Витя просто прекрасно помнил, как обдолбанный Фарик проникновенно затирал ему какую-то восточную мудрость: типа, лук без тетивы стрелу не пустит, но может неожиданно ебнуть по бошке. Изложение, конечно, вольное, но суть та же: у отвязавшихся Медведковских аборигенов теперь, кроме бабок, цели особой нет. А значит ожидать от них можно все что угодно. Так что теперь они едут на сделку без полной уверенности, что все пройдет гладко. Да вообще, блять, нет такой уверенности. С заднего сидения, если немного завалиться влево, отлично виден Валентинкин аккуратный вздернутый нос. Витя с Аркашей зацепили ее в Беляево, что было совершенно не по дороге, но Аркаше положено по должности, а Витя не собирался выпускать горе-институтку из виду ни на секунду этим днем. Потому что с ее чудесной везучестью, которая начинается с соседа-садиста и заканчивается гопаком под пулями, нет-нет да и прилетит – и даже рикошетом. А Витя помнил, что обещал отстреливать мышей и укрепить Алькатрас. И вот теперь он хмуро поглядывает на ее острый профиль, темный в таком контрастном солнечном свете. Ее хочется растормошить – едут как на похороны. Выглядят все они, в целом, соответствующе – собственная рожа по-траурному постная, Аркаша хранит минуты молчания, а с первого взгляда на Валентинку сегодня Витя твердо решил учтиво осведомиться, схуяли она так вырядилась. В черное – и волосы другие, прямые, без извечных смешных пружинок, которые еле заворачиваются заколкой на затылке. В серьгах – дорогих явно, и Витя прекрасно помнит, сколько именно отстегивают Валентинке за ее бесценные услуги, но эти сережки – что-то слишком. Оттого и пальцы голые, да и на запястьях нет браслетов; Витя уверен: не потому, что Валя следит за модой и считает, что уважающая себя женщина должна носить что-то одно, но обязательно огромное, ювелирное и дорогущее – ну нет, она та еще сорока, точно бы нацепила всю коллекцию, – а потому, что после этих сережек у Вали, скорее всего, кармашки опустели. И едут по большей части безмолвно, только изредка Валя что-то тихо говорит Аркаше, а тот в ответ либо кивает, либо бросает лаконичное «да». Спелись, блин – в какой-то момент Аркаша переквалифицировался из водилы с пистолетом в ассистента с пистолетом, и это, похоже, всех устраивало. А она и Вите что-то говорила – о документах, бессмыслицу какую-то, словно проверяя, жив ли он вообще. Витя-то жив, он просто зачем-то взвешивает интонацию. На всякий случай. Он же и тогда свинтил – на всякий случай. Пришел-то в тот день, как раз чтобы… Чтобы, ну, поглядеть, какие там дела. Рассмотреть повнимательнее вредный нос, который снова сунулся в самое пекло, хотя никто его не просил – спокойно же дали бессрочные отгулы. Убедиться, что не силком приволокли – мало ли, – а сама заявилась в контору. Пришел, да – чаю выпить, очки отдать, смутить как следует, чтобы румянец на щеках разлился, а там и… А там дальше – другой разговор. Простой и понятный. А в кабинете этом малюсеньком – где пыльный тяжелый воздух наливает легкие свинцом; где запахи все яркие до рези в ноздрях – от размякшего в чае лимона до свежести зелени новехонького цветка-гиганта; где дышать тяжело, потому что жарко слишком и сердце бьется очень медленно или слишком быстро; где веки смыкаются сами собой, когда худая ручка тянется к лицу, и резко распахиваются, когда над бровью остается острый росчерк – тоже назло, специально, Витя знает; вот в этом самом кабинете он был готов ко всему – но не к этому. Он правда – перед распятием поклянется, если хочется кому-то, – не был готов к ебучему лесу, темному, густому, непроглядному, в котором хуй чего разберешь. Витя и не разобрал – он же застыл истуканом, пялился, высматривал. Чувствовал себя мужиком, который зачем-то шатается в чулан к полубезумной бухгалтерше, потребляет ее чай в промышленных объемах, мешает ей работать и считает веснушки на ее ехидном носе. Иными словами – полным дебилом себя чувствовал. Ах, точно – он и есть. Он не был готов к тому, что Валя перехватит его взгляд и не отпустит. И еще он не был готов к тому, что ему это очень понравилось. – Чемодан тащи, – хлопает Витя Аркашу по плечу, переваливаясь через кожаную спинку кресла, когда «волга» мягко тормозит у пункта назначения. И выскакивает из автомобиля. В бошке – туман, но свежий воздух сегодня реально свежий – дождь обещали, так что солнце шпарит урывками, то и дело скрываясь за сизыми тучами. Витя огибает бампер, втыкает сигарету в зубы одной рукой, а другой – открывает дверь переднего пассажирского. Откуда, кстати, Валентинка ни разу не выпархивает, а очень сосредоточенно вылезает – одна туфля на каблуке-убийце, вторая, пальчики по брючкам… Витя возносит глаза к небу и протягивает ладонь: – Сильвупле, – хмыкает, жуя фильтр так и не прикуренной сигареты. А когда Валя все так же очень серьезно и очень целеустремленно находит опору под ногами и выпрямляется во весь невысокий рост, Витя поминает собственное обещание: – Отлично выглядишь. Немного не то, что он планировал, ну, подметить – хотя и правда вырядилась ого-го, – но и так покатит. – Я знаю, – благосклонно кивает Валентинка. Оглядывает его как-то от лба до подбородка – Витя не возьмется судить, – и добавляет: – Спасибо. И улыбается – хитро, твою мать. Аркаша движется адским Робокопом с чемоданом бабла наперевес – невозмутимый, как Будда с пушкой за спиной. Из притормозившего по соседству «мерседеса» выныривает Белый, потряхивая полами темного плаща, следом показывается Фил, а Космосов «линкольн» уже припаркован у главного входа в здание с вычурной вывеской «Садко» – подпольный шалман, который в народе называется клубом. С этим делом тоже плясали то вальс, то сальсу: Белый зазывал в контору, аргументируя, что, мол, и так дохрена людей положили, он хочет пожать руки на своей территории; Олег – Медведковский авторитет, – настаивал на каком-то еще большем пиздеце – то ли автосервисе, то ли складе в, что закономерно, в Медведково. Сошлись, вот, на «Садко» – в центре, но в каком-то облеванном дворе. Витя сказку не читал, но слышал, что вся дискотека с гуслями там на дне морском происходила. Море он любит. Дно – нет. Их уже ждали. А вывеска алела так ярко, что хотелось выдрать глазные яблоки. – Пойдем-ка перекурим, – безапелляционно он заявляет Валентинке, отрывая взгляд от врат ада. Та и не против – она точно за и вполне умело вышагивает на своих сваях к железным дверям, пока Аркаша тонет в компании Санька с Валерой, покачивая увесистым чемоданищем в крепкой руке. Они тоже курят – не спешат особо. Если кто-то найдет человека, который поспешает добровольно отдать чемодан с пятьюстами косарями налички – Витя будет аплодировать. С Валентинкой на пару они облюбовывают наименее засранный угол, хотя самому Вите похрену, но вот Валин непоседливый нос морщится очень демонстративно. Он ей подкуривает, она – тянется навстречу огоньку и Витиным рукам, и все это такое привычное, такое отточенное до автоматизма, что даже осмысленности в мозгах не проскальзывает. Витя же Валентинку эту – знает. Настолько, насколько она позволяет. Он же к ней в кабинет этот вонючий ходит – потому что она позволяет, иначе ни за что на свете дверь бы не отперла, а Витя – видит бог, – вряд ли что-то с этим поделал бы. Он же добрую половину песен золотого «Вайолейтора», по ощущениям, выучил наизусть, потому что под музло это на сделку – все еще хуевую и нерадостную, – ехали втроем с Аркашей, как придурки полные. С огромным крюком через Беляево. Даже в гребаной машине с гребаным водителем, который от Вити зарплату получает, они ездят на Валентинкиных условиях. Но все те крупицы, которые Валя все же позволила рассмотреть за чашкой чая, во время перекуров или в разъездах в автомобиле, Витя впитывал, впитывал, впитывал – и впитал. Без задней мысли, просто так – гулял по лесу бездумно, а теперь сидит на полянке и понятия не имеет, как выбираться. Карты-то нету – он и не помышлял о ней. Курят, по ощущениям, долго – плечом к плечу и молча. Нихрена не прочитать на Валентинкином лице – она сегодня нечитабельна. Она сегодня подозрительно спокойна, тиха, неулыбчива – жаль. Но день такой – хуевый. День хуевых сделок – национальный траур. Витя не пытался даже спорить, завидев окончательные условия. Он был против – но также он видел Сашины глазища, хмурые, светлые, злые. Он видел цифры – бухгалтерия, конечно, не его стезя, как выяснилось, но калькулятор под рукой имеется: в минус не уйдут. Он видел ситуацию широко – больше нет никакой цели, больше нет Священного Грааля, а Жорик, ну вот правда, никого больше не интересует – бойня идет, не в полную силу, но без финишной ленты на горизонте, без счетчика с ограничением по времени и числу жертв. А человеческая жизнь ценнее денег – это тоже Саша сказал, а Витя едва успел сдержать усмешку. Все всё прекрасно понимали. – Сережки сними, – хмыкнул он куда-то в воздух. – Чего? Ага, вот оно – уязвленное женское самолюбие. Как же часто уязвляется Валентинкино очаровательное самолюбие на каждый Витин чих. К сожалению, от этого на волю рвется улыбка. – На сделку идем, – поясняет он, разворачиваясь навстречу – такое нужно сносить с высоко поднятой головой, – и выпуская струю дыма вбок. – У нас чемодан пиастров – типа, наш максимум. Будешь серьгами трясти – они и их стащат. – Это бред какой-то, – замечает Валя. Щурится подозрительно, но Витю не проймешь – нет уж, не будет повторения пройденного. Только на его условиях и только в его ритме. Но в ритме размеренном, мягком таком – ну это же Валентинка, а не Гитлер, – так что он показательно задирает два слоя рукавов – пиджака и плаща, – и оголяет запястье. Отсутствие золотых часов на привычном месте Валентинку определенно заинтересовывает – она забавно склоняет голову набок, присматриваясь, словно не уверена до конца в своем зрении, – но не шибко убеждает. Приходится пояснить: – Я образно же, – и пожать плечами – так-то, Витя знает, как с такими институтками обращаться. Аккуратно. – Чем лучше живешь, тем выше с тебя спрос. Увидят, как хорошо наш милый бухгалтер поживает – еще больше потребуют. Но Валя все смотрит протяжно своей пронзительно-туманной лесополосой без конца и края. Витя отворачивается, снова. – Не сниму, – звучит она – упрямо и вредно. Улыбка все же вырывается – старый Витя стал, сдает позиции. – Мне их деть некуда. Ага, как же. – Да хорош. Давай сюда, я сберегу. Честное пионерское, – глазки-щелочки все сверкают святой упертостью, а к грудине тем временем подбирается дрожащее тепло. Если бы Витя знал себя хуже, он бы спутал это со смущением. – Да не потеряю я, – поэтому он закатывает глаза. – Вот, в карман положу, не денутся никуда. Отдам потом. – Отдашь? – Отдам. Не веришь? Валя неопределенно приподнимает брови – и швыряет бычок трехочковым на асфальт. Ни урны, ни чистоты здесь, чтобы париться – Витя согласен, поэтому его собственный окурок летит в ту же сторону. Откатывается дальше. Победил, получается. – Верю, – легко отзывается Валентинка. А потом шагает единожды, но широко, клацнув каблучком по грязному двору, вырастает прямо перед Витиным, так и обращенным вдаль, лицом, голову задирает – и глядит. Как именно глядит – Витя не понял, но немного поднапрягся. – Я же могу тебе верить? А глотку-то отчего-то перехватывает. – Можешь. Не смотри так, а? – Ну, дай бог. Он призывающе раскрывает ладонь и снова улыбается, ободряюще как-то – пытается, по крайней мере, – потому что Валентинка, послушно стаскивающая бронзулетки со всегда навостренных ушей, добровольно, прогнувшись под уговорами – его, Витиными, уговорами, – и доверчиво протягивающая свои драгоценные драгоценности в кулачке – это какая-то новая грань. Которая Вите тоже, блин, нравится. До нытья грудной клетки, до проскакивающего позорно кадыка, до чуть притупленного слуха и влаги на веках, потому что ветер дует, а моргать не хочется. И где тут, блять, Витин ритм? Где Витины хваленые условия? Куда проебал-то? Когда успел? – План такой, – деловито сообщает он, бережно припрятывая золото-бриллианты в нагрудный карман. – Заходим, подписываем, уходим. Выебоны – игнорируем. Твоя моя понимать? Однако, видимо, как только сережки исчезли из Валентинкиного поля зрения, внимание тут же рассеялось – она мгновенно отвлекается на Аркашу с Саней. Точнее, на чемодан и на Саню. Точнее, куда-то в ту сторону – Витя очень пытается внести конкретики, но ничерта не понимает. Он, кстати, подустал ничерта не понимать. – Это не гарантия, – указательно тычет Валя подбородком – все туда же, где деньги лежат. – Это первая ступень шантажа. – Ой, – морщится Витя. – Ты что ль много о шантаже знаешь? – Ничего не знаю, – соглашается она. И вздыхает: – Но тут придурку ясно, что будут дальше тянуть. Это Витя понимает. Да все это понимают – вон, Валентинка даже поляну сечет. Поэтому и без часов сегодня. Поэтому и серьги конфисковал. Глупость? Конечно же, глупость. Но вся эта ситуация – глупость, вся сделка – глупость, живой Жорик – глупость, и держать его на белом свете только потому, что есть перспектива придавить им воров – сомнительно. Но кто ж спорить с Саней будет. Пробовали – он как баран упертый. – Это временная мера, – хмыкает Витя наконец, а Валя – кивает, пространно и будто: «Ну само собой». – Вот после – как раз притихнет все. Будем решать основательно. А пока решаем… – очередная сигарета в зубы, хотя курить совсем не хочется, но хочется сигарету в зубы. Пачка снова опустела – Витя снова не заметил. – А пока решаем, мы с тобой вполне успеем сходить… Но узкая ладошка ложится на его предплечье, измазанные какой-то темной, добавляющей возраста помадой губы гнутся в извиняющуюся улыбку – не слишком-то искреннюю, просто это быстрее, чем проговаривать каждую букву в «извини, я на секунду», – и Валя спешно семенит к Сане, прижимая папку с документами к груди. Витин ритм – на две четверти, синкопой – при желании, – и обязательно – какой-нибудь тройной секвенцией: «по-шел на-хуй». Звучит гармоническим мажором. И это единственный в жизни раз, когда реально пригодились редкие беседы с Олей Беловой. С полминуты он наблюдает за тем, как Валентинка мягким движением руки отстраняет монументального Аркашу, как цепляет Беловское внимание, как что-то убедительно ему втирает. Как Белов качает головой, жестом заземляет и точно говорит что-то твердо-злобное, на что Валя возмущенно трясет своими непривычными волосами и пытается снова, увязываясь следом, когда Саша неспешно двигается в сторону входа. Витя скрывается в здании раньше, чем дебаты достигнут слуха, но после того, как Валя снова пульнет в его адрес задумчивый взгляд.

***

«Садко» внутри на дно похож меньше, чем снаружи, но все-таки похож. Может быть, дело в гуслях на стене – не одних, там на каждой стене гусли. Может быть, дело в Медведковских хуях в спортивных костюмах. Если смешать эти оттенки – Медведковских, спортивные костюмы и гусли, – то хочется доплатить столько же, чтобы поскорее отправиться «давиться» Мартелем в родной Курс-Инвест. С такими, как эти ребята, Витя не имел счастья общаться вот примерно с девяностого. Ну, с девяносто первого, может быть – тогда из похожих аборигенов нанимали в братву довольно активно, но то были аборигены менее борзые и более благоразумные. Теперь же, обзаведясь приличной коллекцией пальто и чищеных ботинок, «бэхой», постоянным проходом в Сандуны и Метлу, лично пересекаться с таким народом он перестал – как и братья. Им не о чем разговаривать, они говорят-то на разных языках. А Вавилонскую башню хуй построишь, когда банально друг друга не понимаете. Хочется верить, что сейчас Белый всё прекрасно понимает, а вот Олег – не всё. Самого авторитетного Медведковского хрена называют Олегом. Космос предположил, что фантазии не хватило на большее. Фил допустил, что Олег и так достаточно отморожен, чтобы придумывать ему дебильную кликуху. Вите было похуй. Олег и Олег – дай бог не свидеться больше. Расположились в общем зале, хотя на разведку Витя не ходил и не ручается за существование каких-то других комнат. Расселись у низкого стола – который специально, видимо, перетащили в центр, – по разные стороны. Поодаль – стол бильярдный, перед носом – водка и коньяк «Арарат», на стенах угрожающе висят гусли. Какой-то сюр. Валя смотрится неуместно во всей этой маскулинной обстановочке: она усаживается на диван между Саней и Филом и совсем теряется меж их широких плеч, Космос же вертится рядом, точно мотылек вокруг лампочки, устраивается позади и маячит из-за спинки дивана в раздражающей близости. Витя-то утонул в кресле сбоку. У него отличный обзор – на все. Олег этот – Иисусе, цирк же, – короткостриженый, в наколках, со спокойными чертами лица и огрубевшей кожей как на щеках, так и на костяшках пальцев. Рядом – юрист их, педиковатого вида Марк, поправляющий очки каждые двадцать три секунды, Витя засекал. Еще по периметру расставлены вот такие же физкульт энтузиасты с рожами более прозаичными и с пушками, неприкрыто торчащими из-за пояса. Витя не уверен, что у большинства есть поясная кобура, хотя, по его авторитетному мнению, она чертовски удобна. Как они пистолет-то держат? Чем, прощения просим за интерес? Завязочками на трениках? Белый – непроницаем. Брататься с этими уродами он не был намерен – и не стал, молча упал на диван и теперь не отрывал взгляда от Олега. Фил сверкал рукоятями пистолетов на боках – никто оружие, разумеется, не сдавал, не тот формат, не те отношения. Обоюдное доверие в минусе – хотя, объективно если, пальбу устраивать уже не о чем. Нет, никакой пальбы – это уже что-то нервное, что-то напридуманное и накрученное. Все из-за Валентинки – бледной оттенком известки; с неестественно прямой спиной, что привычно помнится сгорбленной над бумажками или в неудобной позе на углу стола крохотного кабинета; с железной хваткой на несчастных бумажках; с глазами колючими и неожиданно неприятными. Витя на секунду переводит взгляд на Саню – глаза эти очень похожи. Островок покоя – Аркаша. Во мужик, конечно – закончил нахуя-то философский в институте и бродит теперь в тени – которую, кстати, отбрасывают гусли, – с чемоданом грязных денег. И с поясной кобурой, разумеется, других не держим. Закуривают все практически одновременно. Валя отмирает и расчехляет документы. Вежливая преамбула не заставляет себя долго ждать: – Бабу нахера притащили? – Олег оказывается банальным до ужаса. У него даже голос банальный – хриплый, неотесанный, тупой. Тупой голос тупого Олега. – Тебя спросить забыли, – бурчит Валя под нос, шурша своими файликами. А Витя на секунду возводит взгляд к гуслям – он допускал, что придется вписаться, но не думал, что нужда в его вписоне возникнет настолько скоро. Олег, кстати, сраженный шоком, не смог изящно парировать в ответ своевременно, так что Космос успевает сжать Валино острое плечо и расплыться в равнодушной улыбке: – Реально же не спрашивали. Космосова рука на Валином плече – огромная, грубая, неуместная и некрасивая. Вылез, бля. Сидел же спокойно. В бордель же сходил – трижды за неделю. Витя снова отвлекается на гусли. – Не обостряй, – а Белый отваливается на спинку дивана, курит широко и расслабленно, кивает на документы: – Валентина Львовна у нас цифры знает. Проверяй, подписываем – и расход. Чай не в отпуске. Над головой унылой покоцанной планетой кружится диско-шар – серебристые чешуйки пообкромсались, тусклые блики пляшут по потолку раз через три. Нет официантов, нет бармена, нет музыки. Есть только шорох бумаг, которые Валя с педиком-Марком перебирает и просматривает в четыре глаза, есть щелчки ногтя по сигарете и тихие звяки брелока на автомобильных ключах – ими вертит один из спортсменов. Своему предчувствию Витя доверяет. Сейчас оно нехорошее. – Тридцать процентов, – спустя долгие минуты подает голос тупой Олег. Как же Витя доверяет своему предчувствию. Ну еще бы, блять. Еще бы они управились без форс-мажоров. Он смотрит на граждан переговорщиков, на Аркашу с чемоданчиком в руках, на Валентинку, которая в момент оторвалась от своего увлекательного занятия и теперь настороженно замерла с занесенным над калькулятором пальцем. На гусли Витя еще смотрит. И очень хорошо чувствует твердь собственного пистолета за спиной. – Не пойдет, – отрицательно качает головой Саша. – Пятнадцать. Как условились, – вкрадчиво вворачивает каждый звук, пока с кончика сигареты кусками сыпется серый пепел. За все это время он позы не менял. – Ну, либо два сервиса, – едва жмет плечами Олег – и шире расставляет массивные ноги. Два сервиса – это не процент с прибыли. Два сервиса – это, сука, два сервиса, с концами и безвозвратно. Шейные позвонки недовольно скрипят, а зубы трутся о зубы до нагрева, когда по мышцам и нервам прямо к челюсти подбирается злое раздражение. Держать в себе – губительно, а потому Витя выпускает на волю – отдирает одним движением и без того на соплях держащуюся на подлокотнике пуговицу. – Коней на переправе не меняют, – звучит Сашин голос неизменным тоном. Валя бросает свои бумажки окончательно – на произвол очкастого Марка. Смотрит попеременно – на Саню, на Олега. На Саню и на Олега. Из-под своих черных ресниц, за которыми, видит бог, кроется что-то нехорошее. На Саню и на Олега. – Не хочешь на бумаге, – последний нагибается вперед, упирая локти в колени, переминая свои несуразные, разнокалиберные и кривоватые костяшки и спуская косматые брови ниже – так, что на глаза теперь падает мрачная тень. – Решим по старинке. – Ультиматумом швыряешься? – щурится Саша, а Витя знает, что точка кипения – вот она, верещит истерическим свистом в оглушительной тишине. Это видно по ходуном ходящим острым жевалкам и раздувающимся Космосовым ноздрям. Слышно по тихому выдоху Фила и стуку крови в собственных висках. – А надо? – кривит оскал тупой – или уже не очень, – Олег. – Мне кажется, мы друг друга и так отлично поняли, – а затем – прямой взгляд на Витю, однозначный и, сука, сочащийся самодовольством. – Поняли же? Отодранная пуговица катается в пальцах ровно и методично, а жар приливает к шее. Валя теперь смотрит и на него, на Витю, пристально, собранно, вынимая последние крупицы самообладания с корнем. Пистолет впивается в поясницу резче, а собственный голос вибрирует иссякающим терпением: – Это когда я твоих придурков завалил в одиночку? Валя все смотрит – Витя ловит этот взгляд крепко. Намертво вцепляется в ее размеренно поднимающуюся грудную клетку, до камня натянувшуюся шею, стиснутые добела пальцы. Саша – морщится. – Это когда мои двое придурков без напряга положили ваших лохов на вашей же земле, – а Олег – ухмыляется. В памяти – круглые напуганные глаза, растрепанные темные волосы, мокрые щеки и белая, обескровленная будто кожа. Уродливый незаслуженный страх и оглохший от выстрелов слух, разделенные на двоих тем днем, застилают рациональное начало. – Как же ты меня заебал, – вздыхает Витя, беспрекословно ведясь на провокацию. Ему, в целом, не слишком много нужно, чтобы вышибить ебучему Олегу мозги. Ему, по правде, только повод дай. Но подскочить на ноги он не успевает – чудом. Удается только напрячь плечи и выставить опорную ногу, когда Космос опережает – козыряет пушкой, резко перехватывая рукоять обеими ладонями перед собой и провоцируя цепную реакцию. Мертвая тишина разрезается только шорохом одежды, щелчками возведенных поочередно курков, тихим стуком чемодана с пиастрами о пол – это Аркаша занял, так сказать, позицию, но стволом сверкать пока не спешит. Витя цепляет Валино лицо – он плох в чтении по губам, но родное и емкое «да блять» на выдохе способен усмотреть с одним приоткрытым глазом. Хочется ухмыльнуться этому и Валиной предсказуемости, да некогда. Хотя кажется, будто замедлились секунды. Очень хорошо, если так – до Вали, по ощущениям, марафон бежать, а пуля явно в скорости превосходит самый ловкий Витин рывок. Пуля в принципе быстрее всех собравшихся в славном клубе «Садко». Так что перекрестный огонь положит всех без исключения, ясно как день. Только поэтому медлят. Только поэтому хранят священную тишину и поигрывают в гляделки. Пока не звучит звонкое: – Забирайте завод. Господи. На осознание требуется момент. Еще один момент требуется, чтобы отмереть и через труд повернуть голову: на Валю смотрят – все. Витя – не исключение. Тут, конечно, без пол-литра не разберешься – ему мерещится, что Валентинка сама себя испугалась, но это полная чушь, потому что о том, что инстинкт самосохранения у нее отсутствует от рождения, он помнит всегда и очень хорошо. Витя же от рождения весьма наблюдательный – так что вздернутому подбородку, деловито сложенным ладошкам на коленке и уверенной жести во взгляде никак не укрыться. Нет, Валентинка себя не пугалась – Валентинка будто только и ждала момента. Поджидала, окопавшись в калькуляторах и бумажках, выглядывала из-за своих баррикад внимательно, считая клеточки до поражения цели. Ранил, ранил – убил. В Беловских глазах уверенная жесть тоже отливает металлом – такой жестью режут глотки. – Мне показалось, или она открыла рот? – делано удивляется Олег – в ответ сыпятся смешки. Что примечательно, с обеих сторон. Даже Саня позволяет себе дугу улыбки. Вите вот не смешно. Потому что Валентинка – камикадзе иерусалимская, – высверливает ему во лбу дыру. А он в ответ и бровью дернуть не может – заметят. – Реутовский завод, – уточняет она невозмутимо, а глаз не отводит. Только голову склоняет еле заметно: «Понял? Понял, о чем я?» Или так выглядит «Помоги»? Сука, ребусы какие. И Витя спешит и падает напомнить, что он готов вывернуться ебейшей загогулиной, если понимает, к чему идет. И, конечно же, если понимает, что происходит. Ни то, ни другое в данный конкретный момент в полной мере у него в бошке как-то не укладывается. Никакого ритма, никакого контроля и никакого уважения к его, Витиной, несчастной нервной системе. Но всего в нескольких метрах ему верхний слой эпидермиса – слова-то какие на адреналине припоминаются, – разъедает настойчивый взгляд – то ли вызов, то ли просьба, то ли надежда, хуй его разберет. А рядом со взглядом этим – второй, другой, знакомый с ранних лет, не вопросительный ни капли, но такой: бетонной плитой давящий на ребра. Чреватый. Витя Валентинку обязательно убьет. Вот этими самыми руками – горлышко ей пережмет и брык на боковую, ее же соплей перешибешь. Профилактическую беседу проведет для успокоения остатков совести – и убьет. Это уже решено, это факт. А пока, проглатывая желание зажмуриться от какой-то безнадеги вперемешку с чувством собственного и всеобщего идиотизма, Витя скажет: – Это альтернативное предложение, – пуговица от кресла сжимается до зуда в ладони. – Машиностроительный завод. Со Степанычем в комплекте. И еще долгих несколько секунд приходится выдержать немигающее внимание Саши. Непонятно, кто кого убьет раньше, кстати: Витя Валентинку, или Саня – Витю. – Ну расщедрились, – качает головой Олег. И замолкает на длинную паузу: он все-таки тупой – трудности мыслительного процесса отражаются на его морде в каждой морщине. А после – на удивление разумно уточняет: – И где наеб, артисты? – Наеб? – хлопает глазками Валя. Живая все еще. К сожалению, с прекрасно функционирующим языком. – Тут вроде его нет. По крайней мере, никто ни с кого не дерет огромный процент с заниженной прибыли. Мы же тут все очень сильно уважаем друг друга… и всякое такое. И час от часу Вите не легче – Витя реально каждую тянущуюся в этом гребаном «Садко» секунду страдает неописуемо. Олегу требуется еще сколько-то времени, чтобы прийти к неутешительному выводу: – Я, по-твоему, – а от тихой ярости хрипит голос, – кидалово вымучиваю? – Я бы выразилась немного иначе, но если переводить на… – Валентин, – и снова Витя опоздал – он так хотел посоветовать Валентинке заткнуться, но Белов гораздо более умело перехватывает инициативу. – Ты цифрами-то занимайся-занимайся, – а следом – кривая ухмылка Олегу: – Ведь прибыль занижать очень некрасиво. Очень. Спишем на ошибку вашего бухгалтера? А дальше – дальше Витя отвлекся. Прокручивал в голове способы устранения Валентинки с лица земли. Рассматривал гусли на стене. Много думал – и невозмутимо до окаменения сбегал от пристального Беловского взора – он многозадачный, один глаз на ситуевину, другой – на Витю, земля ему пухом, Пчелкина. С точки зрения сделки, завод в Реутове – тот самый, прибыль от которого Медведковские хуи покромсали на британский флаг и которым заправлял уебок Степаныч, имеющий сложности с характером и понятиями, – вот этот самый завод – действительно выгодное предложение. Во-первых, не просто так на него нацелилось Медведково – значит, оно им надо. Во-вторых, завод этот формально в собственности – а значит официальная передача прав – это что-то легальное и что-то непроблемное. Кроме того: – …Мы понимаем, что ваши склады не слишком прибыльные – крупняк на Дубровке мало дает, судя по данным, даже для низкого сезона. А вот балансовая стоимость завода как актива – около один точка два миллиона. Чистая прибыль – порядка восьмидесяти тысяч в месяц, и это опять-таки в низкий сезон. Плюс пятьсот тысяч налом, как договаривались… Это все, конечно, занимательно – цифры, прибыль, достойное предложение. Достойнейшее предложение. Звучащее так, будто Валя подготовила его заранее. Будто выверяла каждое слово, будто залезла куда глубже показателей операционных результатов и исторических данных финансовых потоков. Будто Валя разработала охуенский план, надежнее, чем весь немецкий автопром, а Саша Белый послал ее с этим планом куда подальше. Будто Валя – внимательная, хитрая, цепкая Валя, – все это время искала возможность – и нашла. И Вите достаточно того, что он о ней знает, чтобы понимать – до альтруизма Вале еще работать и работать над своей изворотливой душонкой. – …Хотя, с другой стороны, «Восток-Импорт» с мелочью не работает… Но это уже ваши дела, вы с вашими… нанимателями разберетесь, мы лезть не будем. Но это даже, я думаю, удобно – выйдете на экспорт со своим, а не ворованный товар толкать будете… Да, будто Валя знает гораздо больше, чем написано в отчетности. Потому что циферок по чужому складу на Дубровке у них в распоряжении не было и быть не могло. Потому что ни в одной отчетности не будет написано о «Восток-Импорте» – том самом, который мутит очень странные торговые сделки, отмывает стремные финансы и никогда – слышите? Никогда! – не разбрасывается информацией о своих клиентах первым встречным. Особенно – вот таким вот Валентинкам. А еще Валя совсем ничего не знает о шантаже. Они это уже выяснили. И будто бы не доебаться. – …Да, и как Александр Николаевич говорил, нам всем лучше разойтись сегодня с концами и без… перспектив. – А то мало ли, – Белов тушит тысячную за день сигарету – они все тут несколько часов к ряду только смольным никотином и дышали, – я наслышан, что воры не любят, когда не досчитывается общак. И еще будто бы Саня о таком не упоминал – о том, что Медведковские хуи умудряются нагревать воров и не досдавать в «банк» свою долю. Если б Саня знал заранее, у них было бы гораздо более приятное пространство для маневра. А вот Валя смотрится так, будто знала. Ни один мускул на лице не дрогает, только глаза у нее – тяжелые, по-злому цепкие. Все еще зеленые, как непроглядная хвойная чаща. И ни одно «будто» здесь не уместно.

***

Витя разглядывает себя в замызганном пылью и грязными разводами отражении. Ебучий «Садко» надо бы сжечь, только площадь занимает – никто даже окна не моет. Оттого свое осоловелое выражение лица он видит прекрасно, но ищет-то совсем другое – не поседел ли? Он мог. Витя вполне мог поседеть за пару часов в этой дыре. Сделку подписали. Это все как во сне – в плохом сне, ярком, граничащим с реальностью, который не отпускает сразу, а долбит по мозгам, смешивая явь и вымысел ночи. Словно был готов к худшему, смирился – и вышел сухим из воды. Когда поверить не можешь – настолько непредсказуем был результат. Когда в руках отголоски тремора – потому что адреналин схлынул, остались только осознание и подрагивающие поджилки. Хочется напряжение сбросить, а потому Витя разок встряхивает кистями и разворачивается к солнцу. Свет режет глаза, и темная Санина фигура поодаль, недвусмысленно ожидающая у машины, выбивает тихий выдох. Витя идет навстречу. – Уебки, – сразу бросается в атаку и задает ритм. Хоть здесь он может? – Еще немного, и… – Нормально, – хмыкает Саня – и улыбается. – Рабочие моменты. Космос в отдалении расхаживает по идеальному квадрату, приложив трубку к уху – на связи подкормленные менты. Те самые, которые взялись по всем статьям проверять машиностроительный завод и Степаныча лично около месяца назад. Им нужна только отмашка – работаем в полную силу, – и сейчас Космос транслирует сие указание с очень веселой рожей. Когда каждый из них четверых поставил свою подпись в договоре передачи завода под крепкое Медведковское крыло, Витя задержался, настойчиво вчитываясь в мелкий шрифт. Подвис, видимо, надолго – потому что Валя тихо и аккуратно ткнула ноготком в пункт о «переходе всех обязательств». И если Витя все правильно понимает, то честно нажитые долги перед бюджетом их общей необъятной Родины перешли новым владельцам вместе с заводом. Родина за налоги спрашивает. – Альтернативное предложение, – усмехается Саня риторически. – В курсе был? – а смотрит мимо. Витя следит за направлением взгляда, там – Валентинка, уставилась в стену и молча слушает Аркашу. Чудится, что оттенок ее кожи приобрел зеленоватый отлив. Он долго выпускает воздух из ноздрей, пока легкие не сморщиваются, и жмет плечами: – Ну был, конечно. – И знал, что они в договоре нашу прибыль порезали? Знал ли он, что другая сторона намеренно занизила прибыль, чтобы позже обвинить в нечестном расчете и требовать добавку, мол, «не додали в прошлый раз»? Витя не знал. Он нихуя не знал, разумеется – от этого мерзко, потому что чувствовать себя дебилом он не любит. А вот Саня – он знал, точно – тогда же, небось, перед самой сделкой узнал, пока отмахивался от Вали, как от назойливой мухи, – а сейчас проводит экзамен на тоненького. Но и знакомы они не первый год. – Слепой не заметит, – бросает Витя, поверчивая пачку «Самца» в руке. Вверх-вниз, между подушечками пальцев, крепко и методично. – Че молчал? Да сука, он на допросе? – А что-то бы изменилось? Саня понимающе склоняет голову – нет, вряд ли изменилось бы. Последнее слово за ним, как ни крути, и он тогда ясно дал понять, что условия окончательные, обжалованию не подлежат. – Отскочили с божьей помощью. Все хорошо, что хорошо, верно? – наконец – лицом к лицу. Здоровья Вите Пчелкину. – Идея чья? Он-то Саню знает с детства. Со школьной скамьи. Он с ним до дома пилил после уроков и в снег, и в дождь, и в солнце, размахивая ранцем и пиная камушки потертыми ботинками. Он Саню провожал в армию, встречал из армии, тащил с пулевым через ебеня. Жал ему руку, скрепляя дружбу кровью. Делил деньги, оружие и жизнь. Витя Саню – не предаст никогда, потому что не в его понятиях, не в его природе, преданность – то, чему учил отец, то, что Витя пронес через весь свой не такой уж долгий, но полный пиздеца путь, то редкое стабильное, что у него осталось и за что он будет держаться из последних сил. Он Саню знает наизусть. Саня знает наизусть его. Они друг друга не наебут, не смогут – без слов же понимают. И вопреки тому или из-за того же Витя ответит: – Моя идея, – поведет плечами снова, сбрасывая неуютный нервяк. – В последний момент обсудили, не было времени утрясти. – Ну да, – кивает Саня. А потом внезапно хлопает по плечу, крепко, тепло и расслаблено. И весело напоминает: – В следующий раз могу не поверить, – а в глазах его прежняя сталь. В ответ Витя бурчит что-то безобидное, пока плечо жжется чужим прикосновением. В следующий момент он – один, провожает взглядом выхлоп черного «мерседеса». Встретятся в конторе, отметят, возможно, сделку. Вдохнут полной грудью. Понастроят планов. Набухаются, в конце концов. Набухаться – актуально. Но это потом. А пока что Витя разминает шею и широко шагает прямиком к Вале – она, кстати, встречает его поступь оценивающим прищуром, шепчет краем рта что-то Аркаше, после чего тот беспрекословно ретируется к «волге» у ворот. Витя же бил наугад, вслепую, честное слово. Он просто сидел в сраном душном «Садко», не поспевал даже найти времени на раздумья и на взвешенный выбор – доверился просто. Сане доверился и Валентинке, и если сомневаться в первом ему не положено – Белов на его памяти никогда не промахивался, чуйкой делал, – то изворотливая Валентинка доверия вызывать не должна. Ну, по идее. А он почему-то повелся – и это что-то вне Витиного понимания, что-то иррациональное – возможно, что-то, во что ему просто хочется верить. А то, во что веришь, не всегда совпадает с реальным положением дел. – Какие дела? – на ходу и весьма прозаично спрашивает он, когда может уже рассмотреть даже смазанную на нижней Валентинкиной губе помаду. – Тошнит, – честно отзывается она. – Дыши тогда, – а Витя сегодня полон находчивости. – Через нос дыши, глубоко только. Валя слушается – отдается методике сполна, дышит и смотрит в небо. В небе нет нихрена – нихрена нового, Витя знает, он проверял, – так что он продолжает буравить непоседливый нос неприкрыто, прекрасно понимая, что с ним самим попросту боятся пересечься глазами. Лимиты Витиного терпения за сегодня исчерпались, так что дожидаться, когда там недуг сойдет на нет, он не намерен. Поэтому: – Ты хули устроила? Ничего нового в небе не рассмотрела и Валентинка – вместо этого она резко спускается на землю и источает возмущение. Как будто бы возмущаться тут должен только Витя. Как минимум, потому что он только что спас Валину задницу от чего-то очень нехорошего ценой собственной репутации. – Я?! – пауза на выбор слов, Витя благосклонно выжидает и с интересом наблюдает за сменой Валентинкиного настроя – борзометр разогнался от нуля до сотни за секунду. – Я сделку спасла! А, он же планировал ей шею свернуть. Планы все еще в силе. – Дай догадаюсь – Белый тебя послал далеко и надолго с твоими светлыми идеями? – Стоило попытаться, – недовольно кривит губы Валя. – Но, – и предупредительно поднимает палец, – тогда не было подходящего момента. – Во-от оно как, – тянет Витя. Если честно – намеренно мерзко. – Значит, когда мы по кругу пушками гремим – тот самый момент, когда надо лезть на рожон? А если бы тебя не послушали? Если бы кто-то подумал, что это самый подходящий момент вышибить тебе мозги?! – Да зачем мне вышибать мозги?! – плещет руками она. – Чтобы не вякала, блять, с галерки! – а Витя шипит – он уже низко пал, до какого-то пускающего по конечностям слабость бешенства. – Ты понимаешь, насколько близко мы были к мочилову?! – Но все же нормально. И там явно не во мне была проблема, – подмечает она – бровку гнет, смотрит искоса, так что зубы снова танцуют друг по другу. Как бы не сколоть клыки. Приходится откинуть голову назад – небо все еще заурядно, но белизна солнечного диска немного отрезвляет. Идиотка. – Ты ж заранее это придумала, да? – Валя взгляда не отводит – упрямо смотрит в ответ своими зеленющими глазищами, не собирается уступать, стоит на своей правоте крепко и непоколебимо. – До того, как мне бошку обработала или после? – Чего? – кажется, вполне искренне недоумевает она, хотя ни в чем нельзя быть уверенным. Витя просто идет на поводу у эмоций – в который раз, – выбивается из собственноручно установленного ритма – в который раз, – и позволяет себе цепляться за кривой след от помады за контуром губы вместо того, чтобы все-таки свернуть Валентинке шею. В который раз. Ведь: – Ты же сам сказал, что я могу тебе верить, – и это чистая правда. Знал бы Витя себя хуже, он бы придумал что-то тупое по типу «обидно». Но в его парадигме это называется «разочарованием» – первым и неприятным. – Круто, что помнишь. У тебя, Валь, блестящая память! А напомни-ка еще, я разве упоминал, что меня можно пользовать? – Ты мог не подыгрывать. – Да не мог я! – выпаливает он раньше, чем успевает подумать. Валя – моргает единожды, словно стряхивая песок с ресниц, рвано и не до конца. Выдох – шумный, из собственных легких, заставляет дернуться горло и добавить тише: – Не мог. Небо над городом тяжелеет – вот-вот порвется обещанным в утренних новостях ливнем. Ветер поднимает с асфальта мусор, а щеки обдает прохладой. Воздух уже влажный, на нем искусственно выпрямленные вороные волосы теряют форму и выбиваются беспорядочными тонкими завитками. От груди до груди так мало этого воздуха. В груди – еще меньше. И сердце стучит. Витя щупает ритм – раз-два-три, раз-два-три – вальс? – Жора… разговорчивый, когда с ним по-человечески, – зачем-то говорит Валя, объясняет к чему-то. Почти шепотом, но Витя прекрасно слышит. – Все будет хорошо – я позвоню в налоговую, устроим им ревизию – вопрос одного дня, я выяснила. Космос же тоже контакты подключил, да? Мы просто их уберем и… Убеждать пытается, а ведь «хорошо» не бывает, бывает только «нормально». Но получается каким-то образом – спокойнее становится. Вьет веревки снова, осторожно, настойчиво вмазывая запах хвои в нос, трепеща ресницами, румянясь щеками – ветер же, холодает перед дождем. – Я так, Валь, дела не вожу… Да что он все «я» да «я»? Ему больше всех надо? Надо. – Витя, – пробует Валя снова. Но он не в кондиции для лирики: – …Белый – подавно, он за такое просто… О каком вообще доверии идет речь, если ты за... нашей спиной что-то мутишь? – след от помады на миг дрогает вместе с нижней губой. Витя не смотрит туда – замечает просто, по случайности. – Ты понимаешь, что было бы, если бы я не вписался? – Есть принципиальная разница? – она точно идиотка. – Какое дело до процесса, если результат на табло. Все в наших общих, – выделяет, – интересах. – Ты могла мне сказать. Предупредить хоть – чтобы я клоуном не выглядел. – Да не выглядел, – отмахивается она, раздосадовано как-то. – Ты тоже мог бы мне сказать, – первые капли дождя падают на грязный асфальт, только козырек гребаного «Садко» укрывает их обоих, так что не сбежать. Или это отговорка? – Куда делся Шура? Не отговорка. Ритм спотыкается, на смену ему дождь тарабанит по кровле. Такой же, вначале кроткий, но после – ливневый струячил по лобовому на трассе по дороге в знакомый лесок. Он, кстати, не хвойный – смешанный. Там и березки, и дубы, и сосенки, и лиственницы… Шура этот разнообразия не оценил, хотя впервые за долгое время, похоже, был трезв как стекло. Может быть, ясный ум позволил ему внезапно осознать, что жить в Москве – так себе идея. Может быть, дело в открытых переломах, кто ж теперь разберет. «Понятия не имею», – можно ответить, потому что это чистейшая правда. Возможно, Шура уже дополз до Владимира. Или до сих пор оценивает богатство природы русской. Вите до пизды. И все-таки: – Это… другое, – лучшее, что находится в арсенале. – Совсем. Валя довольно искренне призадумывается – взвешивает словно все «за» и «против». Высчитывает в голове свои умные математические хрени. Тут, Валь, просчитывать нечего, чисел в периоде не будет. Тут двоичная система – Витя не дебил, что-то он знает. – Да нет, похоже, в целом, – выносит она вердикт. – В общих интересах, не процесс, а результат и… все такое. И мог бы мне сказать. Он глаза опускает – глядит на лужу, уже собралась. Нихрена Витя не поедет с ней в одной машине сегодня – на воздух подлетят. У Вити в бошке и в душе сейчас мутная смута, растекается и мочит нервные окончания насквозь. Он себя знает, заводится с пол-оборота – за этот короткий разговор успел выйти на вторую космическую дважды и дважды же успел остыть. Третий раз не вывезет – да и для мирных опасно. Валю к мирным жителям причислять он больше не намерен. Валя – Джокер, и хер его знает, тузом ли обернется или двойкой. Правила Витя еще не просек. Он просек только две вещи: Валентинку хочется придушить как следует и смазать след от помады с ее лица – пальцем или губами, не принципиально. Вранье – принципиально. Не смотри на меня так. – Отдай сережки, – она тянет ладонь, как накануне, дежавю какое-то, а от плясок своего нездорового – Витя уверен, – сознания он порядком устал. «Не отдам», – мстительно думает. И медлит. – Ты обещал же. В голосе ее проскальзывает нота обиды – поверила что ли? Вите бы самодовольно усмехнуться, но вместо этого он поджимает губы и послушно лезет в нагрудный карман. Обещал – не проебал. Витя Пчелкин слово держит, за базар отвечает, позволяет из себя вить веревки и дольше необходимого копается в одеждах – отступать не хочет. Витя Пчелкин – размазня. Позволить себе такой грешок он никак не может – больно много последнее время позволяет, и себе, и другим, – а потому, когда прохладные пальцы с острыми – уж бровь-то Витина прекрасно помнит, – ногтями цепляется за бронзулетки, он перехватывает ладонь и сжимает крепко-крепко – намертво. Может быть, болезненно – а Валя смотрит волком. – В контору – пулей, – вполне убедительно, по собственной оценке, произносит он. – Банк пересчитай, мне отчет. Свинтишь пораньше – вычту из зарплаты. Валя ручку свою выдергивает, смеряет уничижительным взглядиком – фирменным, тем самым, что так часто проскальзывал на заре их чудесного знакомства, – вздергивает свой наглый нос. Ухмылка держится при себе еле-еле – Витя наконец-то задает ритм, свой собственный. И радостно выдумывает на ходу правила игры – как в детской войнушке, когда палка – это автомат, лейка – автомат, камень, при желании, тоже автомат. Шаг назад, еще один, и еще – каждый крошечный, потому что Валя глаз не отводит, мстительно зыркает в ответ и выуживает на ходу трубку мобильного телефона. Выжимает кнопки не глядя – это отчего-то настораживает, потому что что это за кнопки такие, которые наизусть знакомы, – а после: – Ало? – Витя преисполнен интересом и источает его неприкрыто. – Да, Рома, здравствуйте. Узнали? Да ну бросьте! Интерес сменяется недоумением. – Нам бы с вами… Ага, – ну с полуслова взаимопонимание. – Завтра? Да, вполне. Могу сегодня, – а это уже просто наглость. – Я запомню адрес, диктуйте. Валя все пятится – о, нет, она вышагивает, – назад, ступая под капли дождя. А после – разворачивается и бежит по лужам к «волге» – Аркаша мгновенно заводит мотор, и машина срывается с места в брызгах сразу, как хлопает дверь заднего пассажирского. В окне – она, все еще говорит по телефону и ухмыляется пустоте. Витя заводится с пол-оборота – в третий раз. И улыбается – как шизофреник. Ритм выстукивает вальс.