Золотое сечение

По мнению Feldman, Slemrod, 2007, наибольшая «склонность» к благотворительным отчислениям присуща доходам, получаемым не из заработной платы, а из других источников. Авторы основывают свой анализ на оценке взаимосвязи заявленных благотворительных взносов и сообщенного дохода респондентов в зависимости от источника их доходов. Если источник дохода не связан с благотворительными наклонностями, любые различия в том, как индивиды делают благотворительные взносы, могут быть связаны с занижением налогоплательщиками декларируемого дохода, не связанного с заработной платой.

***

…Нет, все-таки надо встретить. Прям на крыльце – разумно. Открыть дверь тачки, подать руку… А Аркаша тогда зачем? Витя ему, собственно, отстегивает гонорары в том числе за то, чтобы он вовремя открывал дверь, когда… – Мне просто нужно вывести деньги… – Да откуда ж ты их выведешь? – плещет руками Космос. – Ты ж нищеброд, Иннокентий! Что есть, того не отнять – Иннокентий действительно нищеброд. Все Иннокентиево естество буквально кричит о том, насколько глубоко он нищеброд. Такой, знаете, интеллигентный нищеброд – вроде на все пуговки застегнут, а на жопе – дырка. Иннокентий-Иннокентий, сидел бы за своими книжечками, не лез бы в казино. Целее остался бы. Хотя пока что Иннокентий вполне себе цел. Саня сегодня в добром расположении духа. Так о чем там? Да, Витя платит Аркаше. Но, с другой стороны, Витя Аркаше платит не только для того, чтобы он в нужное время открывал дверь прекрасным дамам – даме, точнее, – но и для того, чтобы не открывал – тоже в нужное время. Витя и сам может – дверь открыть. Загвоздка в том, что Аркаша-то не в курсе Витиных наполеоновских планов. Будет, конечно, совсем тупо, если они синхронно попытаются открыть Валентинке дверь авто. Как придурки. – Сбережения, – мямлит Иннокентий, а Витя вздыхает. – Пенсия. Стипендия! – Так пенсия или стипендия? – недоумевает Валера – он подает голос из темного угла в первый раз за эти увлекательные полчаса. До того – удрученно покачивал головой. Иннокентий Валере был симпатичен. Валера вообще отличается особым сердоболием к сирым и убогим. – Все! Все есть! – скулит убогий. Надо бы предупредить Аркашу, чтобы не открывал дверь. Это наиболее правильный… или как там она говорит? Ах, оптимальный! Наиболее оптимальный вариант. Вот как только закончат, Витя Аркаше обязательно звякнет. Если успеет, конечно. Но он все рассчитал – должен успеть. Уплотнил график как мог, бог свидетель. – Пару дней! – Да нет, блять, дней, профессор! Бошка пухнет. Витя глядит на наручные часы – времени впритык, конечно. И ведь не пришлось бы никуда ехать всей честной компанией, если бы не развелось на свете математиков. Вите математиков в жизни достаточно, правда. Иннокентий этот замечательный – светлая голова. Наебал казино. Казино, конечно, не в собственности – а жаль, – но процент с игровых автоматов отстегивает. Белов им – автоматы, а казино им – деньжат. Все чин-чинарем. Вот когда Белов об упомянутой эпидерсии узнал – вызвал Валю на ковер и принялся выпытывать, возможен ли такой финт ушами. Витя увязался следом – из соображений страховки, а то Саня метал молнии без прицела, – так что теперь знает не из первых, но из вторых уст – да, возможен. «Алгоритмы достаточно примитивны», – сказала тогда Валя, равнодушно пожав плечами. – «У вас же там линейный конгруэнтный метод, если я верно помню… А для него только последовательность нужна, и если подобрать ключ алгоритма, то предсказать следующее значение совсем не сложно. Если интересно, то, например…» Сане, конечно, было неинтересно. Ему, скорее, было интересно, мог ли Иннокентий ломануть автоматы сам или же ему потребовалась помощь заведения. Вместо ответа он получил снисходительную лекцию о каких-то там «неслучайных физических процессах» и каком-то там «пробиве исходного числа моделирования»… Короче, ни Витя, ни Саня так до конца и не вкурили, как Иннокентий наебал казино, однако в том, что Иннокентий казино наебал, они были уверены на сотню процентов. А Витя тогда не мог оторвать от Вали глаз. И сразу после той увлекательной беседы – он ее смутно помнит, – затащил в кабинет и пригласил в ресторан. Как конкретно приглашал – тоже помнит смутно, потому что сильно отвлекся на, ну, собственно, Валентинку: Валентинкины руки – пересчитал губами костяшки, – Валентинкины щеки – пробежался по ним поцелуями, – Валентинкину шею – та гипнотически вытягивалась в ответ на каждое прикосновение, – и Валентинкины голые ноги – потому что жарко в столице, теперь она носит юбки. Еще один взгляд на циферблат – динамика неутешительная. – Други, давайте-ка в темпе вальса, ну? – Витя разминает плечи – он расселся на стуле рядом с Белым, пока Космос экспрессивно и, хочется верить, доходчиво доносит до Иннокентия всю непоправимость положения, а Фил меланхоличной галлюцинацией наблюдает за развитием событий, готовый одним взглядом спустить своих бойцов с поводка. Им не обязательно было приезжать. Они и не ездят давно на такие разборы полетов. Мало ли кто где заторчал, пояснить и стрясти должок – дело нехитрое. Но на вопрос, как исправить брешь в броне игровых автоматов, Валя сказала, что понятия не имеет и разбираться не планирует – более завуалированно, но суть та же. Так что теперь, и интереса ради, и из соображений качества выполненной работы, приходится разбираться непосредственно с Иннокентием – заставлять Валю что-то делать из-под палки очень трудоемкий процесс. – Уважаемый, пособников сдашь? – Иннокентий выдавливает нечто похожее на «я в соло», однако что-то неуловимое выдает в нем пиздабола. Витя поднимается с места и приближается – Иннокентий в ответ вытягивает спину в струну и принимает вид партизана. Витя – чуть-чуть заинтригован. – С кем безобразничал? Витю вся эта абсурдная ситуация даже веселила бы, если бы не тот факт, что вылетать ему через десять минут – а еще заправиться, а еще цветы оформить… Или не оформлять? Валентинка к цветам вообще… как? Не будет ли Витя идиотом с веником на пороге ресторана… С рестораном, кстати, он вел ожесточенную борьбу, настоящие игры разума. Думал, много думал. С одной стороны, вести Вальку в «Гастроном» Метрополя страсть как не хотелось – потому что банально. Эпоха его собственного восторженного шика уже миновала – «Гастроном» этот Витя Пчелкин знает вдоль и поперек, все вина попробовал, весь крепач вылакал, все извороты французского повара сожрал. Витю Пчелкина не удивить таким богачеством. А Валентинку удивить очень хочется. Так что Витя Пчелкин решил представить себя на месте мадам – что бы мадам реально повергло в культурный шок? Ответ пришел сразу – «Арагви». Был бы Витя мадам, он бы обязательно восхитился шашлыком из молодого ягненка, гранатовым вином и грузинскими музыкантиками с грузинскими дудками. Особое впечатление на него бы произвели ковры на стенах, которые целомудренно прикрывают пулевые дырки. Однако Валя требовала золота-бриллиантов, а «Арагви» – все-таки из другой оперы. Так что Витя принялся рассуждать, насколько сильно он уважает Советский Союз. Пришел к выводу – не уважает. Но все-таки «Прагу» сразу не отмел. Из плюсов – там отличный коньяк. И водка. Еще там сад с пальмами и бронзовые люстры. И россыпь интеллектуалов – хотя, возможно, это уже минус. Да, определенно – сколько бы Валя ни была институткой, схожий контингент Витя не выдержит. А еще там иногда случается скрипка – пилит Витины и без того истончившиеся нервы. «Прага» претит Витиным глубинным фибрам души. Скрепя сердце, он избрал своей целью «Марко Поло». Италия – хорошо, наверное; пицца – отлично. Пиццу Витя ненавидит, но вряд ли Валя когда-то пробовала настоящее итальянское тесто с помидорами, сыром и колбасой. Культурный шок? Еще какой. Далее по списку: вид на Кремль – это раз; красотень – это два, еду там симпатично подают; винища – залейся, да и сомелье подсобит – это три. Да и вообще – атмосфера модная, легкая, джазик там… «Марко Поло» не казался идеальным вариантом, но Витя разумно решил, что нет предела совершенству, а к «Гастроному», честное слово, душа не лежала. И теперь очень уж Витю радует простая ехидная мысль – такого Валентинка точно не ждет. «Метрополь» – ждет. Пиццу – вряд ли. В конце концов, будет повод повторить. Так что на пороге «Марко Поло» он дождется прибытия Валентинки, без цветов – решено, до букетов еще дойдет черед, – откроет дверь черной «волги», подаст руку и сопроводит ничего не подозревающую Валентинку в мир итальянской кухни. И для этого, по-хорошему, вылетать Вите надо прямо сейчас. – Так, – вздыхает он. – Иннокентий. Иннокентий смотрит упрямо, и невольно в голову лезет отвлеченное: ну прям как Валентинка. Такими же буравчиками – вот только Вите все нутро переворачивает. А уж когда открывает рот и выпускает слово за словом поперек – непередаваемый контраст: и прибить охота, и обнять. – Иннокентий, – повторяет Витя, тряхнув головой. – Че там у тебя, а? Конгру… Метод твой примитивный, да? Сам выдумал? А еще Витя прекрасно знает, что интеллигентные интеллектуалы очень тщеславны. Ну, по Витиному опыту. – Сам, – гордо откликается Иннокентий. – Ну и отлично, – искренне радуется Витя. И глубже разбираться совершенно не собирается – часики тикают. – Тогда бабки соберешь до конца недели, и все будут довольны. Вот так вот Витя быстренько решил проблему. – Стой-стой-стой, – вклинивается Саня. – Ты спешишь куда? – Витя на него оборачивается и очень не хочет признаваться, что да, спешит. Опаздывает, если честно. Потому что про Валентинку и Витю – про кабинет, который очень удобно запирается на ключ, про объятия, в которых ее маленькая фигурка выгибается невыносимой дугой, про поцелуи, от которых перед глазами плывет, и про свидание в пресловутом «Марко Поло», – вот про это все никто не знает. Космос разве что – в общих чертах. Догадывается, по крайней мере. Хотя ничего подобного Витя не обсуждал и обсуждать не намерен – ни с кем. – Дела, – лаконично соглашается Витя. – Личные. – Личные-приличные? – ухмыляется Саня, а в своей секретности Витя начинает немного сомневаться. – Ну ладно. Беги-беги, Казанова, разберемся, – и следом – благосклонный кивок: – Валер… А затем один из Филатовских ручных бугаев расхреначивает Иннокентию нос. Нос трещит смачно, звучно, громко. Ярко. Витя отскакивает совсем не вовремя и восклицает нечто явно крепче, чем исконное «бля». А белая рубашка – которая и без того вызвала вопросительные взгляды повсеместно, ведь не ездят на разборки при полном параде, – марается красными разводами крови. Витя бессовестно опаздывает на свидание. Теперь – точно.

***

– Какой-то кошмар, – заключает Валя, разводя руками. На Ксюшином лице вопреки обыкновению очень много осмысленности – она, склонив голову набок, задумчиво рассматривает Валю с макушки до мысов новеньких туфель. Макушка Валина пока еще растрепана, непослушные волосы вьются и топорщатся, а утюжок только-только прогревается – ждет своего часа. Туфли Валю бесят. – Да вполне… симпатично, – вот такое умозаключение делает Ксюша. Кивает пару раз для верности: – Нет, знаешь, даже хорошо! Если ты только спину выпрямишь. – А что со спиной? – Кривая, – грустно поясняет она, и Валя недоверчиво зыркает в зеркало. Действительно, кривая. – Если будешь горбиться, то на тебе любое платье будет висеть, как на вешалке. Нас же как учат: подбородок выше, лопатки свела, с опорной от бедра… Неизвестно, насколько стоит следовать инструкциям работодателей Ксюши, но звучит здраво. Валя подняла подбородок и свела лопатки. – И глазами еще, Валь, глазами – вот так! И Ксюша выпучивает свои черные глазки, будто Кондратий близок. Валя все это дело внимательно наблюдает, анализирует, корректирует оценку на когнитивные способности милой Ксюши и вздыхает: – Почему нельзя просто в брюках? Или вот – в юбке, я вчера в ней ходила в конт… в офис. Не жарко, удобно, ничего… – дергает за подол несчастного платья, он не слишком короткий, но такой, на тоненького. – …ничего не задирается. – Да потому что! – Ксюша трясет руками в негодовании. – Потому что – это же событие! Событие. С Валей свидания случались. Валя бы даже попросила заметить – неоднократно. Ситуация на мехмате обстояла следующим образом: порядка девяноста процентов состава академической группы представляли молодые люди. Целых двадцать семь молодых, умных и амбициозных людей с первичными мужскими половыми признаками. И три девушки, включая Валю. При этом все двадцать семь молодых, умных и амбициозных как один шастали в перерывах между парами в Первый ГУМ, там – истфак, филфак и прочие рассадники эталонов университетской красоты. Валя ходила вместе с молодыми, умными и амбициозными, только ошивалась она на экономфаке – в том же здании. Никто не сек фишку – а Валя просекла. Когда она начала заниматься нелегальным университетским бизнесом, самым очевидным направлением стал экономфак: программа по матдисциплинам там была схожая с механико-математической, но была более поверхностной и щадящей. Экономисты должны были уметь считать деньги и без гиперболических параболоидов, а еще у экономистов были деньги, чтобы не считать их вовсе. Так Валя познакомилась с Ваней, и первое Валино свидание состоялось в экономфаковской столовке. И прошло даже неплохо. С Ваней каши не сварили и разошлись как в море корабли после того, как Валя отдала готовое исследование на тему, вроде, поведенческой экономики… А после были Пети и Димы – в нескольких экземплярах, – и даже Валентин – с последним Валя согласилась посидеть на лавке у памятника Ломоносову из интереса. Валентин оказался зубрилкой каких поискать, а еще любителем насекомых, змей и прочих расчудесных гадов, что никаких теплых чувств у Вали не вызывали. Позднее Валя призналась Валентину, что они не сходятся по ряду фундаментальных мировоззренческих вопросов. Короче говоря, Валя на свиданиях бывала, и зачастую эти свидания не повторялись. И уж точно столовки не требовали какой-то там определенной формы одежды, а лик Ломоносова не выражал осуждения в адрес Валиного экспериментально-бюджетного стиля. Но теперь – теперь у Вали были деньги не только на какую-то там, но и на вполне определенную форму одежды. Чего не было, так это понимания, на что именно эти деньги стоит потратить. Именно поэтому после обеда они с Аркашей прихватили Ксюшу из дома и обколесили столицу в поисках «того самого». Валя – не интересовалась поначалу, однако к концу всей этой свистопляски выяснила, что тратить деньги на красоту – весело. Особенно, если средства позволяют. Как-то это даже – успокаивает нервную систему. – Так а… – напоминает о себе Ксюша, и Валя промаргивается. – А с кем идешь? – С очень уважаемым человеком, – серьезно отвечает Валя и со спокойной душой перемещается к плите. Там – кофе, а на раздумья у Ксюши обычно уходит в два раза больше стандарта. Ксюша в последнее время чудит – за графиком ее Вале уже следить никак не удается, потому что Ксюша либо исчезает надолго – в последний раз на целую неделю, – либо основательно пускает корни дома, и тогда еще на лестничном пролете можно почувствовать запах жареной или запеченной картошки. При этом дома Ксюша всегда задумчива – что вгоняет Валю в ступор, – а еще меланхолична и драматична. Просто у Ксюши сейчас фаза большой и бессмертной любви – такие настроения отлично известны, вот только что-то затянулась, фаза-то. Да и глаза блестят по-странному. – А уважаемый человек, – Ксюша отвисает и тихо присаживается за стол, – случайно не с твоей… работы? Валя отхлебывает кофейку и не спешит оборачиваться – она еще не решила, стоит ли. Не оборачиваться, а обсуждать эту тему. Потому что врать Ксюше не хочется, а разговаривать откровенно… Валя не знает, есть ли что обсуждать. Точнее, она, разумеется, два плюс два сложила – между ними с Витей что-то определенно есть. Оно искрится, трепещет, подрагивает от азарта, удовольствия и восторга, вгоняет в краску, вытягивает на лицо глупую беспричинную улыбку, заставляет ускорять шаг на подходе к офису. Что-то происходит – и никакой конкретики. Но все, что происходит – Вале интересно. Любопытно даже. Она упоминала, что с ней случались свидания. Но она не уточнила, что не случалось ухаживаний. Виктор Палыч ухаживает за Валей остервенело. Сравнивать, конечно, не с чем, но «остервенело» кажется наиболее подходящим эпитетом. Отправной точкой стало благосклонное позволение отказаться от формального «Виктор Палыч» и вернуться к фамильярному «Витя» – не то чтобы Валя сильно заморачивалась на эту тему, однако Витя акценты расставил очень явно. Прояснив вопрос обращений, Витя начал появляться в Валином новом просторном кабинете ужасно часто – утренний кофе теперь приносил лично, потеснив Людочку, и оседал еще на добрые полчаса, заперев дверь на ключ и не слушая вялых Валиных отбрыкиваний. Валя же отбрыкивалась постольку поскольку – странно заботиться о том, что ей мешают работать, если работать-то мешает начальство. Начальство этот факт прекрасно осознавало и полностью было удовлетворено положением дел. Витя дарил подарки – практичные, за что получал Валину глубокую благодарность. Под ребрами эта благодарность радостно повизгивала, а вот вслух Валя ограничивалась незаинтересованным с налетом хитрецы «спасибо». А Вите это нравилось, очень нравилось – Валя видела. В первый раз он принес коллекционную ручку – «чтобы дебет с кредитом сходился с удовольствием». Затем притащил вентилятор – летняя духота пробиралась сквозь стекла и усугублялась беспощадным июньским солнцем. Кроме того, на Валином столе появилась фарфоровая чашечка с позолотой, а венцом всего стал дорогущий портсигар – Валя назвала бы его эстетически безупречным. Валя не отказывалась, потому что грех от такого отказываться, но все-таки чуточку смущалась. Однако верила, что держала лицо достойно – даже когда Витя задерживался дольше обычного и молча поглядывал из-за страниц журнала прямо в глаза, пока Валя, подсчитывая денежные потоки, поглядывала в ответ. Часто название очередного чтива разобрать было невозможно – потому что часто Витя держал журналы вверх ногами. И они целовались. Много, часто, никогда мимоходом. Поцелуи эти были ежедневными, если не ежечасными. Долгожданными и недостаточными. Витя приходил в контору – и отточенным движением запирал дверь бухгалтерского кабинета на ключ. Он увязывался следом, когда Валя приезжала с объекта или покидала Беловскую обитель после очередного разговора тет-а-тет – и запирал дверь кабинета на ключ. Он заявлялся посреди дня – и запирал дверь на ключ, – или же ловил Валю во время сборов домой – и тоже запирал... И целовал. И так целовал, что дребезжала фарфоровая чашечка на столе, что ручка скатывалась на пол, что портсигар пару раз так и остался на работе – не вспомнилось о нем. По-разному так целовал – глубоко и прикрыв веки, поверхностно и не отводя взгляда, сминая одежду или аккуратно поправляя сбившийся воротник блузки. Улыбаясь в губы или топя в серьезном, чуть замутненном взгляде. Красивый Витя, настоящий, живой и всегда теплый, он просто, видимо, решил, что будет в Валиной жизни – ведь его никто не прогоняет. Из параметрической переменной превратился в недвижимую константу, которую даже не пришлось выводить окольными путями через лютые тригонометрические выражения – она сама собой как-то получилась и никуда деваться теперь не собиралась. Валя не может сейчас объяснить, что же конкретно происходит – они не обговаривали, не разговаривали, не обсуждали и не заключали никаких соглашений. Единственное, что она может сказать с уверенностью – ее все устраивает. Стоя с чашкой кофе – совсем не фарфоровой, – на кухне своей съемной квартирки, которая может всей площадью сравниться с размером ее кабинета в конторе, глядя на обшарпанные обои за Ксюшиной спиной, на покосившийся обеденный стол и на зеркало со сколом, Валя может с уверенностью заявить, что ее полностью устраивает все, что происходит в ее жизни. Валю ее жизнь – устраивает. Ей очень хорошо. – Может и с работы, – соглашается она, пряча нос в чашке. Ксюша – качает головой: – Опасное это дело, Валька. Опасное… – а потом подскакивает с табуретки в озарении идеей: – Я буду тебе звонить! На мобильный! Каждый час… Нет! Каждые полчаса. Каждые… – Ксюша, ты – препятствие на моем пути к счастливой безбедной жизни, – укоризненно замечает Валя, и на Ксюшином лице отображается пристыженность. – Такие мужчины, конечно, манят, – кивает она и отворачивается к окну. Воздух начинает отдавать душком драматизма. – Но можно ли быть птицей в золотой клетке? Валя моргает дважды. – В каком смысле? Ксюша вздыхает – тяжко-тяжко. Валя отставляет чашку. – В прямом. Запрёт. В клетке. И будешь, – и снова черные глазки выпучены устрашающе, – сидеть как сыч. – Ну прям сыч, – скептически уточняет Валя. – Ну, или как… жар-птица. Я похожа на жар-птицу, Валь? Все эти подъезды на кривой козе одновременно настораживают и распаляют любопытство. Валя делает контрольный взвес аргументов – что ей важнее: радость Ксюши или констатация объективной реальности, – и уверенно заключает: – Очень похожа, Ксюш. Очень, – и ловит Ксюшину руку, благо на метраже их убогого жилища дотянуться – как два пальца об асфальт. – Что случилось-то? – Ничего, – вздыхает Ксюша. – Ровным счетом ничего необычного. Все как всегда. А знаешь, я не удивлена даже, хотя иногда мне кажется – ну вот же. Вот оно. А потом – ну не в этот раз, так в следующий… Я просто… Они присаживаются синхронно – прямо на пол. Валя – огорошенная внезапными откровениями, а Ксюша – тяготящаяся какими-то абсолютно нештатными, необычными и очень сильными – бесспорно, драматичными, – событиями. Валя о Ксюше-то совсем забыла – потому что голова другим забита, потому что ее собственная жизнь теперь насыщена если не яркими, то очень густыми красками. А Ксюша – вопреки всей… неостроте ума, к Вале не лезет. И последний раз про сердечные муки Валя слышала давно – непомерно давно для Ксюшиной нежной душевной организации в обстоятельствах неблагодарной работы в… сфере услуг. – Да ну это ж как выходит, – говорит Ксюша понуро, не забирая своей руки из Валиной хватки, но глядя совсем не в лицо, а в пол, словно там подстрочник бежит слева направо. – Ищешь вначале, думаешь – точно случится, со всеми же случается. А оно все никак не находится. И ты начинаешь, там, глаза красить ярко так, по-особенному… Прическу укладывать, как глянцевые модели, за маникюром следить. Видела, какой у меня маникюр? – и демонстрирует розовый, слишком светлый для своих кричащих ночей лак. Валя, честно, замечает только теперь. – Ведь почти никто на этот маникюр внимания не обращает – единицы только. Так, чтобы прям значение придать. Девочки, знаешь, иногда хвалят. Клиен… Мужчины – никогда. А ты все выбираешь цвета и думаешь: в этот раз сделаю, ну, квадратный. Может быть, повезет… Валя скользит пальцем по чуть неровной поверхности лака – маникюр у Ксюши не первоклассный, но аккуратный очень. В нем много стараний и часть Ксюшиной небольшой зарплаты. – …Потом, когда этот квадратный никак не помогает, задумываешься – а может, это со мной что-то не так? Это я какая-то не такая? Дело, может, не в юбке? Не в прическе и не в маникюре? И когда отрываешься от всего этого, вертишь головой по сторонам, понимаешь: нет, не только со мной. Да с большинством что-то не так, просто они боятся в этом признаться… ну, себе. Да и всем вокруг. Значит, и не «не так» вовсе. Ну, если вас много таких, у кого «не так». Все нормально тогда, правда? Надо просто жить и ни на что не надеяться. Иначе не живешь, а чушью маешься. Валя информацию впитывает. Но как-то ничего не понимает. – А ты не думала… работу сменить? – осторожно спрашивает она, а в ответ – страдальческий вздох. – Куда уж я теперь. Я теперь – никуда. Если это единственный выход, я готова. Да, Валя ничего не понимает. А еще она смотрит на часы – по-хорошему, ей бы вылетать. А то, с учетом того, что по плану она и так закладывала пятнадцатиминутное опоздание, Витя может подумать, что Валя о свидании этом забыла. А Валя не забыла. У Вали в руках сейчас соседка помирает белым лебедем – причина все еще не ясна, но без битых сердец явно не обошлось. – Точно нет выхода? – пытается Валя снова. Ксюшин вздох на этот раз еще более душещипателен. – Никакого выхода. Я просто хочу его видеть. И… не только видеть. Но, я ж говорю – я уже ни на что не надеюсь… – А что, надеялась? – вот теперь в ответ сверкает недовольный взгляд, и приходится пояснить: – Ну, были какие-то, так сказать, конкретные причины? Он что-то… Что-то пообещал? – Что он только ни обещал. Но! – и Ксюша резко веселеет. Напускная, веселость-то эта, губы Ксюшины нервически подрагивают, а пальчики крепче сжимают Валину ладонь. Однако: – Но у тебя все будет по-другому! Я, Валь, не самая, ну… Я не знаю математику, короче. Но не совсем пропащая ведь! Сейчас мы тебе волосы так уложим! Замуж позовет сразу, обещаю. И Валя не решается продолжить тему. Она послушно следует всем советам, отвлекает Ксюшу изо всех сил дурацкими историями, пока та с улыбкой выпрямляет чернющие завитушки утюжком. Курит с ней на пару сигаретку прямо в комнате, угощая из собственных рук, пока Ксюша борется с булавкой на декольте – чтобы «ничего не вывалилось». Вспоминает Космосовы хохмы и рассказывает в красках и лицах, вызывая Ксюшин смех – она откуда-то знает каждую юмореску, но смеется как в первый раз. Валя не смотрит на часы совершенно. Она знает точно, что бессовестно опаздывает на свидание.

***

Ебал Витя концепцию времени. Вот это вот – часы, минуты, секунды. Схожего мнения были и менты. Вите от Вали скрывать особенно нечего – под пулями они с ней уже катались, в отношении соседского алкаша никто иллюзий не питает, а на намертво вросшую в поясницу пушку ее острые пальчики уже не раз натыкались – намеренно и нет. Тем не менее, Витя посчитал, что переться в «Марко Поло» в окровавленной рубашке – моветон. У них с Валентинкой сегодня все должно быть прилично. Как у людей. Обыкновенных людей с карманами обыкновенных грязных бабок в обыкновенном итальянском ресторане с видом на Кремль. Впрочем, пицца, говорят – еда бедняков. В общем, после кровавого фонтана из носа ебучего Иннокентия у Вити вариантов особо не было – метнуться кабанчиком до квартиры было необходимо. Белая рубашка у него в гардеробе в принципе в единственном экземпляре, а потому пришлось влезть в черную. Обнаружить, что черная рубашка – мятая. Выматериться злобно, нарыть в недрах шкафа утюг и худо-бедно выгладить складки. Валентинка бы охренела знатно, на какие жертвы сегодня идет Витя, чтобы пожрать ненавистной пиццы в ее чудесной компании – Витя сам одежду не гладит, для этого есть обученные глажке люди. Химчистки еще. И вообще… Совершенно его не смущало, что все пошло не по плану – редко у Вити что-то по плану идет, и потому всегда есть план «Б», – однако знатно напрягали часы, стрелки которых неумолимо перевалили отсечку назначенного времени. Витя – опаздывал ужасно, вопиюще, и ему было бы абсолютно плевать, если бы он не знал – если бы не чувствовал собственной шкурой, поджилками и каким-то загадочным кусочком души, – что Валентинка за такой вот проеб вполне может… А что она может? Может, наверное, развернуться и уйти. И дуться потом днями – она такая, ершистая. Привередливая очень. С запросами, так сказать. И в прошлой жизни Вите от этого было даже забавно – умилительно смешно, он ведь иногда намеренно подзуживал, чтобы насмотреться на вздернутый нос и вредно поджатые губы. Но сейчас – по-другому, потому что Витя теперь жопой чует, что, ну, может упустить – шанс или Валентинку вовсе. Валя верткая, ускользающая, быстрая – она быстро перемещается в пространстве, быстро соображает, быстро принимает решения и быстро отвечает резкое «да» или «нет» и только после снисходит до объяснений. Так вот – Витя не хочет лажать очень сильно, потому что чует… ну тут уже сердцем, наверное, что обнимает Валю потому, что Вале это нравится. А когда разонравится – ничего Витя с этим сделать не сможет. Витя знает такие ее грани, высмотрел в мелочах. Наблюдал, как придирчиво она рассматривает каждый его презент – а ведь поначалу Витя особо не думал, просто делал. Жарко – вентилятор. Сгрызла ручку – новую сразу, такую, что не сгрызть, а то жаба задушит. А потом понял – Валя к этому всему больно пристально присматривается. И тогда чашечку он ей оформил из китайского фарфора – не хухры-мухры, – а портсигар вымутил ужасно кривыми дорожками. Коллекционный, портсигар-то. И суждено сегодня Вите поседеть. В идеально выглаженной черной рубашке он втопил сильно выше разрешенной скорости – и прямиком в лапы погон. И омерзительно долго защитники правил дорожного движения играли в идейность – читали документики, из машины попросили, багажник посмотрели… А у Вити в черепушке две мысли: хорош он был бы в окровавленной Иннокентием рубашке, а также что Валя уже, скорее всего, укатила в закат. Заебался. Откупился. И разогнался снова. Интересно, будет ли Валентинка плакать, если Витя въебется куда-нибудь на своей «бэхе» на пути к славному «Марко Поло»? Вите хочется верить, что будет, но одновременно очень не хочется, чтобы Валя когда-нибудь плакала. А такое не исключено. Всякое случиться может – и хорошо, если с Витей, однако же, если Валя продолжит безрассудно вертеть хвостом, как в прошедшие недели, произойти может все что угодно. К ней действительно стали приходить в кабинет – Носов, конечно, засечен не был, зато был засечен лощеный банчок. Витя и фамилию помнит – Банкиров. Ну, сложно не запомнить. И хрен бы с ним с Банкировым – так еще и Турок нарисовался. Последний выглядел менее люксово, но более воодушевленно – глазки-то горели, когда он взбегал по ступеням «Курс-Инвеста» мимо курящего на крыльце Вити. Турок Витю в лицо не знает – но Витя Турка запомнил. Он этого Турка и пробил. И радостно зафиксировал, что тот женат. Да и с Турком-то – хрен с ним, не о нем сейчас речь. Важнее, что Валя продолжала что-то вымучивать. Встречалась, разговаривала, жала руки у порога своей вотчины. У всех на виду, конечно, не прячась и не изворачиваясь, отвечая на вопросы Белова честно и подробно. И Вите тоже отвечала. И смотрела так – хитро-хитро. Казалось, такими взглядами она Витю наизнанку выворачивает. И еще казалось, что, на самом деле, Витя о ней очень многого не знает. А также казалось, что Валя лезет совсем не в свое дело. Совсем не туда, куда нужно лезть таким вот порядочным – или не очень, – институткам. Не ее поляна, не ее дела – не доросла, если ей вообще следует до такого расти. И все-таки Витя и правда о ней не знает многого. А знает – до обидного мало. Впрочем, как и Валя о нем. Но они ведь именно поэтому и уговорились о встрече? Подъезжая к «Балчугу», Витя внимательно сканирует местность – и, к собственному удивлению, не видит ни черной «волги», ни Аркаши, ни Валентинки, а также ни единого намека на них. Раздраженная досада подбирается к грудной клетке и заворачивается тугим узлом. Первый порыв – крутануть баранку и рвануть в Беляево, на перехват, типа. Второй порыв – позвонить Аркаше. Пораскинув мозгами, Витя небрежно паркуется – и цапает с переднего пассажирского мобилу. Кнопки выбивает, слушает короткий гудок и достаточно быстро получает ответ: – Подъезжаем. И в Аркашином всегда спокойном и размеренном голосе впервые слышится подъебистость. А Витя – ухмыляется. Ухмылка эта – победная, и в ней смешалось столько всего, что одной причины не назвать. Успел все-таки – радостно. Валя тоже опоздала – ехидно. Все пока что идет по плану – а здесь уже речь о Витином самолюбии. «Волга» тормозит тогда, когда Витя успел принять наиболее непринужденный вид – опереться на капот, подкурить сигаретку и засунуть руку в карман. Взгляд еще такой нацепил – снисходительно-терпеливый, а ухмылку так и не стер. И когда из автомобиля вылезает Аркаша, который выглядит как постоянство в абсолюте с неизменным выражением лица и в кожаной куртке невзирая на жару, внезапно все становится ясно и понятно – Витя так и не раздал указаний заранее, но жеста достаточно, чтобы тот понятливо отдалился, уступая пространство для маневра. Букета у Вити так и нет – еще б он за букетом поперся, точно бы все пошло под откос, – но и без него нормально. Дверь он распахивает уверенно и протягивает ладонь – Витя бы сказал, что вышло весьма галантно. – Мадам, – улыбается он, сжимая в правой руке Валины пальчики, а в левой – тлеющую сигарету. – Извольте вылезать. – Изволю, – пыхтит Валя – и чрезмерно аккуратно выставляет каблучок на асфальт. Валя сегодня такая, что Вите хочется улыбаться во всю ширь – он этого не стесняется и не скрывает. Валя, конечно, красивая – платьице у нее симпатичное очень, легкое, чтобы не упариться в московской парниковой духоте, коленки совсем не закрывает – бледные и с розовыми чашечками, – а на плечиках лежит узорчатой вышивкой. Темные очки зачесали прямые – к сожалению, – волосы назад, а в ушах поблескивают те самые огроменные вычурные серьги, которые Витя в свое время конфисковал перед визитом в «Садко». Мысль, что надо бы Вале оформить что-то… более удобоваримое вместо этих ужасных кусков металла, проносится в мозгах и закрепляется накрепко – он не забудет. – Опоздали, Валентин Львовна, – и Витя приобнимает ее за талию, а в ответ, как, впрочем, и ожидал, получает тычок в бок: – Не опоздала, а задержалась! – а через пару шагов добавляет мстительно: – Ты сам опоздал. А Витя и не спорит. А еще Валя, собранная до смешного, поглядывает искоса, присматривается и выжидает. Витя к ней в голову залезть никак не может, но доверяется чуйке снова и зыркает многозначительно на Аркашу – он статуей застыл чуть поодаль, бдит, сука, внимательно, и не то чтобы Витя прям уж сильно смущается целоваться под надзором каменнолицего Аркаши, но можно бы и каплю приватности. На зырк Аркаша не реагирует. Витя пытается снова – безрезультатно. – А он у тебя всегда такой? – интересуется Витя у Вали, но та только машет ладошкой и укоризненно глядит на Аркашу: – Ну пошутили и хватит, а? – как ни странно, слова эффект возымели, а Валя возвращается вниманием к Вите и поясняет: – Он сегодня шабутной какой-то. Моя соседка попросила не спускать с меня глаз – вот, не спускает. Витя ничего не отвечает – он просто Валю наконец целует. Мягко как может, долго, прикрыв веки и ведя ладонями с выпирающих косточек лопаток ниже, вдоль позвоночника, к талии. Руки ложатся на бока, и до того Валя худенькая, что можно пальцами сжать, замкнуть кольцо и, при желании, сдавить до хруста и последнего выдоха. Но у Вити нет такого желания, он же не малахольный – Вите просто нравится вот так держать Валентинку и знать, что он никогда в жизни, ну… не обидит. Да ее обидишь, конечно – бошки пооткусывает. По крайней мере, с таким видом Валя клацает своими каблучками прямиком к дверям «Балчуга» – надежно опираясь на Витин локоть, для баланса.

***

На «Савой» антуражик совсем не похож. Хотя и тут достаточно светло – светлые стены, светлый потолок, пол тоже светлый. И мебель – ольха? Ясень? Ну не береза явно. О местной флоре можно сказать еще – в кадках стоят оливковые деревья, и Валя сначала не верит, потому что, собственно, никаких оливок не видать, но больно рьяно не спорит – может, взаправду оливковые, деревья-то… По правую руку, в окнах – Кремль, самый настоящий, а по левую руку – повар! Валя не шутит, не надо, пожалуйста, глупо хихикать – повар готовит еду в зале. Ну уж не прям «в зале», не посреди помещения, но весь процесс виден достаточно хорошо, а Витя назвал это представление «открытой кухней». Интересно. Здесь не шумно, но не ощущается вакуума – легкая рваная фортепианная мелодия сглаживает лязг столовых приборов, но подчеркивает проскальзывающую временами иностранную речь; чувства приватности нет от слова совсем, есть только ощущение причастности к чему-то большому, цельному, но закрытому от чужих глаз. Как… Валя же смотрела фильмы про Шерлока Холмса и помнит, что брат его – Майкрофт который, – любил заседать в каком-то там клубе, где бывают только избранные богатеи; в клуб – просто так не попасть, но, пробравшись туда, можно было стать частью… общества. Валя частью общества быть хочет. Хорошего общества, при деньгах, связях и возможностях. Человеком с большой буквы «Ч». Витя же – тот, что с большой буквы «В», – сосредоточенно рассматривает меню, откинувшись на спинку стула с мягкой кожаной вставкой. То, что он сидит напротив, Валю, в целом, устраивает, но лучше бы сидел поближе – ей есть что сказать, и это все определенно не для ушей… ну, Общества. С большой буквы «О». – Клюко? – задумчиво перечисляет он. – А, ну или можно сразу кьянти зарядить, я пробовал здесь, нормуль. Или ты по белому? – поднимает глаза, а следом и брови – Валя в ответ хлопает ресницами и соблюдает наиболее непринужденный вид. – Шаблишечку? – А я не пью. – Вообще не пьешь? – не верит Витя. – Вообще не пью. – Кошмар. Но Витя-то пьет, поэтому суммарно за три минуты отдается заказ и приносится бутылка шампанского. Валя – на всякий случай находит ценник в меню. И остается удовлетворена размахом. – А я буду капучино, – очень довольно заявляет она, когда отыскивает подходящую позицию. Да, всего шесть долларов, а не пятьдесят, сколько стоит то самое кьянти – но мерить-то нужно в относительных категориях! Шесть долларов за кофе – где такое еще найти? – Это кофе с молоком, – решает внести ясность Витя. – Это капучино, – не соглашается Валя. – Там так написано. Капучино ей предоставляют достаточно быстро – Витя наблюдает за перемещением чашки с подноса на скатерть со всем скепсисом во взгляде, но в глазах его все равно пляшут задорные чертята. Может быть, дело в пузырящемся бокале шампанского, по стеклу которого размеренно позвякивает неизменный перстень, а может… Но Валя шибко глубоко об этом не думает – она вертит головой, всматривается в лица, прислушивается к голосам и даже старается запомнить редкие заморские слова. То и дело отвлекается на крутящего в воздухе тесто повара, а порой – цепляется за кремлевские башни. Валя впитывает каждую деталь, хотя совсем не боится забыть – просто в следующий раз она будет сравнивать, как с эталоном. Сейчас-то ей все очень сильно нравится. – Там мужик, – спустя несколько минут молчаливых озираний она все же перегибается через стол, наваливаясь на него грудью – так, чтобы голос добрался только до Витиных ушей. – Он, в общем… Помнишь Банкирова? У него есть товарищ, он – этот… Ну ты точно знаешь же! Березуцкий? – осмысленности на Витином лице с гулькин хрен. – Березовкин?.. Безруков? Бере… Но в ответ Витя только спрашивает: «Сырную или с морепродуктами?» – а когда Валя кривится и заявляет, мол, не будет она пиццу есть, не любит она, пиццу-то, Витя как-то излишне радостно меняет курс: «Лосося бушь?» – и широко улыбается. Валя – тыкает пальцем в филе миньон, пересчитывая на ходу цену в эквиваленте – чуть удивляется и пересчитывает снова. – Салат заказать? – Заказать, – с готовностью соглашается Валя. – С креветками давай, – а затем чуть расстроенно вздыхает – Вите на этого «Бере…», похоже, начхать. Официант, всегда держащийся в отдалении полутора метров от стола, выглядит, на Валин субъективный взгляд, покруче многих посетителей – разодет во фрак, тонкий галстук и лакированные туфли. Ну прям по-европейски. Весь и целиком он похож на какого-то обаятельного призрака из очень капиталистического кинофильма – еще и бледный подстать. – Салат, который с креветками… – начинает Витя. – И еще одно… Один… Один капучино, – встревает Валя. Она не может и не хочет просто молча быть. Она, между прочим, желает о себе заявить – вот же, сидит тоже в этом замечательном ресторане, не смотрит на цены – а точнее, не обращает на них внимания, – и выбирает что-то, отличное от жареной картошки. Не в обиду жареной картошке, конечно. Однако официант учтиво склоняет голову, и Валя чувствует – за дуру ее считает. Она хмурится до складочки меж бровей, и возникает снова: – Нет, знаете, лучше сок. Из апельсинов. – И сок. Из апельсинов, – кивает Витя и обращается к Вале: – Сыр любишь? – и снова к официанту: – Сырную тарелку еще. И… че там? А, филе миньон. Валя косится на соседний столик. Размышляет пару секунд и машет ладошкой: – Не надо миньон, давайте лосося. Официант, поджав губы, размашисто черкает в своем кожаном блокнотике и записывает позицию заново. Официант Вале не нравится. – А запишите и то, и другое, – невозмутимо заключает Витя. – А то мы еще десять раз передумаем, похоже. На колкость Валя намечает улыбку в уголках губ, а ехидное «мы» очень греет сердце. И все бы хорошо, вот только официант, который нравится Вале все меньше и меньше, едва заметно вздыхает, прикрывая блокнот, и обращается к Вите с подчеркнутой учтивостью: – Сеньор, возможно, раз уж… – быстрым оценивающим взглядом пробегается по Валиным голым пальцам, – …сеньорита не может определиться, вам стоит заказать для нее дегустационное меню? Смысл до Вали добирается не сразу. А когда добирается – руки цепляются в замок, а осанка распрямляется до боли в спине. Щеки – горячеют, и требуется немного времени, чтобы унять пульс, который точно отдался бы в голосе – а ведь Валя уже голос подать решила, – однако Витя опережает. Витя – опережает. Он убирает локти со столешницы – оставляет только правое запястье на скатерти, – и снова отваливается на спинку стула. В руке его – столовый нож, поблескивает в свете изящных люстр на потолке. А в глазах – такой штиль, от которого, если бы Валя знала Витю… хуже, жуть взяла бы. Официант Витю, очевидно, знает не очень хорошо. Но смену настроения ощущает – сложно игнорировать, как спокойный взгляд медленно переползает от официантового лба к выбритому подбородку и обратно, а после – задерживается где-то на переносице. Валя тоже следит, не отрываясь. – Я, может, оглох, конечно, но сеньорита, – выделяет Витя, растягивая слова на языке, а губы – в улыбке, – вроде выбрала филе миньон. И сок. Из апельсинов. А еще лосося и капучино. И… – пощелкал пальцами, и Валя быстренько подсказывает: – Салат. С креветками. – Салат, да. Ты ж записывал, дядь. Или так, видимость создал? И совершенно Валя не собирается встревать. Валя – наблюдает, если честно, с любопытством и абсолютно этого не скрывает. – Прошу прощения, – склоняет голову официант – и ни капельки ему не жаль. – Мой долг – оказывать посильную помощь нашим уважаемым гостям. Витя не отвечает сразу – только моргнув пару раз в тишине своими спокойными глазами. Нож он все-таки откладывает, и у Вали становится на один объект внимания меньше. Ловить детали мимики от этого легче не становится, потому что нет никакой мимики – Витя невозмутим. Весьма. – Да, это похоже на правду, – одобряет он наконец. А радужки вокруг сузившихся в электрическом свете зрачков светлые-светлые, почти прозрачные. И следом – он спрашивает без тени улыбки: – А херли ты тогда сеньориту в неловкое положение ставишь? Сеньорита – Валя то бишь, – переключается на официанта – и едва заметно жмет плечиком: действительно, херли? Официант – снова кланяется, чуть глубже на этот раз, и добавляет мягче, заискивающе даже: – Уверяю вас, не имел никакого… умысла. Исключительно из стремления к комфорту вашей… спутницы. – Угу. Спутница явно оценила. Оценила, Валь? – Валя неопределенно кривится – она не придумала, как реагировать. – Ты, дядь, главное, расслабься… как звать-то? – в ответ звучит что-то скомканно-блеющее, и Валя ну прям в восторге от всего происходящего. А Витя – устало вздыхает: – Ясно, Савелий. Час от часу не легче. Короче, Савелий, расслабься, говорю. План такой: ты работай по своей инструкции и без самодеятельности, а мы потом еще и счет оплатим. А потом думает немного все-таки решает добавить: – А то бошку снесу. И улыбается снова. Приветливо довольно, шутливо даже – на Валин вкус. Это как если бы волк показал зубы, просто чтобы напомнить, что они у него есть. Обретя имя, Савелий-официант сдержанно сглатывает и отступает назад – едва-едва, злополучные полтора метра все еще соблюдаются по всем законам дорогих ресторанов. Извиняется один раз, а потом еще дважды. Блокнот свой кожаный – сжимает крепко. Сомелье – отгоняет от стола, сам хватается за откупоренное кьянти и не роняет ни единой капли с охлажденной бутылки. Звучит сбивчивое «позвольте мне» и «за счет заведения», на что Витя равнодушно отзывается: – Разлей-разлей. Только сеньорите сок принеси. И разливай сколько угодно. – Разумеется. А когда официант ретируется незаметно, словно растворяется в воздухе, Витя Вале подмигивает, за пальчик цепляет и дергает несильно, чтобы внимание привлечь: – Вот и зашевелился. Видишь, как они, если по-хорошему… И она в ответ глупо хихикает. Вале же все нравится – до безумия. Иррационально, вопреки здравому смыслу и каким-то правилам, которым учат еще в детстве. Любопытный азарт плещется в груди, а удовлетворение заворачивается спиралью в животе, когда блюда мечутся на стол в какие-то, по ощущениям, рекордные сроки. А Савелий-официант, когда мелькает в поле зрения, провожается мстительными взглядиками и победной полуухмылкой. Вале очень нравится все. И Витя – он ей тоже очень нравится. Нравится, как он без смены настроения, словно не придав значения и не заострив внимания, валтузит в бокале красное вино под шутки-прибаутки. Как осведомляется, «вкусён ли сок из апельсинов», как снисходительно выслушивает, что, мол, а можно было бы и покислее, ну что это за апельсины такие – сладкие слишком. Нравится то, как он держит ситуацию – а может, то, как Витя держит в ситуации Валю. Как будто в этом вычурном заведении с призрачными официантами и бледными люстрами она – центр. И еще, конечно, Валя делает вид, что не замечает, как официант Савелий избегает смотреть ей в глаза. А Витя делает вид, что не замечает, как она довольна.

***

Валя пошла вразнос. Витя и помыслить не мог, что в Вале сидит столько… как это назвать-то? Столько вопиющей расточительности. Капризного транжирства. Неограниченного потребления благ капитализма. Валя заказывает тирамису – попробовать, а потом еще яблочный штрудель – тоже попробовать. Она поглощает ровно по половине лосося и филе миньона, чередуя и одновременно, непринужденно оглядываясь по сторонам. Она просит еще один сок, теперь уже из граната, но отпивает всего пару глотков – морщится, не понравился. Валя – светится. Витя же миролюбиво поедает свое мясо, которое было записано в меню под непроизносимым названием и суть которого Савелий очень охотно описал во всех красках, хотя Витя до конца концепцию не всек. Вите вообще последнее время прет на долбоебов с долбоебическими именами. Но он ничего, держится достойно и винишко поцеживает, хотя без особого удовольствия, потому что винишко ему ну так, не особо – он бы с радостью давился «Мартелем», но тут Валентинка-трезвенница, а интуитивно Вите ощущается, что после такого насыщенного дня он вполне может уклюкаться и не заметить. А Валентинка все еще трезвенница. Это ей не мешает приложиться к Витиному бокалу – состроить одобрительную рожицу, хотя и так видно, что вино Валю не впечатлило. Зато сок – очень даже. И тирамису. И капучино. А все время после Витя то и дело цепляется взглядом за след от губ на прозрачном стекле. Валя даже пытается в светскую беседу. Она начинает вполне бодро – спрашивает, как поживает Иннокентий, а Витя бы и рад рассказать, как у Иннокентия дела, только он ни слухом, ни духом, чем закончилась эпопея. О Жорике он говорить отказывается – съезжает с темы, потому что с Жориком есть ряд серьезных недопониманий – в узде его удержать удается с грехом пополам, потому что давеча тот умудрился ускользнуть из-под надзора и пересечься с ворьем. Чем кончилось – тоже неясно, но Валера в тот день бродил еще более унылым. Валя пытается рассказать про Банкирова, напоминает про загадочного «Бере..», заранее вспоминает о предстоящей отчетности – до нее еще есть время, но Валя отчего-то решает пробежаться по расходным статьям, и Витя прям-таки чувствует себя запеченным яблоком – потому что морщится от всех этих тем сильно-сильно. О работе говорить здесь и сейчас ему претит, хотя на периферии сознания кажется, что это – одна из самых крепких нитей, что связывают Витю и Валю. И Витю такая ситуевина совсем не устраивает. – Да заканчивай, – закатывает он глаза, когда Валя самозабвенно переводит тему со статей доходов на статьи расходов. – Сидим же, ну. – Сидим, – соглашается Валя. – Просто я давно хотела обсудить, а мы с тобой никак… не можем найти время. Это правда. Что парадоксально, на работе о работе они не говорят. На работе они целуются. – Ты лучше вот что мне скажи, – ловко перехватывает инициативу Витя. – С квартирой у тебя – что? – А что с квартирой? – В том-то и дело, что, похоже, ничего, – логично заключает он. – Ты хотела же. Съехать. Валя призадумывается, вертя почти полный стакан с гранатовым соком вокруг своей оси. Ресницы у нее длинные, пышные, черные, выгнутые кончиком вверх, и Вите не хочется разбираться, естественное ли это дело, или же Валя волосы выпрямляет, а реснички – закручивает. Ему просто очень нравятся, реснички-то. – Понимаешь, – как школьнику принимается объяснять Валя. – Очень сложно куда-то съезжать, если некуда. А денег у меня… нет. Ну, все еще. Точнее… – вздыхает, но не грустно, а раздраженно скорее, словно не нравится, что нужно раскладывать по полочкам. – Точнее, я могу что-то вымутить – там и Банкиров что-то такое говорил, и Анечка его – тоже, но просто… Не хочется, знаешь, полумеров. Хочется – чтобы прям, не знаю… На Арбате! – Понимаю, – очень честно говорит Витя. Чего он не говорит – так то, что и сам бы на Арбате хотел жить, только Витя, который в месяц бабок рубит в разы больше, чем Валентинка, квартиру на Арбате все еще мог бы купить со скрипом. Во-первых, хер найдешь, нет там вакантных хат, а во-вторых, если и есть – то каждая как чугунный мост. Как десять чугунных мостов. – Давай мы поможем. – Не надо, – мотает головой Валя. – Не хочу. Я на свою зарплату – смогу. – Витя в этом сильно сомневается – и это, видимо, заметно, так что Валя ставит локотки на стол, укладывает подбородок на костяшки и растягивается в чеширской улыбке: – Мне бы только зарплату побольше. Я и съеду скорее. – Ага. Ну яйца-то не выкручивай, – укоризненно говорит Витя, но должного эффекта его интонации не производят. В гляделки они играют недолго, а у Вити очень хорошее настроение и широкая душа, поэтому: – Посмотрим. – Посмотрим, – кокетничает Валя, а потом добавляет серьезнее, дергая за ткань своего платьица: – Я же не только на вот это все трачусь. Еще соседка – я ей помогаю иногда. И еду мы теперь получше покупаем. И маме с папой отправляю. Мне, знаешь, все сложнее придумывать отговорки – говорю, гранты всякие получаю на развитие отечественной науки. Они и верят. Но врать им… – Противно, да? – кивает он. – Противно. И разговор съезжает в совсем другое русло. О семье, о родителях – о Валином папе, который профессор математики, гроссмейстер который, который вместо симпозиумов проводит будни в школе, учит здоровенных старшеклассников считать, а потом ходит по темным подворотням и оглядывается, потому что папа у Вали мужик справедливый, а старшеклассники у него свободолюбивые и иногда – жестокие. О Валиной маме, которая вовсе без высшего образования, но влюбилась в умного папу, а папа влюбился в нее – не такую умную, но красивую и мастерицу всевозможных вариаций борщей. Мама у Вали – продавщица, а сердце у нее слабое, зато она смешно шутит и иногда может приложить крепким словцом, когда математики слишком уж задирают нос. Мама у Вали – пробивная женщина, практичная, а также умеет работать локтями и в толкучке. О Витиных родителях говорили тоже – не слишком подробно, потому что как-то Витя стушевался слегонца. Но рассказал – про батино армейское прошлое, про мамину любовь к вязанию, про то, как в детстве ездили на море, а в отрочестве – рыбачили. Жизнь Вити до всей этой канители не отличалась пестротой красок, но Валя отчего-то слушала внимательно, вопросы задавала и очень удивлялась размерам сома, который однажды Вите с батьком удалось выловить в пригородной речке-вонючке. О чепухе, короче, говорили. О всякой разной чепухе – об университетской жизни под Витины колкости, о взятии штурмом дачи Царевых под Валины многозначительные недовольные вздохи, о том, какие смешные у Космоса остроносые туфли, какой дурацкий у Валеры допотопный свитер, какая модная у Аркаши бессменная кожанка. О Петербурге – Валя хотела бы побывать; о египтянах – Витя не понимает, как они построили свои пирамиды; об осени – она непременно будет теплой, ведь сейчас, в начале лета, никак нельзя поверить, что через пару месяцев начнутся дожди. Они выходят из ресторана после заката – уличные фонари отбрасывают теплый свет на асфальт, на Витину «бэху» и Аркашину «волгу». На Аркашу – тоже отбрасывают. Аркаша бдит темной статуей, словно и не уезжал. А может, действительно не уезжал – Витя не удивится, если так. Но сейчас железная Аркашина воля Витю не очень радует – он не хочет уходить. Расходиться не хочет. Выпускать Валину кисть из сгиба собственного локтя – тоже. Он бы с Валей хоть сейчас в этот ее Питер. Он бы ее – на море. В Европы всякие тоже можно – Витя там не был еще ни разу, но ему рассказывали, что европейцы совсем другие, но очень похожие, а когда Витя ничего не понял – сказали, что не поймет, пока не увидит. Витя обязательно увидит – только теперь ему хотелось бы сделать это не в одиночестве. – А мы, – звучит по правое плечо неуверенно и вопросительно, и Витя знает и разделяет – непривычно, звучит-то, – часто сюда будем ходить? Витя закуривает. – А тебе хочется? Валя задумывается. Приходит к выводу быстро: – Да. Но и в другие места – тоже. – Это-то обязательно. Ну, – жмет плечами Витя. – Савелия уволим – и хоть каждый день, – а потом косится на затихшую Валентинку и подначивает: – Что, Валь, увольняем Савелия? – Увольняем, – решительно соглашается она. Но Витя-то чувствует, все Витя видит. И продолжает поэтому: – Уволим бедного Савелия, будет он влачить жалкое существование без чаевых и чищеных туфель, – Валя на это крепче сжимает его предплечье, сквозь ткань рубашки ее короткие ногти грозятся оставить пару-тройку синяков. – Тогда не надо увольнять. – Тогда не будем. Они медленно бредут к Аркашиному экипажу, а Витя, вот честно, всем существом туда не хочет. Но Валя притормаживает первая, встает напротив и распахивает большие глазюки требовательно: – Хотя он заслужил. – Определенно, – ухмыляется Витя. – Уволим. – Значит, уволим. – Витя! – взвивается она – а упомянутый Витя в диком восторге. – А если я… Если я скажу уволить, а потом нанять обратно. А потом, – и набирает полную грудь воздуха: – А потом – снова уволить?.. Витя щурится, вознося глаза к желтому ореолу света вокруг фонаря – да, такие выкрутасы внятно оформить будет сложнее, но, право дело, Валя мыслит скромными масштабами. Мысль тянет за собой другую, какую-то более безумную, ребяческую и чуть-чуть тщеславную – Вите бы хотелось, чтобы Валя мыслила широкомасштабно. А пока она просто – не понимает. Но нестрашно. Он ей покажет. – Любой каприз, – ухмыляется он. – За поцелуйчик. До Аркаши они так и не доходят – где-то на полпути останавливаются. Валины настроения сменяются каруселью, так что Витя едва успевает уследить – вот она удивлена, вот она что-то задумала, вот сверкает из-под изогнутых ресниц оценивающим взглядом. Никакой задорной веселости не остается – улыбка с лица сползает, и Витя смотрит в ответ точно так же, серьезно, с абсолютно пустой головой, а статичный свет от уличного фонаря, недвижимый Аркаша и на удивление безлюдная набережная притормаживают время. – Я тебя и так поцелую, – говорит Валя. Но, кстати, не целует – она смотрит выжидающе. От Вити определенно чего-то ждут. – Да, в целом, не обязательно, – брякает он, а потом анализирует и спешит исправиться: – В смысле… Я к тому, что все на добровольных началах. Это не шантаж, Валентин. – А что тогда? Валя не ведется на разносолы, не ведется на укрощение официанта Савелия, не ведется на фарфоровые чашки, дорогие ручки и коллекционные портсигары. Вале это все очень нравится, радует самолюбие, поддерживает бодрость духа и, может быть, даже вызывает искреннюю благодарность. Но Валиной зарплаты хватит, чтобы купить это все самостоятельно. И даже если Витя ей эту зарплату не повысит – Валя все равно поселится на Арбате, всем смертям назло. Валю купить можно. Кого угодно можно купить. Просто цена разная и не всегда в долларах. Витя все эти подтексты читает как открытую книгу. С одной стороны, конечно, радует, что Валентинка себя позволяет читать, а с другой стороны, совсем не радует, что надо объяснять. Что вообще что-то надо объяснять. Витя эти разговоры не любит. Остального – недостаточно? – Ну детский сад-то не включай. Ты мне нравишься – я вроде ясно дал это понять, – он склоняет голову набок. – А я хочу нравиться тебе. Валя наклон головы зеркалит – глаз не отводит, не смущается и снова Витю насквозь буравит своей мутной зеленью. – То есть это все-таки не потому, что тебе просто хочется меня радовать? Ну, по доброте душевной. – Так это само собой, Валентин, – криво усмехается Витя. – Но если тебе больше нравится, когда о тебя вытирают ноги, то ты только скажи на берегу, ладушки? А то мы ж тогда каши не сварим. Я так не умею. И Витя тонет, тонет в зеленой зелени, ловит, как медленно смыкаются закрученные реснички. – Нет уж. Меня все устраивает. И Валентинка дергает бровкой, а у уголков глаз собираются мелкие складочки веселых морщинок, реснички трепещут дважды, в такт выстукивающего под ребрами ритма. Ритм этот снова диктует вальс, и, вначале ровный и медленный, он разгоняется до стремительного венского без причины, просто так. И Витя хмыкает довольно, поддается этому ритму – он как не копался в тайне его происхождения, так и сейчас ни капли не заморачивается, – и все-таки Валю целует – мелко, отрывисто, игриво и в самые губы. Валя – смеется звонко и красиво, а краем глаза Витя замечает, как Аркаша тактично отворачивается, не меняя, впрочем, остальной позы, и Витя вроде бы благодарен, а вроде ему абсолютно по барабану – пусть смотрит и видит. Все в том же ритме и в странном порыве к ебанце – день сегодня такой, чудаческий, – Витя Валентинку подхватывает на руки и сквозь поцелуи бормочет что-то вроде: «А вот так я умею», – и несет прочь от «волги». Валя спрашивает: «Куда?» – а Витя отвечает: «А не знаю», – и в окне заднего вида удаляется «Балчуг», остается позади «Марко Поло» со своими тирамису, капучинами и прочей пафосной лабудой. Они поедут без маршрута и плана, они врубят Валин ненаглядный «Депеш Мод», потому что Витя, несмотря ни на что, все же умудрился подготовиться на все случаи жизни. Они помчат по набережным Москвы, они доедут до окраины, они будут гнать по пустому шоссе за город, а Валя все будет вредничать: «Да как-то медленно!» – а Витя будет качать головой и выжимать педаль в пол, периферическим зрением ловя треплющиеся на ветру из открытого окна Валины вороные волосы. Они вернутся в славное Беляево уже с рассветом, ведь летние ночи такие короткие, и сонная Валентинка будет целовать Витю в щеку, ведь он все равно добыл пресловутый букет с гонцом, пока официант Савелий метал на стол всевозможный ресторанный ассортимент. Витя – очень захочет подняться вместе на этаж, но Валентинка буйные порывы обрубит на корню: «Нечего, Виктор Палыч, задумайтесь о порядочности!» – а потом добавит, что у нее все-таки соседка дома. Вот съедет когда – и… Валентинка скроется из виду не сразу, только после крепких объятий, после тихих выдохов от беспорядочных прикосновений, после пары очередных взмахов ресниц. И Витя тоже уедет не сразу, даже когда за Валей закроется дверь подъезда. Витя будет ждать, пока к дому подъедет Аркаша. Потому что, крутя руль, храня невозмутимость, широкую улыбку и Валину ладошку в своей собственной, он внимательно следил через задние зеркала за светом фар незнакомого автомобиля. Он смог сбросить хвост только за городом.