Золотое сечение

Технические причины уклонения от уплаты налогов подразумевают некоторые несовершенства налоговой системы. Здесь речь идет не только о несовершенствах форм контроля за исполнением налоговых обязательств с точки зрения механики процесса. Частые изменения в законодательстве снижают уверенность налогоплательщиков в стабильности системы, и индивиды не могут планировать свою жизнедеятельность на долгосрочную перспективу, в связи с чем предпочитают скрывать свои доходы.

***

– Валентина Львовна, мы чего-то ждем? – Ты прав, мой дорогой Аркаша, именно этим мы и занимаемся. Аркаша лаконично кивнул. Они действительно ждали – подходящего момента. Потому что на важные встречи дамы опаздывают без зазрения совести. Однако на важные рабочие встречи дамы опаздывают не слишком сильно, чтобы никого лишний раз не бесить. Короче говоря, опаздывают, но умеренно. «Черная тачка» чинно припаркована у входа в ресторан «Савой». В ресторане «Савой» Вале бывать, естественно, не доводилось, а проникнуться французской кухней возможности не представилось. Но все бывает в первый раз. Москва потеплела окончательно, так что черное пальто пришлось сменить на черный же костюм, который вместе с Ксюшей и Аркашей Валя прикупила не на рынке, а в самом настоящем ателье. Туфли натирали от жары, волосы на загривке, влажные от испарины, холодились на легком сквозняке из окна задней пассажирской двери. Пачка «Кэмел» валялась на сидении с приоткрытой крышкой – куплена сегодня, а патронов осталось всего ничего. Многовато курит, но деваться некуда. Она уже здесь, в этой точке. Деваться совершенно некуда. Да и не особо хочется. Роман Романович Турок оказался мужчиной компанейским вопреки хмурости жестких черт. Они встретились в тот же день, день вполне успешной сделки – потому что нужно было решать вопрос оперативно, а также потому что заднюю Валя давать не привыкла. Сходили в московскую кофейню, как Роман – а теперь уже Рома окончательно, – и загадывал. Выпили кофе. Обсудили погоду, рутину, превратности бухгалтерского баланса и трудности сидячего образа жизни. А еще – людей, которые могли бы вплотную заняться вопросом торжества справедливости над нечестивыми налогоплательщиками. Это оказалось до глупости легко – достаточно было просто заявить о ситуации прямо. Почти прямо. Роман Романович Турок оказался мужчиной перспективным вопреки скромной в определенном отношении должности налогового инспектора. Проще говоря, Рома – сын какой-то очень большой шишки – замминистра финансов, а может быть, внутренних дел, – и Валя совершенно не верит в совпадения, не возлагает надежд на свою хромую удачу, не ждет от жизни подачек, но в момент осознания еле сдержала широкую улыбку. Роман Романович Турок оказался очень вежливым и воспитанным человеком, полным принципов и непоколебимых жизненных установок. Он, кстати, потому и тухнет в налоговой инспекции вопреки широченному окну возможностей. Так что Роман Романович не был намерен завершать приятное знакомство, но следующую встречу решил провести в более непринужденной обстановке – и когда в телефонной трубке на следующее после кофейных посиделок утро прозвучало предложение «сходить в боулинг приятной дружеской толпой», Валя едва успела выдержать задумчивую паузу перед и без того слишком спешным согласием. Роман Романович Турок оказался кладом, о котором Валя и не помышляла. Рогом изобилия, амфорой возможностей и самой настоящей сокровищницей. Ведь что может быть ценнее удобных знакомств. И Роман Романович Турок все прекрасно понимал – вероятнее всего, по «черной тачке», непроницаемому Аркаше и очень большому интересу Вали к шестеренкам механизма налоговой системы матушки-державы. Но Роман Романович Турок также был человеком гибким и привычным ко… всякому – родословная позволяет. И расположенным к Валиному заливистому смеху, конечно же. Валю последнее обстоятельство немного беспокоило, но не слишком сильно, поскольку совести у Вали с гулькин хрен. Она начала встречаться – со всеми. Выкрутила навыки социализации на полную, а широкий шаг через границы приличий насильно держала в умеренном темпе. Она приходила вместе с Ромой всюду, куда позовут, а когда не звали – сама напрашивалась в компанию. Много смеялась, много слушала, часто и понимающе кивала. Валандала нетронутое теплое шампанское в бокале, потому что все пьют, а Валя – нет. Очень удобно, кстати, быть единственной трезвенницей на веселых хмельных встречах. В ее записной книжке теперь бережно хранились номера выездных налоговых инспекторов, камеральщиков, оперативников – мелкого и среднего пошиба. На дне рождения знакомого знакомого Романа удалось поймать одного зам-замначальника Управления ГНС по Санкт-Петербургу – зубами, тот пытался от Вали искусно свинтить, но заветные цифры все-таки продиктовал. Полное взаимопонимание на том же празднике установилось между ней и Романовым братом – исполнительным директором «Росстройимпорта», связанного с мэрией господрядчика. А вот Артем Банкиров, который, что занятно, оказался не только Романовым одноклассником, но и владельцем «Московского кредитного агентства» – уважаемой конторы де-юре, обнального банка де-факто, – очень любил квартирники, а также астрофизику и астрологию. Валя была плоха в обеих сферах – но Артем Банкиров теперь считал иначе. Артем, кстати, женат на Анечке-репортерше, которая очень хотела бы стать ведущей новостей, но пока только говорит заученный текст в микрофон для «Коммерсанта», и, если честно, большего ей не дано. Зато Анечка – охоча до новых «подружек» и исключительно болтлива. Все эти знакомства – на лету, шапочные, практические случайные. Часто – бесполезные, но всегда – с пространством для маневра и достаточно запоминающиеся, чтобы и Валю знали. Чтобы из «Рома! А кто это с тобой?..» переквалифицироваться в «Валя, ну наконец-то!». Чтобы быть вхожей, желанной и долгожданной. Так что уже почти никакого удивления не вызвал тот факт, что Анечка Банкирова – Носова в девичестве, – единственная и горячо любимая дочка некоего Георгия Захаровича – тоже Носова. Хотя почему «некоего»? Вполне себе того самого Носова, о котором мечтательно рассуждал Жорик вперемешку с воспоминаниями о «Восток-Импорте». Москва – большая, красивая, солнечная и приветливая деревня, и Валя с удовольствием крутила эту мысль в голове, втягивая сигаретный дым в легкие и помешивая чай с лимоном в своей крохотной коморке бухгалтера. – Виктор Палыч просил передать, – снова подает голос Аркаша, провожая взглядом подъезжающий к зданию ресторана автомобиль. Тоже, естественно, черный – фантазией сильные мира сего не славятся, – что будет ждать вас в три в конторе. – Очень жаль, что мы никак не успеваем к этому времени, – хмыкнула Валя. С Пчелкиным ситуация обстояла… странно. И до одури захватывающе. Виктор Палыч – а теперь он требует себя называть именно так, – гоняет Валю как гребаного секретаря. А также нашел себе новое развлечение: заявляться к ней в кабинет и дергать по идиотским в степени дебилизма поручениям: прикинуть справедливую цену «до копейки», если курс внезапно укрепится; «сварганить» ему отдельно отчетность по ресторанному бизнесу, а потом еще и по автосервисам – часов в шесть вечера, иначе вычтет из зарплаты; съездить на точку повторно, сверить операционку – и отзвониться; принести «бумажки за девяносто второй»; показать, «че там в сейфе у тебя». Виктор Палыч остервенело искал поводы Валю заебать. У него выходило это через раз, но иногда все-таки выходило. Просто обдурить Виктор Палыча, далеко не глубоко сведущего в искусстве бухгалтерии, было довольно легко. Пока он ей это позволял. Они тянули канат за противоположные концы, но не в полную силу, чтобы никто случайно не расквасил лицо. Это стало обоюдной немой договоренностью, которая установилась под козырьком разваливающегося от пошлости и гротеска «Садко», под дробь дождя и рябь испачканной в асфальте воды под ногами. Причины происходящего Вале если не известны с математической точностью, то достаточно ясны, чтобы не вестись на провокации. Конечно же, ей пакостят в ответ на пакость – это ребенку понятно. Конечно же, ее пытаются ткнуть носом в собственное место – в маленьком кабинете и на сидении казенной «черной тачки» под управлением водителя на зарплате из чужих рук. Это все шито белыми нитками – и в равной степени забавно. Но что гораздо более занятно: ее дразнят – очевиднейшим и достаточно неумелым образом, потому что во всем нужна легкая недосказанность, а тут все как на ладони. Ее тормошат, требуют глядеть в ответ, не отворачиваясь и не отводя глаз, потому что там, на той стороне каната – на самом деле тревожатся. От нее ждут шага навстречу. Валя шагать не спешит. Во-первых, это принцип. Во-вторых, Валя вредная. В-третьих… в-третьих вытекает из всего остального. Запястье все еще горит чужой хваткой, крепкой, цепкой, едва теплой от бушующей внутри нервотрепки, но сковывающей движения. Границы всегда ломали изнутри, но Вале все-таки предпочтительнее, чтобы ломались о нее саму, поскольку «держи себя в рамках, держи себя в рамках – ему было в рамках тесно…». Правда, там дальше было про рамку траурную, но об этом Валя старается не думать. Хотя это тоже одна из причин. По чужим сюжетам жить – не не хочется даже, а не можется. Нельзя быть незаметной в городе больших людей и нельзя быть чужой тенью. Гордое Валино «я», йотированное и колючее, остроугольное, упрямое, упертое, рвущееся наружу во всех проявлениях, одно единственное и само по себе, совсем не уверено, что сможет стесать себя о длинное и тягучее «мы». Зато оно может дышать в такт чужим затяжкам на крыльце Курс-Инвеста в моменты необходимого – и долгожданного, если спросите, – затишья дурацкого противостояния; оно путается в золоте мягкой прядки, опавшей на испещренный бороздами мимических морщин лоб; невольно принюхивается в любопытных поисках ноток йода на плотно затянувшемся шраме на брови; восторженно бьется под ребрами настырным теплом под очередным хитро прищуренным взглядом. Валино «я», как ни крути, тянется и ластится к знакомым уже рукам и твердой груди, тонет в изгибе широких губ и раздосадованно провожает вылизанный лаком затылок. Вздрагивает, когда хлопает дверь. Так что она себя не обманывает – да, увязла; сама, если честно, не вспомнит, как и когда. Просто шагать не спешит – дает себе отсрочку. Чтобы не так больно было стирать углы о чужую форму. – Идем, Аркаш, – вздыхает Валя. Солнце припекает темную ткань и все равно слепит глаза сквозь стекла черных очков. Курить на такой жаре – неприятно и тяжело, но Валя все равно подпаливает сигарету, замещая и без того дефицитный в раскаленном воздухе кислород смолой. В пачке – последняя, в груди – опасливое предвкушение. Спустя пару минут они минуют чужой экипаж, размеренно, но вразнобой поднимаются по ступеням, хотя терпения на это едва хватает; Аркаша распахивает дверь и пропускает Валю вперед. И застывает у входа часовым – рядом с двумя другими не слишком широкоплечими, но достаточно представительными охранниками. Ресторан малолюден, но не пуст – посетители разрежены и, на Валин придирчивый взгляд, вполне равномерно распределены по всей площади. В достаточном отдалении друг от друга, чтобы не слышать ненужное и не обращать внимания на неинтересное. Валя – интереса не представляет никакого, ни одного взгляда не проскальзывает по ее быстрой фигуре, пересекающей зал прямиком к цели. Тяжелый стул она отодвигает лично, отгоняя официанта от греха подальше, белая скатерть мажет по коленям, ненароком задетые рукой приборы нарушают идеальную симметрию и морозят запястье. Вещи деть совершенно некуда, поэтому неуловимым движением она аккуратно запихивает сумку под стол и немножко молится, чтобы ее блестящая кожа не скрипнула о кожу ботинок визави – не менее блестящую. Он поднимает глаза: – Валентина Львовна, я полагаю? – Георгий Захарович, – кивает Валя и складывает дужки очков. – Прошу прощения, что заставила вас ждать. – Заставили, – соглашается тот. – Вам повезло, что я предпочитаю обедать без спешки. Георгий Захарович Носов – отец болтливой Анечки, тесть дружелюбного Артема Банкирова, первый замглавы Госналогслужбы России, курирующий Москву. Как Валя оказалась в ресторане «Савой» в такой замечательной компании? – Рада, что вы нашли для меня время. – Я бы сказал, что и мне в радость, но мы оба понимаем, что Аня просто вынула мне мозг чайной ложкой, – узловатые пальцы откладывают вилку – в тарелке что-то очень мясное и очень французское, – и рассекают воздух в коротком жесте официанту. – Я подозреваю, что с вашей подачи. – Не без этого, – улыбается Валя. – Прямолинейность – роскошь, – ухмыляется Носов. – Коньяк? – Я не пью. – Ужас, – хмыкает он. Валя, в целом, все чаще солидарна с такой оценкой. Носов – высокий, сухощавый, с вытесанными из камня контурами лица и серебристой сединой на висках. Линия губ сжата плотно, а тяжелые веки добавляют взору задумчивой хмурости. Ну, налоговик, короче говоря. Суровый управленец, высокий чиновник и почетный представитель центрального аппарата. Похож на Рому – лет этак через десять. Он отдает лаконичные поручения – на заказ это совсем не похоже, – официанту и позволяет забрать незаконченное блюдо – не понравилось. Валя следит за короткими отрывистыми движениями и думает, что чиновник чиновником, а коньяк-то дорогой. – Будем вести светские беседы, Валентина Львовна? – Можем не тратить ваше время и перейти к конкретике. – Так переходите. Носов не нагоняет жути, не раздражает и не нервирует. Он спокоен, как удав, и непонятен, как Задача тысячелетия. Он – незнакомый, вполне обычный, хоть и влиятельный человек; из тех, что никогда не торопятся, не повышают голоса, разумно наводят справки, взвешивают целесообразности и альтернативные издержки. Пьют дорогой коньяк. Берут в зятья мутного Артема Банкирова. И не прогибаются под уговорами дочери, если не видят интереса. – Предлагаю общаться гипотетическими категориями, – а мысленно Валя чертыхается – она-то надеялась на светскую беседу, – и тянется к сумке. Книжка в коричневом переплете, Валино священное писание, ложится на стол – меж страниц выглядывают вложенные листы с распечатками. – Не менее пятидесяти процентов фактического зарплатного фонда отдельно взятого предприятия категории частного среднего бизнеса на текущий момент – в конвертах. – Гипотетически? – интересуется Носов, помешивая коньяк в пузатом бокале. – Нет, это я бы назвала оценкой участников рынка. Артем Банкиров ведет статистику. – Допустим, – а Носов с этой статистикой, судя по всему, прекрасно знаком. – По моим личным прикидкам, от пятидесяти до восьмидесяти процентов предприятий категории частного малого бизнеса работают полностью в тени, – короткая пауза – Валю прерывать не собираются. Коньяк пьют. – Среднюю валовую прибыль обоих сегментов мы с вами оба представляем. Таким образом, если в относительном выражении, то ваше ведомство ежемесячно теряет в совокупности вот столько процентов налоговых сборов. Если в абсолютном, – циферки и нолик, нолик, нолик et cetera… – то вот так. Носов следит за каждым изгибом чернил: – Этим с вами тоже поделились участники рынка? – Нет, Георгий Захарович, это простая экстраполяция, причем с мягкими весами, – морщится Валя. – Дело не в том, что частники – гении. Просто система дырявая. – Сильное заявление. Да что ж он заткнуться-то не может. – Участники рынка подтвердят. А я просто на досуге задумалась о том, что систему можно… усовершенствовать. Гипотетически. Эмоциональной обратной связи Валя не получает, и все это немного сложнее, чем задумывалось, потому что понять направление ветра и подстроиться под поток – сложно. Носов просто глядит темными глазами, в них вязнет безразличие. Валя надеется, что показное. – Сугубо гипотетически, – продолжает она, отмахиваясь от сомнений, – существуют обнальные фирмы. Гипотетические учредители – подставные, но гипотетические контракты – госзаказы. Гипотетические налоговые инспекторы, которые ни в коем случае не под вашим контролем, закрывают на это глаза за копейки. Гипотетические, разумеется. А могли бы считать проценты. – Я верно понимаю, вы мне сейчас средь бела дня в публичном месте предлагаете рассмотреть пособничество преступной схеме? Гипотетически. – Нас никто не слушает, – отмахивается Валя. – А даже если бы и слушали, то поняли, что я всего лишь делюсь с вами возможностью частично легализовать то, что и так не удастся искоренить. Не при текущем законодательстве. Она закрывает рот и контролирует движения грудной клетки – чтобы не слишком очевидно стучало сердце. Носов – молчит и пялится в упор. Какие шестеренки вертятся в его голове – непонятно, но угрозы в воздухе не ощущается. Не ощущается и благосклонности. Ничерта нет в этом воздухе, кроме аромата французской кухни и отдаленного лязга столовых приборов. – Валентина Львовна, – без смены интонации зовет он. – Вы знаете, почему этот коньяк стоит как бюджет небольшого завода? – Валя, естественно, не знает. – Потому что его выдерживают ровно столько, сколько нужно. Ни годом меньше. Ни годом больше. Всё остальное – брак. – Вы меня с коньяком сравниваете? – выгнула бровь Валя. Ответа не последовало, поэтому она посчитала нужным заметить: – Я не брак. – А ваше предприятие? – Торговля и логистика, – моментально отбивает она. – Ну разумеется. На простой вопрос ответьте. О, Валя ответит, будьте покойны. Валя все сценарии развития сюжета уже продумала. Ее могут высмеять прямо сейчас – и отправить с богом. Унизительно – но не критично. А могут и принять всерьез – и тогда они либо договариваются о сотрудничестве, либо завтра всю Беловскую шарашкину контору в энном числе экземпляров по всей стране накрывают без суда и следствия. А вопросы эти: «как», «сколько», «когда» и «кто», – обглоданы и обсосаны по нескольку кругов. В кабинете конторы, во время балагуристых разговоров с Артемом Банкировым, под неиссякаемый треп репортерши Анечки и в тишине салона «черной тачки». Но Носов – персонаж с огоньком: – Зачем? «Глубоко», – думает Валя. А вслух выдает чистейшую импровизацию с примесью выверенного до каждой буквы ответа: – Ну мотивов сразу несколько. Может быть, у вас болит сердце за державу – у меня вот болит. Отток капитала в сейчас мощнейший, хотя при правильном подходе деньги могут остаться во внутреннем контуре… Носов прищуривается – чудится, что лукаво. – …Под вашим контролем, – добавляет Валя. И улыбается: – И в отчетах перед Кремлем. Упомянутое всуе заставляет его умолкнуть на долгую минуту. Нож скрежещет по тарелке, а Вале не очень приятно наблюдать, как мясной сок разливается красной лужей – она отвлекается на интерьер. Здесь все большое, дорогое и богатое. Высокие колонны подпирают потолок лепниной, хрустальная люстра переливается белесыми бликами, пальмы в горшках гнутся острыми листьями о светлые стены. Живые цветы на столиках слишком громоздкие, но ароматные, а салфетка, к которой Валя не притронулась, сложена замысловатой башенкой. Симпатично – к такому выводу приходит она. И люди – красивые. – Вы работаете на Белова? – размораживается наконец Носов. С мясом он так и не разделался – нет у человека аппетита сегодня, – но коньяка пригубил, не отводя от Вали взгляда. – Я получаю от него зарплату, – уклончиво отзывается она. – Ему можно верить? – Ему? Нельзя. На это он только хмыкает – но Валя-то искру одобрения засекла. И пускай ей ничье одобрение в штатной ситуации не уперлось, сейчас эта нота расслабляет спрятанный в складках белой скатерти замок пальцев. – А вам, разумеется, можно? – иронично – да-да, именно так, – осведомляется Носов. – Ни в коем случае, – кривится Валя. – Но нам с вами совсем не обязательно поднимать такой философский вопрос, если мы примем Парето-оптимальное решение. Повинуясь очередному короткому жесту руки – отточенному и выверенному, – подоспевает официант. И терпеливо ожидает, пока Валя определится с заказом. Носов завершать разговор не намерен.

***

На дне стакана плещется что-то, что совсем не идет в сравнение с Мартелем. Конечно, лучше, чем ассортимент барной карты для масс, но за те бабки, которые Витя отстегнул во имя гедонизма, могли бы оформить что-нибудь поизящнее. А так – отдает землей. Или больше похоже на сигаретный душок? Возможно, дело не в пойле вовсе, а в прокуренном насквозь языке. Они с Космосом это местечко откопали сравнительно недавно и пробили точку довольно быстро, потому что популярностью, несмотря ни на что, пользуется отменной, и не только среди гуляк среднего пошиба – здесь можно встретить и чинуш, и генералов, и уважаемых… как она там говорила? Ах, предпринимателей. Да, последних здесь навалом. Остальных – в редком, но все же не единичном, экземпляре. Естественно, все в красном свете. И цвете. Красные бархатные диваны, красные шторы везде, где нужно и не нужно – тоже бархатные и с какой-то лютой бахромой. Красные скатерти на столах, ковры – красные. Красный, кажись, цвет страсти, да? Цвет любви еще. Крови. И коммунизма! Красная армия взяла Берлин штурмом. У Вити, кстати, тоже глаза – красные. В них рябит от вертлявой мамзели на шесте. Не сказать, что пахнет роскошью. Заведение потрепанное, лоском не блещет, главный зал немного навевает тоску, фойе – клаустрофобию. VIP-зона получше, но тоже требует внимания. А если присмотреться, бархат пообтерхался, в паре люстр лампочки горят через одну. Стол – дешманский. Планировка – говно. Алкоголь – мрак. – А Валя знает, что ты сюда бабки залил? – тянет Витя, скользя взглядом по стенам, «звездным» фотографиям, автографы на которых только укрепляют сомнения в подлинности, и возвращаясь к длинным ногам, обвившим пилон. – Не-а, – мотает головой Космос – он тоже будто увлечен обстановочкой, но мыслями, видимо, не здесь. – Потом скажу. – Чем дольше будешь мутить, тем выше шанс, что она откусит тебе кусок бошки. Тот только дернул плечом и приложился к стакану. С первого раза нормальную тару официантка принести не смогла – Космос залупился, что, мол, скол на стекле. Витя бы поддержал, потому что за вход содрали бабок, за гардероб содрали бабок, за VIP-зону содрали бабок очень много, а алкоголь все еще переоценен; но скол – на дне с внешней стороны, интуитивно чувствовалось, что богадельня эта и так пытается все самое лучшее оформить, а девочка-официантка до того грустно-испуганно смотрела своими черными глазами-блюдцами, что зарубы на почти ровным месте показались мудачеством. Недельку назад сделка прошла, хорошая. Крупнячок. Валя сияла – с ее подачи же. С каждым днем она фонтанировала идеями мощнее и мощнее. Некоторые были безумными – такое не приходило в голову либо из сложности реализации, либо из, ну, абсурдности самого предложения. Другие же казались сносными, но все равно проходили проверку на вшивость: Валю экзаменовали с пристрастием, чтобы все винтики-шестереночки выдуманного механизма лежали на поверхности. И Валя рассказывала – у нее на все был ответ. Потому что, видимо, импровизации предпочитает четкий план. Витя участвовал в таких допросах с особым удовольствием. С одной стороны, поймать ее за хвост на полуслове стало самоцелью. Таким принципиальным принципом, подогревающим азарт и какую-то задорную мстительность. Хотелось одернуть, прервать, указать на проеб; хотелось закатить глаза и справедливо заметить: «Ну я же говорил, идиотизм в абсолюте!» – а после смаковать поджатые губы и прищуренные цепкие глазища. Пока не удалось еще, но Витя работает над этим. Хотелось, в конце концов, удержать, не дать снова сбежать в неизвестном направлении. На неизвестные встречи с неизвестными контактами, которые неизвестно откуда повылезали – как собак нерезаных, контактов этих. Потому что контакты контактами, а рабочий день для Валентинки обозначен довольно четко: с девяти утра и, мать вашу, до шести вечера. Это Витя сам обозначил – он шеф, он и решает. Так что да: восемь часов труда, который по всеобщему мнению человека облагораживает, и еще один час перерыва на обед. И ладно бы Валентинка только вот этот обеденный час где-то валандалась вне поля Витиного зрения – так нет же, игнорировала график как явление. И прекрасно знала, что ничего ей за это не будет. Это так. Во-первых, какие-то торговые идеи она все-таки притаскивает. А во-вторых, ей действительно ничего не будет, в том числе – или в особенности, – от Вити. Ну а с другой стороны, чистый радостный свет, озаряющий ее взгляд во время беглого монолога, распаленный румянец на щеках во время спора, сигаретный дым меж губ и из ноздрей – последнее, видимо, переняла у Белова, – в момент задумчивого размышления над очередным пытливым уточнением – все это разгоняло кровь по Витиным венам до космических скоростей. Утяжеляло дыхание, сжимало пальцы в кулак, тянуло мышцы на шее и в груди. Он не сопротивлялся – подкидывал поленьев в огонь. Собственный и чужой. Короче, веселуха. – Ты че высматриваешь? – пихает Витя Космоса в плечо – тот завис со спиртом во рту и глазеет беспорядочно из-под темных бровей. – Че надо, то и высматриваю, – вяло огрызается он. Не в кондиции сегодня с самого утра. Спектр его эмоций сменялся одновременно неуловимо и очевидно: в конторе – балагурил и всех заебал, в «линкольне» – вырубил «Вайолейтор» с раздраженным фырком – бесит, мол. – Мамзеля на шесте тебе до пизды? Космос задумался. – Да нет, – ответил равнодушно. – Симпатично. Витя, вообще, преследовал несколько целей, когда согласился составить компанию. Тут даже некоторая многоходовочка имела место быть: сначала он принял предложение скататься в чудо-клуб «как-нибудь, как время появится», а сегодня уже напросился сам. Надо голову проветривать иногда. А также иметь примерное представление, куда Космос башляет общее бабло – на всякий случай. А еще – поговорить. – Че там вообще, – вот так вот Витя решает поговорить, – как оно? Нет, Витя не Байрон. Он-то перед зеркалом не репетирует, планы не выверяет, к экзаменам не готовится. Он так, на лету. Как чувствует. – Да ниче, нормально, – отзывается Космос. Ну и замечательно. А следовало бы хотя бы накидать план. В разговорах по душам Витя всегда был плох. Если точнее, для того нужна определенная обстановка – бахрома на красных шторах и протертая сидушка бархатного дивана не особо подходили для формата, – и определенный человек. В разные моменты своей бурлящей событиями жизни Витя в таких «определенных людей» записывал немногих, и Космос, без сомнений, в число везунчиков – или далеко не, – входил. И сейчас – тоже, наверное. Проблема лишь в блядских словах – они не лезли из глотки на свет божий ни под какими уговорами. Зато они вылезали вечерами, под сигаретку с коньком или чашкой чая с лимоном – докатился, бля, – потому что ночь, как показывает практика – время откровений. А так как с самим собой Витя откровенен предельно и самообманом не занимается никогда, подчас и выскочит что-то эдакое. Что-то глупое, совсем не свойственное, жалкое какое-то и очень стыдное. Такое, что он только маме говорил, редко, но от чистого сердца. И такое, что никогда никому не говорил. И вряд ли скажет. Он-то вон чего выдал – завел неспешную беседу; отец словесности, что называется. – А че ты тут забыл вообще? – Космос отлип от созерцания сокрытого, и обернулся теперь всем корпусом, закинув локоть на спинку красного – Витя не перестанет восхищаться, – дивана. Чуткий радар уловил нотки возмущенной претензии. Сраться Витя не намерен. – А чего? – но отстаивать честь будет до конца. – Сам же позвал. – Не звал я тебя, – нахмурился Космос. – Ты сам увязался. – Неделю назад добазарились – скатаемся, – развел руками Витя. – Я просто напомнил. – Нахуя? – Ну вдруг забыл. – Дебил. О как. Гуттаперчевая танцовщица выгибается змеей на шесте, размахивает шевелюрой в разные стороны, вращается в такт музыкальным переливам и сверкает белоснежной улыбкой. Красиво, хули делать – Витя смотрит и присматривается, но на душе легче не становится. Под настороженным вниманием официантки, замершей где-то в темном углу зала, на момент становится немного стыдно за свою постную рожу – он прячет ее в стакан пойла и морщится от рези на слизистой носа. Космос – следит за взглядом и вздыхает, снова нетерпеливо: – Че хотел-то? И знает он Витю как свои пять пальцев. – Да слушай, – пространно машет ладонью он. Роняет голову на грудь – рассматривает закинутый на колено ботинок с полминуты и немо благодарит за нужное на раздумья время. – Короче, тема есть, – издалека надо начать. Да, издалека – самое надежное. – Не нравятся мне эти Валины... «контакты», – проблеска понимания в Космосовых глазах не засечено – что не удивительно, – но главное не победа, а участие, и последнего хоть отбавляй. – Мутные. Откуда берутся? – Да хуй знает, – пожимает плечами Космос. – Какая разница, выстреливают ж. А если она тебе не рассказывает детальки, то мне-то подавно. – Это че должно значить? Космос глядит в никуда несколько секунд, а потом крякает, вздыхает, качает головой и выуживает пачку сигарет. Темноглазая официантка подоспевает в секунду – меняет пепельницу, хотя окурков в ней кот наплакал. Блядушник этот может и грозится развалиться на глазах, но обслуга – во, и, возможно, это позволяет спустить на тормозах мелкие недочеты. В конце концов, не на карманные расходы Космос бабок сюда отсыпал. Как-нибудь наведут марафет. Тот, кстати, выцеживает дым сквозь зубы – если не печально, то хотя бы апатично, – и поясняет: – Ну, у вас там междусобойчик. Ага, вот так это называется. Витю от никотина скоро вытошнит, но он тоже подпаливает сигаретку – руки занять. Невозмутимо бросает: – Рабочие моменты. – Ну да. Многовато у вас стало рабочих моментов. – Влилась в коллектив, – отрезает Витя, а сам хочет треснуть себя по башне, потому что замыкается снова, хотя так долго выдавливал из себя слово по сути. – Смотри, Пчел, не заеби ее своими рабочими моментами, – в ответ сказать нечего, потому что ничего не понятно. Витя мирно дожидается дальнейшего развития и пожевывает фильтр. – А то последнее время выглядит так, будто девчонку за косички дергаешь. Помнишь Ритку? – Помню, – смутно помнит, но в школьные годы страдал знатно. Вот как страдал по Ритке – запомнил, а само Риткино лицо уже давно смазалось и стерлось, погрязнув в сотнях прочих. – Вот те секрет, Пчел: динамила она тебя, потому что ты ее заебал, – Витя скепсиса не скрывает, а Космос закатывает глаза: – Она мне сама тогда рассказала. Дебил. Последнее вновь было лишним, но хорошо иллюстрировало Витино моральное состояние. Поэтому залупаться незачем, а вот ловко подметить можно: – У Вали нет косичек. – Верно. У нее – пейсы, – назидательно поднимает палец Космос. – Я тя, брат, вообще не разумею. Че ты жмешься? Ну жрет она тебе мозг – ну вые… – Осторожно, – предупреждает Витя. – Ну засоси, – покладисто исправляется тот. Вите корректив не очень по душе, но покатит. Под это адское пойло – уж точно. – Так при чем тут Ритка? – Да музыка навеяла, – усмехается Космос. – Ну Ритку-то помнишь? – да помнит Витя, помнит. Смутно. – Вот у нас с Валей, как у тебя с Риткой, сечешь? Ну ладно жопу хмурить, ты ж за это перетереть хотел. – Возможно. Да конечно, хотел. Витя много че хотел бы. Не всегда, видите ли, выходит по-человечески. – Я тебе так, Пчел, скажу. Мне этот головняк нахуй не нужен, прошу пардон перед всем еврейским народом. И с тобой сраться из-за бабы – ну епт, завязывай фантазировать. Валентинку уважаю, но много чести, – а дальше – Космос морщится, словно от боли, вновь устремляет взгляд в пустоту. Философ он сегодня. Вертит в пальцах почти истлевшую сигарету, а голос его снижается, вязнет в задумчивой хрипотце и стихает до какой-то сакральной громкости: – Она на тебя смотрит. А ты – на нее. Это, Виктор Палыч, слепому видно. Отмахиваясь от драматизма, новость – но только отчасти. Витя действительно на Валю смотрит – всегда, когда ловит момент. Утром – оценивает настроение; в кабинете Беловском – щурясь, дай боже, опасно, пытается шугануть, чтобы не вертела хвостом больно сильно, и одновременно расшевеливает, чтобы все карты на стол выложила; в коридорах – просто сталкивается глазами и не находит слов – все легкие смешливые фразы совсем поисчезали, оставив после себя едкие, но безобидные уколы. Он ведь и правда обижать не хочет. Ни за что бы, даже словами. И он прекрасно чувствует границы дозволенного. Их не переходит. А она – позволяет топтаться у собственноручно проведенных красных линий и только больше этим раззадоривает. – Не морочь башню, а? – а вот теперь Витя раздражается. – По сути: обсуждали? – Че «обсуждали»? – Нас, – «Да блять», – шумный выдох и встряска головой. – Меня. Звучит не лучше. Как старая сплетница, ей богу. Однако Вите кажется, что, если сейчас он заприметит ноту иронии, издевки или ехидства, он Космосу вломит. Даже если тот смолчит. Витя сейчас – оголенный нерв, потому что выворачивает наружу что-то, что, по идее, называется переживаниями. Или чувствами. Хуй разберешь в этом блядском красном свете. И если хоть доля, хоть намек, хоть крупица насмешки – въебет. Фиксируйте, граждане присяжные заседатели. Но Космос – серьезен. Он даже отвлекается от бессмысленного оглядывания интерьерчика. – Не, Пчел, ты меня за бесоёба не держи. Я за спиной – никогда, ну знаешь же, – а лучше бы это был тот самый момент, когда Космос против принципов попер. Витя бы простил – с пониманием отнесся бы, честное слово. Ему бы просто одним глазком подглядеть. – Тем более, с институтками. Да и не будет она со мной ничего тереть. Она ж такая, ну… Хуй поймешь, че в бошке. Витя бы раньше не согласился – Валя казалась простенькой, как карандашик. Но то было раньше – сейчас Витя в ахуе от головоломок. Теперь он все же согласится лаконичным: – М-да, – потому что хер знает, что дальше говорить. – А вот с тобой – будет. – Что? – Тереть, – услужливо поясняет Космос. – Ты заебал ребусами своими, – фыркает Витя. – Это не я тебя заебал. Это ты сам себя заебал. И ее – тоже, скорее всего. Такой расклад Витю совершенно не устраивает. Под этим углом складывается, что Витя – трус. А Витя не трус – у него есть пушка, он ею бесстрашно козыряет. И еще Витя не трус, потому что не боится Вали – он просто боится шагнуть не туда. И обоим обеспечить тонну геморроя. Силится, действительно, докопаться до истины, разобрать по кусочкам содержимое лохматой чернющей головы – надо ли, стоит ли? – да уловить нихрена не может. А сама голова уже не кудрявая, Валя повадилась волосы выпрямлять, душа свои забавные завитушки у самых корней. Повадилась носить острые туфли и, хоть и не дешевые, но строгие костюмы, сумкой из натуральной кожи размахивать в разные стороны повадилась, когда клацает каблуками до Аркашиной «волги». Валя стала заявляться в кабинет к Белову сама, без добровольно-принудительного приглашения, она игнорирует рабочие часы и вертится так, как вздумается. Она глотнула свежего воздуха и очень хочет им надышаться, и мало того, что, по Витиной непредвзятой оценке, это тупо опасно – занесет ведь, и не выберется, – так еще и до ужаса правильно и до абсурдного красиво. И весь этот микс наводил только на три неутешительных… Че там? Три гипотезы, да: скорее всего, если Витя ее за руку возьмет, то не отпустит; скорее всего, Валя попытается вырваться; и скорее всего, Витя хватку разжать не сможет. И в итоге он ее либо придушит с такими выкрутасами – воспоминание о мстительном звонке некоему Роме, который позже оказался слишком хорошо знакомым налоговым инспектором, струны самолюбия все еще рвало, – либо уляжется под каблук. Последнее – претит самому Витиному естеству. Первое – ну тоже нежелательно. А еще, выйдя на улицу, запутавшись попутно в красных шторах и чуть не споткнувшись о предательский порожек, который хер заприметишь в приглушенном освещении блядушника, он тоже втягивает кислород полной грудью и думает, что ебись оно все конем. С положением лежа под чужой подошвой он, конечно, никак не мирится, но гипотезы вроде подлежат проверке, так что трубку из кармана вытягивает – и набирает выученный наизусть номер. На том конце воют пустые гудки – и теперь в голове вертится мысль другая, совсем для Вити не привычная. Потому что не хочется нацепить ошейник из собственной прихоти, но просто очень хочется узнать. Он и спрашивает – глядит на раскинувший зеленые лапы тополь и выдыхает риторическое: – Ну и где ж ты сейчас? Не первый раз вообще задается таким вопросом, но впервые – при свете дня. Тополь, кстати, не ответил. Своими силами придется.

***

Нельзя с абсолютной уверенностью заявить, что Белов очень рад Валю видеть. То, что он улыбается – вообще ни о чем не говорит. Вот с такой же улыбкой он мог бы закопать живьем кота. Ну ладно, тут Валя, возможно, утрирует: речь, вероятнее, пошла бы не о коте. Но Белов все-таки улыбается, а значит, он в добром расположении духа. Или хотя бы нейтральном. Таком, короче говоря, расположении, что можно преспокойно рассесться на стуле по «приемную» сторону его стола – на диван плюхаться, как это практикует Космос, ей пока не дозволено, – закурить без задней мысли и хозяйского согласия – на такой уровень взаимоотношений они уже вышли, – и мирно ждать, пока он дочитает заметки в Валином священном писании. С Носовым в итоге они отлично провели время за светской беседой, если светская беседа на восемьдесят процентов состоит из молчания, на пять процентов – из пожеланий приятнейшего аппетита, а на пятнадцать – из формальностей по типу разговора о погоде, хвалебных од выбору места для встречи и короткого обсуждения целей и амбиций драгоценной репортерши Анечки. И вот Валя задымляет помещение, а Белов, поджав губы, перелистывает ее клинопись. Почерк у нее и правда не комильфо – неразборчивые размашистые каракули, – но он не жалуется. Бегает глазами по строчкам, дышит бесшумно, бледнючий и острый – как рептилия. У Вали с начальством сложные отношения. – Ладно, – он откидывается наконец на спинку кресла, покачивается в нем гипнотически. – А теперь по существу и в двух словах. – Нужен фонд, – по инструкции выдает Валя. – Можно в трех словах, – благосклонно позволяет Белов. – Расширяем сеть «прокладок» – вы все равно планировали экспансию, вот и повод подвернулся, – а потом создаем фонд. Юридических проблем не будет, подвязки есть. Фонд де-факто отдаем в ведение Носова, де-юре повесим на третье подставное; чистим деньги через «прокладки», все декларируем – но платим по заниженной базе, я оформлю. Потом «прокладки» получают, скажем так, гранты от фонда в открытую, а проверять никто не будет. Ну, вы знаете – по-джентельменски. Зато активность накрутим. – Банан большой, кожура больше, – оценил он. Валя даже не обиделась – все реально так. Вопрос не в технике, а каналах реализации. – Его интерес в чем? – Пятнадцать процентов – на благотворительность. В другой, эм-м… фонд. Заинтересованный. А еще – формально налоговые сборы увеличатся за счет активности наших «прокладок». За счет того же вырастет число легальных фирм в документах. Кремль – доволен, Носов – доволен, нас – не трогают. – Бабки теряем, – замечает Белов. – Снижаем риск, – отбивает Валя. – Когда это тебя беспокоил риск? Ну как когда – всегда? Валя всегда принимает риски во внимание – как же иначе? Другое дело, что степень допустимого риска может варьироваться, и в последнее время центр тяжести сместился. Однако это совсем не значит, что Валя не будет искать наименее вызывающие пути обхода системы, потому что система имеет свойство отвечать не то что несоразмерно, но в двойном масштабе. Сан Николаич, кстати, тоже система. И вот эти многозначительные подводки с примесью провокации и пристального взгляда, орут в лицо – сейчас будем разговаривать. – Меня всегда беспокоят объективные риски, – прищурилась Валя. – В этом мы друг друга очень хорошо понимаем, – и снова он улыбается, аж жуть берет. Валя ерзает на стуле – незаметно, просто мышцы затекли и озноб по спине пробежался, – но держа осанку по струнке. На всякий случай. – А ты, Валентина Львовна, сейчас мне кажешься объективным риском. Валентина Львовна насторожилась. – Я ничего не буду говорить тебе о сделке с Медведково, много времени утекло, – продолжал Сан Николаич – каждое слово он выстукивает сигаретой по столешнице. Табак высыпается, бумага мнется – неаккуратно и грязно. – Всегда надо руку на пульсе, да? – Ага, – разумно соглашается Валя. – Так вот, Валентин. У нас с тобой этот разговор состоится один раз. Другого раза не будет – причины сама додумаешь, головастая ведь, – спокойные-спокойные светлые глаза только еще больше напрягают и без того бдящую повсеместно Валину нервную систему. – Не грызи руку, которая тебя кормит. – Я как-то и не собиралась… – аккуратно перебивает она, но подрывается на минном поле: – Рот закрой. Ты себя с ними не равняй, – кивок в сторону двери, и хотя там сидит одна единственная шуганая бесючая Люда, сомнений о сущности объектов, так сказать, обсуждения нет никаких. – Не твой полет. Это ни хорошо, ни плохо – это факт. Валя с таким громким заявлением совершенно не согласна, но ей сказали закрыть рот, и в системе сложившихся обстоятельств вякать что-то в ответ немного боязно. Сан Николаич, судя по всему, остается такой покладистостью удовлетворен. – Я ценю результат, тут зеро базара. Ты мне его даешь, – несчастная сигарета скоро превратится в гармошку, и, если он ее раскурит, Валя прыснет. Это нервное. – А еще я ценю преданность. И вот тут, ты уж извини, я нихуя в тебе не уверен. – Звучит, будто бы я могу оскорбиться. – Ну и дура, – хмыкает Белов. – Для тебя это должно быть комплиментом. Но если на серьезных щах: ты ж, Валентин, не просто так по Москве бегаешь, как угорелая? Все сама, все сама – во имя общего дела? – Вообще-то… – Или чтобы кусок твой не отобрали? А может, чтобы хуй мы че без тебя разрулили в случае форс-мажоров? А, Валь? – сигаретка все-таки сломалась. Валя немного огорчилась. – Как по-твоему? По-Валиному – никак, если честно. Если честно, в яблочко бьет, чертила. Вынимает изнутри все помыслы: лопаткой – сначала из черепа, скребя по кости, а затем и соскабливая остатки с внутренней стороны эпидермиса. А может быть, Вале просто не по себе. – Карьеру строю, Сан Николаич, – миролюбиво проговаривает она, отгоняя предательскую дрожь из пальцев и выдерживая давление чужого пристального внимания. – Не хочу, чтобы меня вышибли, когда сами во всем разберетесь. Он кивает – понимающе. Волнение немного подотпускает глотку, удается опустить плечи – они будто задеревенели, хотя спинка гостевого стула не так уж жестка. Он не верит ни на йоту – а ведь Валя почти не соврала. Немножко только. – С твоими амбициями да штаны в кресле бухгалтера просиживать, – театрально качает он головой. – Неужели амбиции не жрут? – Жрут, – честно делится она. – И че хочешь? Скорая перемена контрастом бросает из жара в холод или даже наоборот – не разобрать. Качка тошнотворная практически буквально – она напоминает, утыкает мордой в собственное место. И предупреждает. Все еще очень хочется рассмеяться – совсем не от облегчения. – Кабинет хочу, – резче, чем к тому располагает ситуация, заявляет Валя. Белов клонит ухо к плечу. – Нормальный, человеческий кабинет. Я его не заработала? – плотина в груди прорывается, а слова сами валятся изо рта. – Вас не устраивает, что я общаюсь с людьми вне вашего надзора? Пожалуйста, буду приглашать в контору. То есть в офис. У всех на виду, раз вы мне… не доверяете. Подружитесь авось, – последнее явно было лишним, но Белов уже вовсю пуляет ироничные искры, так что Валя решает не стопориться: – Или желаете со мной кататься по столице? На квартирники и дни рождения? Ваш формат? Нет, если вы любитель, я только за – компания хорошая. Не могу сказать, что налоговики – кладезь интересности, честное слово. А вы как раз… Бурю прерывает хлопок двери – а Валя только раззадорилась. Настолько, что мысль потеряла, потеряла берега и все, что только можно. Язык Валин – враг Валин, но отчего-то вся эта хрень Сан Николаича не выбесила. Повеселила. И непонятно, конечно, миновала ли туча или же зависла над головой, пока не шардарахнет молнией в момент очаровательно случайный. Но на сегодня – атака отбита, позиции сохранены. Вроде. А в кабинет заваливается Пчелкин. И Вале достаточно одного взгляда, чтобы снова закрутиться в контрастном водовороте эмоций. – Опа, – неоригинально оповещает Витя о своем прибытии и приваливается плечом к дверному косяку. – Заявление по собственному? – Если пришел, то не тарахти в воздух, – морщится Белов. И возвращается в диалог: – Евреи, Валь, Христа распяли. – Я не участвовала, – быстренько отмахивается она, краем уха улавливая за спиной смешок. Щеки неумолимо загораются. – Бери комнату на втором этаже. Окна во двор выходят – переживешь? Валя сегодня, видимо, зверушка-развлекушка. За неимением альтернатив, хотя на окна ей и правда по барабану, она кивает, затылком чуя неприкрытую слежку. Одного Белова-то вытерпеть нелегко, а уж второго… Хотя нет. Нет же – удивительным образом Витя на своего… брата, как они любят друг друга обзывать, совсем не похож. Ни взглядом своим открытым, ни характером своим теплым, ни улыбкой. Такой нет ни у кого. Валя прикрывает глаза. – По поводу предложения: предварительно «окей», но на малых оборотах, – Валя глаза открывает. – Посмотрим, как пойдет. Пока не рыпайся и этого своего… Носова? Или Турка? С кем ты там терла? Короче, не дергай их пока, мы обсудим. Взгляд сам собой изворачивается, выкручивается и косится в Витин адрес – он все стоит в неизменной позе, черная сумка оттягивает ладонь до побеления, а исподлобья в ответ глядят два голубых внимательных глаза. Валя силится отыскать в них заговор, но находит что-то другое – задумчивое, дымчатое, не здесь. Совсем она отвыкла от такого – а если честно, не было времени привыкнуть. Только дважды помнит – когда руки были перемазаны кровью и сцеплены пальцами и когда дождь тарабанил по козырьку на здании знаменитого «Садко». – Цигель-цигель, товарищ бухгалтер, – разрывает тишину Беловский голос – хочется Сан Николаича треснуть пепельницей. За сегодняшний день – за час, – он все нервы вымотал. – Обустраивайтесь. А то Виктор Палыч жалуется, что вы рабочий график игнорируете. – А вот это уже действительно во имя общего дела, – машинально щебечет Валя – и спешно собирается. Собирать, по правде сказать, нечего почти – священное писание забрать да сумку на плечо закинуть, – но Валя отчаянно медленно передвигается в пространстве. А может быть, так только кажется, потому что у двери она оказывается, и глазом не успев моргнуть, а Виктор Палыч – Пчелкин который, – и не думает со своего места отступать. Сумка все еще виснет в его руке, а широкая, обтянутая темной – то ли черной, то ли синей, хрен ее разберешь, – тканью грудь, вздымается размеренно – точно в такт Валиному пульсу. Витя принес с улицы майскую жару – тепло. Однако, вопреки ожиданиям, покинуть кабинет удается без проблем – Валю пропускают мимо и не одаривают лишним словом. Проскальзывая мимо лупоглазой Людочки, она думает, что слово-то как раз было бы не лишним. Ей бы очень хотелось услышать – хоть слово, потому что вся эта сцена выбила из колеи. И день этот – выбил из колеи. Тяжелый день. И жаркий. Следующий виток мысли ехидно подмечает, что Вите Пчелкину разведчиком не быть – настолько скоро он с грохотом выскакивает в коридор следом. Валя не оборачивается, но глупая улыбка растекается по лицу, а воображение рисует черную сумку, приподнятые тяжелые брови, широкий шаг, который так гулко отражается от стен, и свалившуюся на лоб прядку – ту самую, непослушную, которую постоянно приходится заправлять в забетонированную прическу. Валя же следит. Может быть, ведет свою собственную статистику. Ускориться не позволяет чувство собственного достоинства, хотя проснувшееся внутри ребячество так и подзуживает с визгом скрыться в своем новом – ах, как же звучит! – кабинете. Но расстояние не сокращается, оклика в спину не прилетает, азарт подогревается пуще прежнего, и, уже перешагивая порог, Валя вбивает комбинацию цифр на мобильном телефоне и прикладывает трубку к уху. Витя – естественно, – ныряет в комнату без приглашения. Валю ловят в тупике. – Стоять. Гудки идут. Валя смотрит. Витя – смотрит в ответ. И если бы это лицо знало хоть каплю такта, то был бы совсем другой человек: – Кому трезвонишь? Гудки идут, а Валя с чувством глубочайшего удовлетворения припоминает дождливую ругань на пороге «Садко». А еще Валя не любит врать: – Аркаше, – невинно поясняет она. – Нахера? – а вот недоумение это лицо знает отлично. – Ну я же не буду в одиночку вещи из своего чулана перетаскивать. – Я помогу, – быстро находится Витя. Гудки идут. Валя буравит его взглядом, уходя, тем не менее, от чужого – упрямого и требовательного. На том конце провода – отвечают, но палец уже глубоко прожимает кнопку отбоя. Аркаша позже получит легкой степени нагоняй за долгое реагирование. – Будешь таскать коробки? – недоверчиво переспрашивает Валя. На это Витя неопределенно качает головой, вознося глаза к потолку и прикидывая что-то в своих хитровыкрученных мозгах. Черт его знает, что тут ожидать – Валя контроль над ситуацией последние дни удерживает с трудом. Потолок оказывается кладезью идей, поэтому он встряхивает пресловутой сумкой в руке и довольно – до треска щек, – заявляет: – После того, как пересчитаешь баблос, – и огибает Валю по аккуратной дуге, водружая ношу на заваленный хламом стол. А, вот так мы разговариваем. – К концу дня – сделаю, – невозмутимо соглашается Валя. – Не-не-не, – а Витя – усмехается. – Знаю я твои концы дней – свалишь в закат. При мне, Валентина Львовна. У меня на глазах. Окна здесь действительно выходят во двор, но, что удивительно, на солнечную сторону – летом в новой Валиной обители точно будет душно от пробивающихся сквозь жалюзи лучей. Уже сейчас – не хватает воздуха. На свету неизменная цепочка на сильной Витиной шее задорно поблескивает, светлая кожа в вороте темной рубашки кажется прозрачной. Тихо. Есть в выходящих во двор окнах свои плюсы. – Тогда мне все-таки нужен Аркаша, – вздыхает Валя и снова утыкается в телефон. – Считать разучилась? – изумляется Витя. – Предпочитаю минимизировать трудозатраты, – дежурно огрызается она. А следом отдает команду по связи: коробка, мол, под столом, не свали бумаги, не спихни цветок, принеси в… – Это что за место-то? – шепчет снова Вите, прикрывая динамик. – Пыточная. – Ясно. Криво-косо Валя сама объясняет маршрут и снова отключается. Чужое присутствие не давит, но наводит смуту в душе и суету – в мышцах. Она терпит – сколько таких баталий уже случалось? Везде держалась стойко. Не выдала судорожно колотящееся сердце, не дрогнула ресницами мимо ритма, не сжала пальцы, чтобы не ухмыльнуться хитро – по тонкому льду ходила. Не задержалась дольше безопасного на развилке вен на тыльной стороне ладони и не прислушивалась к удаляющимся за закрытой дверью шагам. Только разок. Краем глаза, краем уха, уголком губ. – Я ж сказал, что помогу, – Витя смахивает привычным движением волосок с брови – и Валя следит за каждым движением. – Виктор Палыч, я вас достаточно хорошо знаю, чтобы не поверить ни единому слову. – Грубо, Валентина Львовна. – Благодарю. Он отходит к окну и подчеркнуто увлеченно оглядывает пейзаж. Фигура его темнеет, заслоняя свет, тень падает на пол – крупная, длинная, облизывает мысы туфель. Валя засматривается. – Че Белый? Вот к кому-кому, а к «Белому» возвращаться совершенно не хочется. Плечи непроизвольно ежатся. – Кабинет дал, – брякает Валя. – Это я вижу, – очень серьезно звучит в ответ. – Снова встречалась с кем-то? Говорят, Римский-Корсаков видел музыку цветной. Отзвуки Витиного голоса отдаются в мозгу желтым ре-мажором – в животе закручивается удовольствие. – А ты с какой целью интересуешься? Он медленно оборачивается – не вынимая рук из карманов брюк, не отрывая глаз от пола, игнорируя надоедливую прядь на лбу, хочется верить, усилием воли. – А потому что… Валя дергается, когда громыхает дверь. По правде сказать, она открывается весьма учтиво и скромно, Аркаша никогда бардака не устраивает, но это вырывает из… момента. Стоит признать, что ответ услышать хотелось. И стоит признать, что от ответа были ожидания. – Коробка, – логично оповещает Аркаша, пока две пары глаз беззвучно взвешивают его явление. Он замирает столбом еще на несколько секунд, а потом добавляет: – Поставлю. И скрывается так же скоро, как и появился, но пространство больше не кажется безвоздушным – Валя замечает, что дышала через раз только тогда, когда они с Витей снова остаются наедине. До коробки она добирается в два шага – очень быстро, – и довольно вытягивает из нее счетчик банкнот. Солнце мигает за пеленой облаков, тени рассеиваются и погружают комнату в спокойный серый свет. Подключить машинку к питанию – дело нехитрое. Щелкает выключатель, а ощущение чужого взгляда на виске пускает мурашки по коже. Валя шуршит молнией на крышке сумки – там много. Мама всегда говорила, что после денег пальцы в рот совать нельзя – грязные, мол, она-то воочию наблюдает, неся свой пост за кассой ежедневно, сколько рук сменяет каждая купюра. А теперь Валя так часто моет руки. Стоя на лестничной клетке своего обшарпанного дома лицом к лицу с этим самым Виктором Палычем, следя за тем, как он отсчитывает доллары из одной из множества таких зеленых стопок, Валя и не думала, что подобное станет обыденным. Валя и не думала, что Виктор Палыч станет частью каждого дня. И уж точно Валя не думала, что лицом к лицу хотела бы – сейчас. Именно поэтому она мстительно запихивает пачку купюр в счетчик, тыкает на кнопку – тоже очень мстительно, – и позволяет себе победную улыбку. Витя, в свою очередь, источает сложную смесь из уважения, одобрения и обещания накрутить хвост. – А ты думал, я вручную все считаю? – веселится Валя, впитывая лучики прищура у самых голубых на свете глаз вместе со вновь промелькнувшим солнцем. – Я надеялся, – признается Витя. – Может быть, тогда бы у тебя было меньше времени, чтобы наживать на задницу проблем. И вернулись они на прежнюю траекторию. – Я не ищу проблем, – пренебрежительно машет рукой она. – Я вытягиваю наш бизнес с задворок экономики. – Ах, он теперь «наш», – машинка щелкает, на экране рябят цифры. – Ты в себя больно поверила, Валя, – а собственное имя, непривычно обычное без дополнительных изворотов, бьет по щекам. – Это сейчас тебе везет, без канители, но один раз – и пизда. – Доходчиво, – кивает Валя. Раздражение загорается тусклой вспышкой. – Иногда с людьми достаточно разговаривать, а не трясти пистолетами направо и налево, чтобы добиться результата. Я и говорю! – и это уже громче нужного. Мягкий выдох – и на полтона тише: – Словами через рот. Это полезно, кстати. Укол летит мимо мишени – Витя лишь отлипает от подоконника окончательно и ведет челюстью. «Бесится», – не без удовольствия шепчет ехидный внутренний голос. – А я не только о твоих… людях. Если я тебе не отвертел твою забубённую голову, это не значит, что Саня будет терпеть такие экивоки. «Точно бесится!» – взвизгивает голосок. – Забубённую? – прыскает тем временем Валя, но настроения ее не разделяют совершенно. – Виктор Палыч, ценю заботу, но я уж как-нибудь разрулю с Беловым. Словами, кстати, через рот. Машинка щелкает. Следующая пачка летит в счетчик безотчетно. – Иногда нихуя словами через рот не решишь, – размеренно тянущиеся гласные уходят совсем, на место им приходит низкая опасная хрипотца. Валя улыбку теряет окончательно – хмурится, а пальцами хватается за стол – под ними чувствуется гул пересчитывающихся денег и собственного возмущения. – И тогда никакие пушки не помогут. А вот это уже касается и твоих этих «людей» тоже. – Вполне порядочных, вежливых и очень отзывчивых людей, – поправляет Валя, пока грудь вздымается часто, а ворот блузки начинает душить. – И абсолютно бескорыстных, так что ли? Шаг навстречу. Шорох банкнот. Пальцы немеют от напряжения. – А тебе как-то слишком не все равно, – выпаливает она. Солнце заливает комнату с новой силой, черная тень ложится на Валю целиком – cама-то она маленькая, ее легко укрыть теменью. Не видно окна, не видно двери, не видно дальше собственного носа – лицом к лицу. Машинка щелкает. Ладони врезаются под ребра, сминают пиджак, грозясь забраться под одежду, кожу, кости и сжать легкие, но это ни к чему – весь воздух вбивается рывком и будто до вакуума. Бедра отбрасывает к столешнице, хриплый выдох грудь опустошает окончательно, смешивается с чужим – шумным, горячим, он сушит язык и остается на нем знакомым вкусом сигарет. Ткань по ткани – противно нагревается; кожа по коже – проходится разрядом до ногтей. Губы в губы – обухом по голове, беззастенчиво вытряхивают рациональные доводы и разумные сомнения. Или сомнения уже совсем не разумные – так не кажется, когда на щеке трепещут иголочки ресниц, когда пальцы зарываются в жесткие от лака волосы, тело выгибается волной – «Котангенсоида», – мелькает в голове, – и ложится идеальной формой в чужой силуэт. Он – настолько же мягок, насколько настойчив, а собственные грани – настолько же остры, насколько податливы. Поцелуй – глубокий, протяжный, остается отпечатком, алеет и стынет, когда лица отстраняются; глаза в глаза под гулкий ритм пульса в ушах – можно, хочу, вернись, – и снова: рваный, быстрый, беспорядочный, сорвавшийся с цепи. Руки ложатся на лицо, под ними колет едва пробившаяся щетина. Изнутри исступленно колотит восторгом. Давят пуговицы блузки или чужие касания по швам одежды, хватка крепнет, ведет настойчиво по фигуре, бесцельно, развязно, приятной ноющей болью. Ладонь на боку, ладонь на груди, ладонь на горле – не душит, но держит, и парадоксально свободнее дышать. Нервы звенят белым шумом от каждого касания, сознание закручивается спиралью Фибоначчи, а будто родная уже непослушная прядка щекочет лоб, заставляет жмуриться изо всех сил, отпустить сердце, смириться с дрожью. Туфли стукаются о ножку стола, под ними – пустота; брючина на острой коленке комкается и сбивается, а собственные пальцы уже на загривке, пересчитывают позвонки, скользят по рельефу и греются от чужого тепла. Веки размыкаются, взгляд уставляется в блики света на потолке, когда поцелуи трогают щеку, спускаются к линии челюсти и дальше, к шее, теряются в коротких волосах, которые так бережно выпрямлялись утром и так безбожно лохматятся теперь. Черты лица впечатываются в память, солнечное сплетение щемит от подступающей откуда-то из самой глубины нежности. И, слушаясь тому, движения затухают, совпадают и тянутся следом в унисон. Он и сам тянется навстречу – не неволит, но не размыкает объятий, а только окольцовывает сильнее – кончик носа очерчивает контур губ, ведет по скуле и выше, выше, к виску, где истерично отдается сердечный вальс. Лоб укрывается в сгибе шеи, зарывается в складки пиджака, перепутывая ноты парфюма. Стихает. Тело ватное, готово соскользнуть со стола и улечься ковром на грязном паркете – мысль об уборке пролетает на периферии, но путается в вязкой пустоте. В голове – ничего; все там, под ребрами, шелестит никак не затухающей амплитудой. Слова в наличии имеются, их много, но никак не могут оформиться в звуки – но Валя на неизведанных частотах улавливает, что не одинока в этом чувстве. Ногти проводят зигзаг за ухом, отчего Витя вздрагивает, но не отрывается ни на сантиметр, по позвоночнику пробегает ответная дорожка – нежная. Перехватывает дух. А слова внезапно находятся: – Непорядочно. Впрочем, из непорядочного сейчас только Валин собственный голос – глухой и сдавленный. Витя намек – наконец-то, – понимает: отодвигается едва, и дыхание его снова оседает на саднящих губах. – Считаешь? – смотрит в упор, но зрение в расфокусе, так что остается лишь полагаться на слух. А вот ноты настроения – лукавые, чтоб их, – заставляют Валю ухмыльнуться. – Я все-таки порядочная институтка. Веселый хмык разряжает обстановку – ладонью она поправляет задравшуюся брючину, но из Витиных рук не выбирается. Не сейчас. – И уважаемый счетовод, – вторит тону Витя. Отступает на шаг – к такому Валя определенно еще не готова, потому что тело обдает холодом. Хочется обхватить себя руками, сложить свои ладони там, где только что были его. Но Витя не уходит, деловито и придирчиво оправляет Валину блузку, полы пиджака; ведет от колена до бедра, разглаживая неровности или подзуживая – тут достоверно неизвестно. – Свидание, – больше утверждает, чем спрашивает, но глаза никогда не врут – из-под поволоки случившегося и задорных огоньков пробивается внимательная серьезность. Нет, все-таки спрашивает. Валя знает наверняка, но впитывает полутона – на всякий случай. – У меня рабочий день с девяти до шести. – Я поговорю с начальством, – обещает Витя. – И сегодня я была в «Савойе», – решает обнаглеть Валя. Он шагает спиной вперед снова – оценивая долю шутки в шутке, но тут, как ни прискорбно, только голые факты. – А-а, – тянет, а лицо расцветает улыбкой, становится совсем юным и неожиданно шабутным. – Я вас, мадам, понял. Серебряные тарелки и золотые вилки, такой запрос? А щеки все еще горят, а на губах все еще жжет, а руки все еще потряхивает. – И хрустальные бокалы, – добавляет Валя, отчего лыба его растягивается до ушей. Держать в ответ серьезность не выходит никак. Витя снова засовывает руки в карманы, пятится назад пружинисто, ведя плечами и морща нос – то ли ехидно, то ли от удовольствия. – Все в лучшем виде, Валентина Львовна, – кидает он у двери. Задерживается на пару секунд, серьезнеет постепенно, но достаточно быстро. Глядит прямо и неприкрыто. Валя отражает настроение – больше не улыбается. Настораживается. Сердце пропускает удар. Витя кивает сам себе задумчиво – а затем проговаривает последнее: – Бабки досчитай, – и вылетает из кабинета пулей, как нашкодивший школьник. Секунда – фатальна, потому что звучное: – Пошел вон! – бессмысленно летит уже в закрытую дверь. Витя смылся. А Валя бесконтрольно улыбается. И не нужно прислушиваться, чтобы задорное: «Аркаша, тащи коробки!» – донеслось без помех.