Золотое сечение

В кризисные годы доля сокрытия дохода заметно превышает показатели в периоды стабильности. Хотя и невозможно выделить единый тренд в отраслевой структуре сокрытия доходов населением, определенная закономерность все же прослеживается. Скрывать доходы больше склонны работники тех отраслей, которые сильнее были подвержены нестабильности экономической конъюнктуры и чье финансовое положение ощутимо пострадало в кризисные периоды. Те сектора, что теснее прочих связаны с внешними поставками, как импортом, так и экспортом, реагируют на кризисные потрясения большей долей сокрытого дохода.

***

Июль подступает незаметно, и хотя Витя не может с точностью назвать отличительные его черты, но ощущение, что лето утекает сквозь пальцы, сменяясь месяцем за месяцем, давит на виски. Давит и погода – духота долго терпела, но разверзлась ливнями, иногда затяжными, но чаще рваными и непредсказуемыми. Дождь прибивает пыль к асфальту и отражается шорохом от стен кабинета Белова. Влажно – одежда будто отсырела, волосы не держатся в зачесе и слипаются уродскими прядями. Липко и на душе. Пепельница переполнена, от окурков тянется тонкая струйка дыма, и Витя предпочитает следить за ней, а не за вертящейся между Беловскими пальцами ручкой. Пасмурно на грани поздневечерней темноты, хотя стрелка часов едва перевалила за полуденную отметку, и настольная лампа дает желтый свет с глубокими черными тенями, большими и карикатурными. Очень тихо, непривычно – говорить-то особо нечего. Витя согнулся на стуле у окна, уставив локти на колени и уткнув губы в замок пальцев; взгляд блуждает от стола к мысам обуви и обратно, сердце стучит гулко и тяжело, а ноги околели, хотя совсем не холодно. Когда Витя вписывался во всю эту катавасию, он не особо размышлял, просто делал, как чувствует. Все казалось простым, но многообещающим. Проблемы, естественно, бывали, они решались по мере поступления, но не было страха, что с ним, с Витей Пчелкиным, случится что-то хреновое. Не было какого-то конкретного горизонта, не было четкого плана, была слепая вера в то, что, если нырнуть в омут с головой, не оглядываясь и не дрейфя, течение вынесет в большое море – реки ведь всегда впадают в моря. А дальше – дальше океан. А океан слишком большой, чтобы трястись по мелочам. Витя жил мыслью об океане – и не трясся по мелочам заранее. Но, конечно, цирк уродов на даче Царевых знатно растормошил, недвусмысленно намекнув, что пиздец приходит неожиданно. Приходит к тем, к кому, на самом деле, не должен бы приходить. Что это? Рикошет? Сопутствующий ущерб? Неизбежное зло? Позднее, когда удалось завернуться в пальто, повесить на шею цепочку подороже, а на запястье – ролексы, когда мозги остыли, а горизонт впереди стал четче, когда выросли ставки, вырос и сопутствующий ущерб. Люди гибли всегда, случайно или намеренно, от чужих рук или от его, Витиных, собственных – те, кто встал посреди дороги, а еще должники, стукачи, крысы. Гибли и невиновные. Сердоболия в Вите не так уж и много, если грызть себя за каждую попавшую под раздачу душу, можно натурально свихнуться. Кажется иногда даже, что ему абсолютно плевать – если не ты, то тебя. А может, и правда плевать – помимо сердоболия Вите не присущ и глубинный самоанализ. Но они не звери. Они же по справедливости всегда. Они просто так – не укладывают. Жорик рано или поздно закончил бы так, как закончил. Странно, что только сейчас – Саня вначале держал его ради сакральных бухгалтерских схем, потом – ради благополучного ввода в систему Валентинки, затем – чтобы не отдавать ворам, которые – не было никаких сомнений, – выдавили бы из любимого счетовода все соки вместе с цифрами «Курс-Инвеста». Жорик, как ни крути, был нужен живьем – он был и какой-то гарантией, которую в случае чего можно предоставить ментам, и предметом торга, на котором могли бы сойтись в конечном счете с, собственно, ворьем. Ключевое здесь, конечно, был. И можно сколь угодно долго беситься от того, что тот умудрился улизнуть из-под надзора, чтобы пересечься со своими вторыми работодателями. Можно сетовать, что расслабились сами, когда порешали вопросы с Медведково. Можно корить себя за неосмотрительность, которую допустили по собственной глупости. Только вот из головы не лезет ряд тел на Жориковской кухне. Одно – в разодранном платье, худое, молодое и женское. Еще два – поменьше, в чистых штанишках, полосатых носочках и с дырами в припорошенных темными волосами лбах. Витя с Космосом нашли их не сразу, только после бессмысленных блужданий по небольшой квартирке – они-то приехали осмотреть жилье на наличие документов; после того, как узнали, что Жорику вышибли мозги во дворе недалеко от Рижского – там была квартира, где он временно ошивался. Специально там ошивался – как раз на случай, если за ним придут. Саня сам его туда и оформил. Космоса вытошнило сразу, как удалось выбраться на свежий воздух. Витя вывернулся чуть позже – не успел даже ударить по газам, пришлось распахнуть водительскую дверь и согнуться в три погибели, чтобы не засрать салон – в носу все еще стоял запах геркулесовой каши в двух детских тарелках на кухонном столе. – Ну че, – Сашин голос звучит хрипло и низко, он долго молчал и прокурил грудь насквозь, прежде чем выдавить хоть что-то. – Есть мысли? С того дня прошла вечность, по ощущениям, однако календарь показывал всего неделю. Неделю Валера укреплял безопасность – теперь у квартиры каждого, включая Валю, дежурило в два раза больше вооруженных до зубов амбалов. К конторе тоже пригнали всех кого можно, пришлось чуть отпустить рынок и пару других точек, но туда теперь мотаются либо Витя, либо Космос, либо Фил – для профилактики раздают пиздюлей и держат в тонусе оставшихся бойцов. Параллельно набирают новичков – веры им пока нет, но как формальный эскорт они, в целом, годятся. Неделю они зачищали возможные хвосты – и перед ментами, чтобы массовое мочилово не повесили ненароком на их собственные руки, и перед, прости господи, налоговой – тут уже Валя что-то химичила, подтирала ненужные цепочки и прикрывала конторы, которые были инициированы с Жориковской подачи. Витя был ей благодарен за отсутствие вопросов – а сам наврал, что все объяснит позже. Объяснять он не планирует. Неделю они разрывали все возможные связи с Жорой. И неделю же пытались выйти на контакт с ворами – потому что такой сигнал требует какого-то ответа. Как минимум – реакции. Как максимум – выполнения требований, тут иллюзий уже нет. И только спустя неделю стало ясно, что ответа от них не ждут. Не нужен никакой ответ и нет никаких требований. Это просто месть. – Мочить надо, – хмуро заключает Космос, и сколько бы Витя ни закатывал глаза на его повсеместно светлые идеи, спорить сейчас он не готов. Саня поджимает губы и берется за очередную сигарету. Спокойный, как штиль, он напоминает удава, медленного и тягучего. Только весь этот спектакль нахрен никому не сдался – Витя выбешивается с каждой секундой молчаливых размышлений. От бездействия потряхивает, а от недосыпа сохнут глаза, ему впервые за долгое время начали сниться кошмары, в них – геркулесовая каша и полосатые носочки. – Стрела? – флегматично уточняет Саня. С блядской иронией. У Космоса выдержки поменьше. – Ну какая стрела, Белый?! Ты, блять, не видел, че там было – они их вряд положили, Сань, плечом к плечу! Ну нет, – он подскакивает на ноги и корпусом подается вперед – боевая стойка никого не впечатляет, но Космос только распаляется пуще прежнего: – Подъехать толпой и ебнуть. Расстрелять! За такое расстреливают, Сань, по закону – чем эти мрази лучше?! – Ничем не лучше. Но ты на перспективу думай. Ебучих рассуждений о перспективах и выгодах Витя уже не выдерживает: – Ты с ними дела вести собрался? – Саня бросает на Витю хмурый взгляд, и в любой другой ситуации жуть взяла бы, но не сегодня. – С выродками этими? – Вы слишком… – Да хуль ты слова-то вставить не даешь?! – окончательно взрывается Витя. – …Вы слишком горячие, – с нажимом повышает голос Саня, и его пальцы с силой сжимают ручку, точно сейчас переломят. – Я не с ними дела вести собрался. Я пытаюсь понять, как нам не кончить так же, как Жора. Витя фыркает, а Космос яростно трясет головой: – Так мы и кончим, если буксовать будем! Они уже детей режут, Сань! Детей! Ты это вообще осознаешь? Тень от лампы дрожит на стене, повторяя нервный тремор Космосовых рук. Витя поднимается с места и подходит к столу, упирается в него костяшками кулаков. Видит бог, его выдержка тоже дышит на ладан. – Они не хотят переговоров, – вкрадчиво напоминает он. Саня в ответ не смотрит, его страшные светлые глаза прикрыты ресницами и тенью, что отбрасывает Витина полусогнутая фигура. – Они хотят, чтобы мы испугались. Будем метаться, будем ошибаться... И вот тогда нас так же, плечом к плечу, уложить – как два пальца об асфальт. Дождь за окном усиливается и остервенело теперь отбивает хаотичный ритм по металлическому подоконнику. Стучит по стеклу, пытается вломиться в комнату и пускает по позвоночнику мерзкий озноб. Саня глаза поднимает. – А ты не боишься, Пчел? – Боюсь. Но если ты собрался бизнес на костях детей строить – я, бля, выхожу отсюда. – А что ты предлагаешь? – голос тихий, но каждый звук отточен, как лезвие. – Взять стволы, приехать к ворам и устроить бойню? А потом что? Весь город на уши встанет. Менты, которые сейчас с нами – первые нас и сдадут. – А ты предлагаешь опять в окопе сидеть?! Витя, кстати, все это понимает. А еще он понимает, что бурлящая злость, первородная и неконтролируемая, вырывается на волю – и хуй че он с ней сделает, не будет он ее держать при себе. Саня переговоры вести горазд – с Медведковскими ворковал месяцами, а в итоге Витя с Валей под мышкой валялся под обстрелом. А в итоге хуеву тучу людей изрешетили, в итоге – в итоге грош цена Саниным дебатам. Стратег херов. – Ждать я предлагаю, – вот и Саня выходит на новый уровень звука, ноздри его раздуваются, а ладонь, отпустившая ручку, ложится на стол – чтобы рывком подскочить с кресла. – И прежде, чем ты мне снова будешь истерики закатывать, ждать – это не сидеть на жопе ровно. Точка нужна, откуда сдвинуть. У них же тоже люди разные, не все звери. Есть, с кем можно говорить. – Да что ты! – вскидывается Космос – ему до взрыва еще меньше, чем Вите, а в уголке губ уже пузырится слюна. – С кем, а? Ты фамилию скажи, я первый к нему смотаюсь! – Зыков, – бросает Саня небрежно, и ничего это имя не говорит. От неожиданности Витя даже замирает. – Он под старой гвардией ходит, но есть разговоры, что подсиживает. Деньги, типа, крутит через своих, а общаку отстегивает с со скрипом. Таких всегда можно качнуть. Витя выпрямляется, отрываясь от стола. Имя он вытесывает на подкорке сознания усердно, а воображение, всегда красочное и изобретательное, выстраивает мозаику: бухгалтерские схемы и левые точки, которые легко накрыть. – Как качнуть? – он смотрит прямо на Саню – требовательно. – Подсунуть его ментам, чтобы прижали. Или самим так прижать, чтобы лучше было продаться нам, чем своим. Он не из бойцов – трус он. А трус, если пахнет жареным, всегда переобуется. Космос вновь мотает головой, но уже без прежнего запала: – То есть ты предлагаешь… крысятничать? – Я предлагаю пустить гниль изнутри, – морщится Саня. – Чтоб они сами друг друга перебили. Злость остывает, и сейчас ясно, что до сего момента в голове у Вити было пугающе пусто – только красная пелена, застилающая обзор. Теперь, сквозь заполошную пульсацию в висках постепенно начинает пробиваться здравый смысл, а вместе с ним – нехотя вырисовывается нечто, похожее на план. Он кивает, медленно, будто примеряет слова на себя. Саня следит за каждым движением пристально, и в его холодных глазах нет ни облегчения, ни светлой надежды, ни понимания – только подозрение. Он умело глушит его за уверенной решительностью, а голос не допускает лишней ноты: – Значит так. Зыкова жмем, без шума, без трупов. Пусть он сам к нам приползет. А мы ему ручку протянем. Космос выдыхает сквозь зубы, с трудом сдерживая привычное «да ну нахуй», но взгляд уже не бешеный, а вполне… рабочий. Витя все еще оглушен шумом крови в собственных венах. – Ладно, – выдавливает он спустя пару слишком долгих секунд, а Санины плечи расслабляются. – Допустим. Только чтобы не вышло, что мы детей в земле оставили, а сами играем в сраные шахматы. – Это не шахматы, – мрачно обрывает Белов. И не договаривает – все и так ясно. Он постукивает пеплом по краю пепельницы, будто набирается духа, и вдруг добавляет: – Еще. Я не уверен до конца, – он поднимает взгляд, – но слухи такие идут, что резню у Жорика устроили не старички. Старички таким не занимаются, мне это только подтвердили. – И кто ж? – Космос вскидывается. Саня делает паузу, как будто само имя скрипит на зубах: – Мне сказали, это Лебедев. Витя чувствует, что больше не вывозит. Хочется стукнуть головой об стену – по двум причинам. Во-первых, это какой-то абсурд. А во-вторых, в абсурд не хочется верить, не на серьезных щах. О Лебедеве он, разумеется, слышал – пару раз, вскользь. В «Метелице» слышал, на прокуренных кухнях слышал и из баек бывалой братвы. Его личность окутана такой степенью театральщины, что впору бы ухмыляться и колоть иронией, но вот же – вот: он видел все собственными глазами. И не поверить теперь кажется глупым, детским практически отрицанием. Разное говорили. Кто-то настаивал, что у Лебедева этого странный пунктик на звуках. Что, мол, щелкал пальцами вечер напролет, так что у всех вокруг шарики закатывались за ролики, а потом резко замолкал – и стрелял ровно между глаз. И снова продолжал щелкать. Кто-то клялся, что неотъемлемым его атрибутом был какой-то дешевый одеколон, которым он поливал себя, мебель и бумаги – чтобы перебить запах крови, рвотный рефлекс у него, мол, на кровь-то. Кто-то утверждал, что Лебедев, как заводной, переставляет предметы в чужой квартире, прежде чем выпустить из хозяина дух, а кто-то вспоминал манеру речи – он никогда не повышал голос. На Витин субъективный взгляд, каждый штрих из чужих уст звучал как характеристика идиота. Показуха и театральность не добавляли образу загадочности, только заставляли недоверчиво выгибать бровь. А тот факт, что никто не мог внятно описать, как этот самый стремный Лебедев выглядит, только укреплял скепсис. Но также говорили, что Лебедев убивает всех – мужчин, женщин, стариков и детей, – это вопрос цены. Цена, кстати, по рассказам, не сильно разнилась. – Я с ним не знаком, – продолжает Саня, – да и знакомиться не хочу. Его даже свои за глаза зовут выродком. В комнате становится еще тише, хотя дождь за окном будто сбивается в сплошную стену. Космос похрустывает пальцами задумчиво – он тоже слышал все эти россказни, – и все-таки решается уточнить: – И че? В смысле, – невнятный взмах рукой, – он тоже вор что ль? – Близкий к ним, – отстраненно отзывается Саня и опережает уже рвущийся на волю очередной возглас: – Поэтому мы поступим следующим образом… Еще какое-то время проходит за обсуждением «кто, куда, чего и зачем». Лебедев, мол, неприятный бонус, в голове держим, но не лезем – сначала надо вбить клин и расширить брешь. Что Космосу вывернуться наизнанку надо, но найти – кто крутит обнал, кто бегает с чемоданами, через кого прогоняет валюту. «Как» – тоже актуальный вопрос, потому что нужно, чтобы у названного Зыкова не осталось путей к отступлению. В Витин адрес прилетело много высокопарных метафор – типа: надавить, загнать добычу, вывести на перехват и прочее и прочее и даже больше. Валера – он тоже чем-то должен был заняться. А Саня, разумеется, жестко настроен на переговоры. Каждое слово и действие сейчас приводит в состояние трясучки, потому что лично Витя смысл-то усматривает, но веры в него так мало, что ебануться можно. Витя строить планы не хочет, разделение труда ему претит, он бы взял пяток своих красавцев да и, действительно, замочил бы стремного Лебедева, мутного Зыкова, старую гвардию воров, как пафосно выражается Саня, новую гвардию, гвардию побольше, поменьше и средненькую. Витя от штормов в океане вымотался, это не занятное приключение уже давно – это иссушающая борьба со стихией. Только оклемались после предыдущей волны, только уцепились за мачты и только выплюнули соль из легких, а следом – новая. А штиля все не видать, только буйство воды и редкие тихие гавани. И Витя прется в тихую гавань малоосознанно, но вполне целеустремленно. Пришвартоваться без препятствий не удается – у входа в акваторию околачивается Аркаша. Смотрит Аркаша своими умными спокойными глазами с нотами осуждения, и Витя не особенно хочет разбираться, чем успел Аркаше насолить, но допускает, что просто доебал последнего своими частыми похождениями к Валентинке в кабинет. Та, кстати, Аркашу повадилась выставлять часовым постоянно – с одной стороны, чтобы рабочие вопросы с участием Вити не перешли из деловой плоскости в плоскость… как она там выразилась? Фривольную, во! С другой стороны, чтобы, если все-таки фривольная плоскость случилась, никто не беспокоил. Так и живут: Валя, Витя и Аркаша. Иногда даже кажется, что Аркаша слишком много знает. Сейчас же складывается ощущение, что Аркаша знает больше Вити. – Сидит? – хмыкает Витя, подкатывая сползший рукав. – Не в настроении, – доверительно делится Аркаша. – А кто сейчас в настроении. Вот так вот Витя риторически огрызается и толкает дверь в кабинет, чувствуя, как Аркаша сверлит ему в затылке дыру. Валя – за своим возмутительно большим столом, новым и отвоеванным правдами и неправдами у Космоса, которому самому этот стол, если по-честному, нахрен не уперся. Но Космос артачился из принципа, Валя из принципа же билась до победы, хотя Витя ей русским языком сказал – хватит упарываться, купит он ей стол. Ну вот, теперь Валя сидит за новым, отвоеванным столом. В комнате – затхло, все задымлено, словно туманом на рассвете, пепельница источает сизую струйку, и Витя невольно возвращается мыслями в диалог пятиминутной давности – похоже. Бошка ватная, как под температурой, и он молча проходит к окну, распахивает его настежь и вдыхает напитанный влагой и озоном воздух. Дождь стихает. А Валя пристально следит за каждым Витиным действием исподлобья – это он понимает, когда беспечно разворачивается на каблуках навстречу. Складывается ощущение, что Валя чем-то недовольна. Она все буравит Витю зеленющими глазюками еще пару секунд – он терпеливо ждет, резких движений не исполняет и присматривается сам. Валя сегодня – очень хороша. В платьице красном, легком, все еще летнем, несмотря на непогоду; в помаде в тон и с кудрявым – ну слава яйцам, – облачком темных волос. Увесила себя колечками и кулончиком, более сдержанными, чем обычно, но от этого не менее дорогими – у Вити все расходы записаны. – Какие дела? – выдавливает Витя непринужденную лыбу и делает шаг вперед. – Что случилось? То ли рожа у Вити помятая, то ли Валя научилась читать мысли, но звучит это так безапелляционно, что искренне хочется вывалить все накопленное дерьмо. Но Витя не рассказывает, как и не рассказывал до текущего момента. Про хвост неделю назад – не рассказал, просто накрутил Аркашу найти сменщика, чтобы не выпускать беспокойную бухгалтершу из поля зрения. Не рассказал про Жору – и не был уверен, что рассказал бы, если бы она задала вопрос в лоб. Не рассказал про воров, не рассказал о веяниях. И уж точно не рассказал о полосатых носочках, которые у самого перед глазами стоят практически постоянно. Поделиться хочется, потому что Витя знает наверняка, что получит в ответ… что-то нужное. Но он не будет ее пугать. Меньше знаешь – крепче спишь, этот факт подтвержден экспериментально на Витиной же собственной шкуре. А ее дело – маленькое: считать цифры и не лезть в месиво. Он же Людочке не льет в уши ничего подобного – чем Валя хуже? – Старый стал, Валь, – криво усмехается он. – Погода кости ломит. – Точно? – пристальный Валин взгляд обращается в испытывающий, и видит бог, Вите утаивать не хочется. Более того – ему бы Валю предупредить, так, невзначай, чтобы меньше пестрила своей активностью по Москве, но окольных дорожек он пока не нашел, так что берет паузу на размышления. – Точно. Не сказать, что ответ Валю удовлетворяет полностью – она только супится пуще прежнего и утыкает нос в ненаглядную макулатуру. Пальчик выбивает цифры на калькуляторе быстро и будто бы безотчетно, и Витя засматривается снова, чувствуя, как напряжение в мышцах мягко и безболезненно рассасывается. Хочется уложить ладони на сгиб Валиной шеи и провести с нажимом – верх-вниз. С недавних пор Витя заметил, что форма его рук идеально подходит Валентинкиным острым плечикам. Он ей об этом так и сказал – Валя тогда фыркнула, но накрыла его пальцы собственными. Под ее кожей бился пульс, суматошно и взбалмошно выдавал с потрохами то самое, о чем оба думают все чаще. И если Витя своих мотивов особенно не скрывает, то Валя отчего-то выпутывается из смелеющих объятий сразу, как пахнет чем-то бóльшим. Даже если ее щеки краснеют, губы неосознанно, но бесстыдно размыкаются, а грудь вздымается часто и шумно. Вите не хочется думать о том, что Валя все еще морозится из недоверия – он, на Витин авторитетный во всех смыслах взгляд, достаточно дал поводов понять, что, ну, не обидит. Витя в это свято верит. К себе он Валю, конечно, приглашал – и получал в ответ бешеный блеск в глазах и смешливый отказ – противоречивость тональностей Витю интригует. Есть мыслишка, что Валя вьет веревки и испытывает на прочность намеренно – и если так, то даже лучше. Витя вызов принимает и учит правила игры. В играх он проигрывать не привык. – Ты по делу? – вновь подает голосок Валя – ровный и спокойный. Разве что на пару тонов выше привычного. Валя точно чем-то недовольна. – По очень важному, – кивает Витя, но от греха подальше присаживается на стул напротив. Теперь их разделяет столешница возмутительно большого стола, который раньше был Космосов, а теперь Валин. – Ты, Валентина Львовна, единственная моя отдушина. Веришь, нет? – упомянутая Валентина снова недоверчиво зыркает из-под своих аккуратных черных бровей. Витя – ухмыляется: – Ну когда я тебе врал? Пальчик замирает над калькулятором – прямо над нулем. А красное платье обтягивает грудь, а от каждого мерного вдоха кулончик на шее поблескивает и слепит глаза. И Витя – ну поймите же его правильно! – не может не подняться с места, в пару широких шагов обогнуть стол, упереться ладонью прямо в бумаги; рассмотреть бледные коленки, выглядывающие из-под струящегося подола, прислушаться к запаху шампуня, запутавшемуся в непослушных волосах; потянуться правой ладонью к ткани – ее придется смять, ведь как иначе забраться выше, прямо к бедру, – а губами добраться до мочки уха или яремной венки или, например… Но на последнем этапе Валя явным образом отстраняется. Витя вновь приходит к выводу – она чем-то недовольна. Вскоре после этого вывода находится следующий – это «что-то» связано непосредственно с Витей. – Та-ак, – тянет он, разгибая спину, но не отступая. – Че стряслось? – Ты мешаешь мне работать. Ага. Вот теперь абсолютно очевидно, что Витя Валю бесит. Он пытается присогнуться еще раз – попытка не пытка, – но Валя хватает толстенную папку и швыряет ее прямо на Витину несчастную ладонь. Несчастная ладонь воет от впившегося в костяшку перстня, так что Витя руку выдергивает, потирает, а сам – хмурится и решает пока не переходить на личности. Благоразумным выходом из ситуации кажется все же чуточку отойти. Валя возобновляет клацанье по калькулятору. Витя нихера не вдупляет. – И с каких это пор я тебе «мешаю»? – хмыкает он, отворачиваясь к шкафу и без интереса рассматривая корешки папок – собратьев Валиного оружия массового поражения. – Тем более, «работать»? – А с каких это пор ты решил, что не мешаешь? – в тон отзывается Валя. Витя возносит глаза к потолку. Поквартальные отчетности вряд никак не успокаивают раздражение, всю неделю нервы звенят от натуги, один шажок – и растяжка рванет. Так что танцы с бубнами вот эти все Вите покоя не приносят. – И часто я тебе мешаю работать? – Всегда, – а вот это уже звенит довольно мстительно. Витя решительно не понимает происходящее. – Валенька, ты либо сейчас мне прямо скажешь, что у нас в программе переговоров, либо я пойду займусь делами. – А мы так теперь бордели называем? И вот тут-то до Вити постепенно начинает доходить. Он и так, в принципе, ничего хорошего от Космосовой инвестиции в злополучный бордель не ожидал. Как минимум, потому что непонятно зачем, как максимум – потому что Вале о своем финте ушами Космос так и не рассказал. А Валя Вите очень нравится – если не прямо сейчас, то в большинстве случаев, – но друзей не сдают. Хотя, как думается Вите, права собственности в данном вопросе не особую играют роль. Ну так вот. Был ли Витя в борделе? Определенно, был. Потому что инвестиции должны окупаться хоть каким-то образом, и теперь порядка половины неформально-деловых встреч Витя стремится перетащить в бордель. А что? Это, между прочим, локация, исключительно располагающая к сердечным разговорам. А сердечные разговоры располагают к выгодным сделкам. Витя в борделе действительно был – вместе с Космосом и с уважаемыми защитниками правопорядка, которые тоже, как ни тяжело поверить, люди. А какой человек против прекрасного? Очевидно, Валя. – И кто меня сдал? Потому что вряд ли это был Космос. – Да из тебя Штирлиц, как из меня снайпер, – отмахивается Валя. Отчего-то Витя мгновенно представляет Валю с винтовкой наперевес – и отчего-то эта картинка не кажется невероятной. – Ладно, – заключает он, делая в мозгах пометку – вычислить крысу. Рассматривает сосредоточенную Валю – та в ответ не смотрит. Дерганая вся, резкая и суматошная, она неприкрыто нервничает, злится, рвет и мечет, но сдержанно так, как только может. У Вити где-то в животе скручивается загадочный микс из привычного уже раздражения, иррационального умиления и дезориентации в обстоятельствах – вот к последнему он так и не привык. Что говорить и как быть, когда кажется, что любой следующий шаг грозится подорвать на мине – непонятно. Это тоже вымораживает. Шутить не хочется. Ругаться – тоже. Если Витя еще и с Валей устроит разбор полетов, это чревато чем-нибудь очень нехорошим – во всех отношениях. В Вите вообще сейчас нехорошего – дохрена. – Ревнуешь что ль? – естественно, никакой обратной связи не поступает. Он не особо-то надеялся. Валя только еще более остервенело долбит по несчастному калькулятору. Возможно, калькулятор придется обновлять. – Не надо. Ниче не было. – А мне неинтересно. Витя дышит через нос. – Что значит неинтересно? – Будь уверен, здесь нет семантической интриги. А теперь Витя перекатывает в голове словесный закрут. Приходит к выводу, что Валя натурально издевается. Она тем временем складывает бумажки в аккуратненькую стопочку, ручечку – ту самую, что ей подогнал Витя, – прячет в коробочку с бархатной обивкой – ту самую, что Витя, вашу мать, подогнал. Поднимается на ноги и деловито копается в сумочке – и никакого на него, Витю, внимания не обращает. Витя уже что-то, слава богу, понимает, но развитие событий отрицает всеми фибрами души. – Да что не так-то? – недоумевает он, разводя руками и шагая вперед, ближе – и ровно на то же расстояние Валя отпрыгивает. – Валь, ну че за экивоки? – Если нужно объяснять, – и она поднимает глаза, и Витя от глаз этих вздрагивает чутка. – То объяснять не нужно. – А я бы, знаешь ли, все ж таки настоял. – А, ну раз настаиваешь! Ладно, – Валя бросает свою сумочку и упирает руки в бока. – Ты считаешь, – а затем еще и опасно щурится, – что можно вот так спокойно разгуливать и делать вид, что ничего не произошло? Дышать через нос не помогает. – Да еб твою дивизию! – рявкает Витя, потому что нет сил его больше. – Что, сука, произошло-то?! – Не ори на меня! – оскорбляется Валя, округляя глаза. Витя, кстати, не уверен, что прислушается. – Я не дура, я вербальные сигналы воспринимаю с первого раза… – Прекрати… – …А ты у нас, конечно, святой… – Ну так, епта… – …И алтарь у тебя из голых… задниц! И вообще, – взвизгивает Валя, – хватит материться! – Чего, блять?! Дальше перед глазами встает некоторая мутная пелена. Плотина рвется, все то нехорошее, что Витя копил в себе прошедшую неделю и усиленно запихивал подальше последние десять минут, вылетает на волю, точно пробка от шампанского, обостряя все пять чувств восприятия и рождая, видимо, шестое. Так что пронырнуть мимо у Вали шансов нет – Витя ловко перехватывает ее на полпути, стискивает запястье и дергает подальше от выхода. Пристыдить себя не находится времени – потому что Валя не пугается, она, на Витин вкус, свирепеет на глазах. Упрямо глядит в лицо. У Вити сердце заходится в ритме, с каким не живут. – Я был там по делу – последний раз повторяю. Последний, Валя, – он встряхивает запястье, и импульс отдается по всему Валентинкиному маленькому тельцу. – Я отчитываться не обязан, я тебе не желторотик, чтобы мозг ебать. Как там с вербальным сигналом, улавливается? – Улавливается, – огрызается Валя – зубами щелкает у самого носа. – Отпусти. – А ты спешишь куда? – делано удивляется Витя. – У меня встреча! – она снова дергается, но безуспешно. – Пусти, говорю. – С кем это? – А я не обязана отчитываться! – передразнивает Валя. Вите очень хочется Валю придушить. – Пусти! – Да не пущу я! – в тон восклицает Витя. – Че за встреча? – Не-фор-маль-на-я. Да отцепись ты от меня, господи! Клещ! – За языком следи, – предупреждает Витя – а сам «клещом» даже как-то впечатляется, а потому не успевает сориентироваться – Валя вырывается с не пойми откуда взявшейся силушкой. – Валя, мне твои истерики сейчас вот тут, – и он с силой долбит ребром ладони по собственному горлу. – Мы либо разговариваем, либо… – Либо что? – шипит Валя. – Либо я пойду с тобой, – брякает Витя первое, что приходит в голову. Валя либо ошарашена, либо не считает сие достойным внимания – она просто шмыгает мимо, бессловесно, быстро, но по широкой дуге, и Витя кажется себе неповоротливым шкафом, потому что ухватиться хоть за какую-нибудь часть худой фигурки не успевает. Перед глазами мелькает красное платье – как тряпка для быка, – но только спустя мгновение осознания он срывается следом. – Стоять! – гремит, хочется верить, угрожающе, но Витя допускает, что в голосе снова стреляют возмущенные ноты. Черные пружинки копны Валиных волос мстительно прыгают в такт шагам – да что уж, Валя буквально удирает, и Витя, наплевав на видимость момента, ускоряется до спортивной ходьбы. Козел Аркаша провожает делегацию поворотом головы. Вите сейчас – абсолютно похрену на степень клоунады. Витя видит цель впереди – она скрывается только разок, за углом, а после снова маячит почти перед носом, но дотянуться – никак. Показавшийся было в дверном проеме Валера, кажется, охает и не решается встать на пути – и Витя ему за это благодарен чисто по-человечески. Дождь уже давно не валит стеной, он превратился в мелкую морось, едва-едва пускает рябь по кривым лужам на битом асфальте двора. Там, за забором, припаркована машина – «Волга», но не Аркашина, которую Витя наизусть знает, а другая, вызверивающая еще сильнее Витин и без того нерадостный настрой. У «Волги» – Турок, ебать его за ногу. Даже кусочки пазла соотносить не надо – холст, масло, цельный пейзаж. Турок меняется в лице, возможно, трижды – вначале он тянет рот в слабую улыбку, потом источает замешательство и, наконец, очень искренне пугается. «Правильно пугаешься, осман поганый», – именно так думает Витя, пока рука сама собой дергает застежку кобуры и выхватывает пушку на всеобщее обозрение. Турок сдавленно хрипит. Валя – оборачивается. – Да ты сдурел! – всплескивает она руками, а отворить калитку нараспашку не решается, будто Витю от прыжка гепарда отделяет только металлические прутики. – Убери! – а потом оборачивается к Турку и проговаривает спокойнее: – Рома, подожди в машине. – Рома, не рыпайся, – советует Витя. Нет полной уверенности, что «Рома» благоразумен, но резких движений совершить не решается – так и подвисает в невнятной позе, вцепившись в ручку автомобильной двери и согнув колени. Зрелище жалкое, конечно. Витя даже как-то духом воспревает. – Пчела, ты охуел?! – звучит позади Космосов голос, смешанный с его же топотом. Витя – дышит тяжело, сжимая пальцы на рукояти пистолета до побеления. Чего он, собственно, им решил козырнуть – вопрос со звездочкой, но давать заднюю сейчас совсем не комильфо. Так они и застывают в немой мизансцене: Турок в позе зигзага, Валя, вцепившаяся в калитку забора, Космос, растопыривший руки, словно разнимает мордобой на самом пике. И Витя – осатаневший вкрай. Витя очень не любил учительницу русского и литературы, а учительница русского и литературы очень не любила Витю. «Но знайте», – зловеще говорила она, когда Витя выматывал ей нервы с особым наслаждением. – «Что даже кроткого человека можно довести до бешенства». А теперь можно умножить на десять. Из воздуха вырастает и вездесущий Аркаша – монументальной стеной заслоняет Валино возмущенное лицо своей невозмутимой рожей. И тем самым, по всей видимости, добавляет Вале уверенности и куражу – она расправляет плечи, словно стряхивает запал, сдувает прядь волос с лица и гаркает: – Обезьяна! А после – дергает калитку на себя. Витя шагает вперед, но напарывается на крепкую Космосову ладонь. – Брат, ну че устроил-то? – трещит он риторически. – Давай-давай, завязывай. Не хватало нам еще налоговиков стрелять. Под гул двигателя мотора звучит и Аркаша: «Виктор Палыч…» – начинает он, но в ответ получает дуло между глаз и угрожающее шипение: – Уволю нахуй. Без возможности повторного трудоустройства, если понимаешь, о чем я, – но на Аркашу, закономерно, этот цирк сильного впечатления не производит. Да и на Витю бы не произвел, что уж, и не такое бывало. Поэтому он срывается на благородный ор: – Че встал – за ней, блять! Глаз не спускай, – и сплевывает злобу на асфальт. – Защитнички, сука, обездоленных. Пистолет не с первого раза, но ложится обратно в кобуру. Аркашина «Волга» выруливает на дорогу через полминуты.

***

– Мне он совсем не нравится, – заключает Ксюша и задергивает шторку кухонного окошка. – Он какой-то… неказистый. – Водители не должны быть казистыми, – замечает Валя, задумчиво рассматривая холодильник. Холодильник пуст – это Валю удивляет. – А телохранители – должны, – возражает Ксюша. – Помнишь фильм? Помнишь какой там Фрэнк? Помнишь… Валя помнит – они с Ксюшей попали в тот видеосалон случайно, знакомый из университета заговорил зубы и затащил на просмотр. Ксюша была в восторге от Фрэнка, от Уитни, от их большой и, несомненно, настоящей любви, а потому горько плакала все титры напролет. Потом – тоже плакала, чем и отпугнула засматривавшегося знакомого из университета. А после – долго вспоминала фильм, песню, одноголосый перевод и неудобные стулья, сидя на которых, зрители толкались коленками и потели от столпотворения тел. Валя еще не раз возвращалась в тот видеосалон. – И что же? Аркаша лучше Фрэнка? – любопытствует она – и засовывает нос в морозилку. В морозилке тоже глухо. – На уровне, – уклончиво отзывается Ксюша. В ушах ее – какие-то моднючие сережки и, возможно, даже не бижутерия. Да и платье какое-то незнакомое, и в прихожей Валя с утра пораньше заприметила новые лаковые туфельки, а сумка – починена. Ксюша давно планировала отнести сумку в ремонт – долго билась над ней сама, – но средства не позволяли, а на Валино предложение материальной помощи она заявила, что устала быть нахлебницей. Валя Ксюшу понимает, но с трудом. Сейчас, без броского марафета и без закрученных в огромные кудри волос, становится очевидным, как она похорошела. А ведь Ксюша хорошела и хорошела – прошедшие недели, буквально на глазах. Валя в чужую жизнь лезть не привыкла, но и игнорировать вовсе – совсем не в ее природе. – Ксюх, – она отворачивается от холодильника и скрещивает руки на груди. – А где еда? – Еда? – хлопает глазами чудо-Ксюша. – Еды, к сожалению, нет. – Это я заметила. Но у нас всегда есть еда. – У нас есть еда, когда я ее покупаю, – охотно поясняет Ксюша. – А в последние дни совсем не было времени. А так как не было времени, не было и надобности. Понимаешь? – Нет, – честно отвечает Валя. – Ну… Я просто обедала не дома. Да и ужинала – тоже… – на Ксюшином лице отражается задумчивое путешествие по воспоминаниям. А затем она проявляет чудеса смекалки: – Как и ты, кстати! Ну, раз только сейчас заметила. Помирились? Валя холодильник захлопывает. Холодильник жалобно дребезжит. Никто ни с кем не мирился. Можно было бы даже сделать громкое заявление, что никто ни с кем не ссорился, но это уже лукавство – скандал, как оказалось, гремел на всю контору. Несколько дней прошло с того момента, и, к Валиному удивлению, никто не с ней, похоже, не собирался мириться. Сама Валя, разумеется, верит в дифференциацию индивидов по уровню когнитивных способностей и не верит в мамину дурацкую присказку: «Будь мудрее, сделай первый шаг». Не этим мудрость определяется! К тому же, Вале решительно не за что извиняться, а если извиняться не нужно, то она не видит причин идти на контакт. Если контакту важно, он сам придет. Контакт-то. Вот так Валя решила. И с каждым днем в своем решении разуверялась. Витя ни разу не зашел к ней в кабинет после ругани. Правда, Валя не придумала, что бы она сделала, если б Витя все-таки зашел, но сам факт вызывал горькую досаду, всецело принимать которую Валя также не стремилась, но игнорировать не могла. А оправданий Витиному отсутствию даже не нужно искать – Витя редко последнее время бывал даже в стенах «Курс-Инвеста». Дела у него. Дела у Вити. Знает Валя, какие у него дела. И все-таки жизнь кто-то накрыл мутным колпаком. Может быть, дело в том, что в будних часах Витиных вторжений, его же шуточек, щекотных касаний и горячих поцелуев – не хватает. Валя привыкла его ждать – каждый раз его появление оказывалось внезапным, но как будто иначе и быть не могло. Теперь же внезапностей не случалось – и не день, а все два. Или три. Валя не считает совершенно. Но мутный колпак ощущался не только в этом. Тяжесть, липкую, странную и иррациональную, не замечать невозможно. По периметру территории начали появляться малознакомые или не знакомые вовсе бугаи – Валя-то к обыкновенным не сразу привыкла, а уж новые, да в таком количестве сбивали с толку. Без сопровождения Валя теперь не перемещается в принципе: Аркаша молча приклеился едва заметным репейником, он не слишком отсвечивает, но есть всегда – в частности, провожает до самой двери квартиры. К тому же, мягко, лаконично, но безапелляционно отказывается от Валиных «сгонять ненадолго» куда бы то ни было – говорит, шеф запретил. Валя на всякий случай прокляла Пчелкина, но мозгом понимала, что, вероятно, дело не только в нем. Космос бродит мрачный и напряженный, шутит с натягом, а на вопросы – скорбно качает головой и разворачивается на сто восемьдесят, помахивая полами пиджака очень драматично; Валера Филатов чаще спрашивает о Валиных планах на день – ну как, раньше он вообще ничего у Вали не спрашивал, – а Белову достаточно было однажды отрезать: «Не лезь, уткни нос в цифры», – чтобы Валя растеряла боевой настрой и перешла в состояние настороженного ожидания. Ожидания чего именно – она не знает. Разговоры стали тише, звуки – глуше, воздух – плотнее. И Валя от звонка до звонка сидит в своем кабинете, а кажется, что в окопе. – Не помирились, – буркает Валя. Может быть, вывалить на горячую голову новости чуткой Ксюше было не самой умной идеей. – Помиритесь, – отмахивается та и вновь выглядывает во двор. Из-за клетчатой шторки теперь видна только ее светлая макушка. – Если ты признаешь, что переборщила. – Не перебарщивала я! – возмутилась Валя. – Все по делу. Я что ли по борделям шаманаюсь?! – Не по борделям, а по барам. И не шаманался он, а просто… ну, сидел. И не в стрип-зоне, а в отдельной комнатке. Из пороков я бы выделила только возможный алкоголизм, – Ксюша оборачивается и посылает взгляд, полный укора: – Если б я знала, что ты такая злючка, я бы не рассказала. – Ксюша! – Ну согласись, – жмет она плечами. – «Обезьяна» была лишней. Положа руку на сердце, Валя решила, что «обезьяна» была лишней, буквально через пару минут после того, как машина Турка отъехала от «Курс-Инвеста». Турок, кстати, выдержал испытание достойно: еще минут пять они провели в тишине, а потом, когда он уловил в зеркале заднего вида Аркашину «Волгу», осведомился, не нужно ли заехать в милицию. Валя, будучи в чувствах растрепанных, рявкнула на Турка от всего сердца, после чего вопрос оказался исчерпанным. Да встреча-то эта… яйца выеденного не стоит. Снова с Турковыми друзьями. Это Валя Вите так сказала – «неформальная». На деле же там был и Банкиров, и дорогая его Анечка, и еще парочка человек, которые с удовольствием горазды потрещать о сильных мира сего, о секретах успешного бизнеса и о жалобах на огрехи системы. Валя даже подцепила парочку контактов. Валя вертелась так активно, как только могла – а после, сидя уже в Аркашиной машине, рассматривала пролетающий город и пыталась заполнить пустоту в голове мыслями. Валя бы, наверное, хотела помириться. А вот в том, что с ней самой хотят мириться, она уже не уверена. – Пересменка, – оповещает Ксюша со своего наблюдательного пункта. – Ты смотри, как подгадал. Ты когда выходишь? – Прямо сейчас, – Валя подбирается ближе, теснит горе-шпионку и выглядывает из окна – никакой там «Волги» в помине нет. – Гос-споди. Никакой «Волги» – вместо нее знакомая до боли черная «БМВ» Вити Пчелкина и – сам он собственной персоной. Стоит у распахнутой двери, курит. Озирается по сторонам – лица вот только не видать с высоты Валиной квартиры. А в лицо бы она ему посмотрела. – Ну все, придется извиняться за «обезьяну», – качает головой Ксюша. – Не буду я… Ой, ладно, – морщится Валя и машет рукой. А собирается на выход очень-очень спешно. У Вали внутри столько противоречий, они заворачиваются клубком, тянутся в разные стороны, так что теперь, попытайся она развязать узел, ногти пообломает. Валя Витю увидеть очень хочет, не будет она обманывать ни себя, ни окружающих – соскучилась. Это самое первое и самое сильное, что взбрыкивает в груди, пока она сбегает по лестничным пролетам, подтягивая сумку на плече и поправляя на ходу растрепавшиеся волоски. Но Валя все еще на Витю злится. По-настоящему ли, для профилактики ли – пока не может разобраться. Улица встречает Валю запахом лета – влажным и зеленым, – а также тяжелым Витиным взглядом. Всегда у него взгляд тяжелый, когда смотрит исподлобья. Внимательный такой – а сейчас еще и уставший. Валя, может, спросить и хочет – что ж происходит-то, что все со скорбными рожами бродят, – но вместо этого с наскока осведомляется: – А где Аркаша? – Во-первых, привет, – вредничает Витя, и Валя закатывает глаза. – Во-вторых, он занят. – А сменщик? Был же, – прищуривается она подозрительно. – Вот прям минут десять назад. – Я за него. Недвусмысленно он распахивает дверь переднего пассажирского, что Вале в новинку, поскольку место сзади уже будто приняло форму ее тела – настолько привычно. И Валя очень хочет возразить, но внимание цепляется за крепкую ладонь на створке двери, за серость под глазами и за непоколебимое спокойствие в каждой черте – она-то прекрасно знает, что такой настрой означает секунды до взрыва. Витю сейчас выбесить – легче легкого, а портить себе и ему настроение совсем не хочется. Тем более, еще немного и Валя опоздает. В салоне Витя только осведомляется об адресе – Валя решает не ерепениться и адрес называет. Ждет, что Витя начнет известные подъездики на кривой козе: «А с кем?» или «А зачем?» или «А лучше места не нашли?», но Витя молчит. В молчании они преодолевают половину пути – Валя косится в сторону водительского кресла каждую минуту, но обратного интереса не получает. Витя – тих и спокоен, уверенно крутит руль одной рукой, пока другая, согнутая в локте, приклеилась к открытому окну двери. Не курят даже. Курить очень хочется. – «Обезьяна» была лишней, – все-таки брякает Валя, не глядя – пролетающие мимо бульвары куда интереснее. – Ну да, борщанула, – соглашается Витя. И все. На этом диалог умирает окончательно, и это в Вале возрождает притихшее раздражение. Вот так значит – никому Валин первый шаг не уперся, а чувствует она себя теперь глупо и, может быть, даже растоптанно. Хочется продолжить. Хочется съязвить, поддеть, уколоть – чтобы на нее, на Валю, обратили должное внимание. Покаялись за грехи тяжкие – и хоть, объективно говоря, грехи очень условные, с Ксюшиных-то слов, но и Валя просто так бучу не поднимает. Валя – исключительно позитивный человек. Исключительно приятный в общении – ей так все говорят: Банкиров, Анечка, Космос и Турок. Воспоминание о Турке отчего-то заставляет съежиться на сидении и спрятать стыдливый румянец в ладошке. Может быть, Валя действительно «борщанула» – не только с «обезьяной». Так-то если подумать, Валя все силы приложила, чтобы Витю выбесить. Результат феерический, им можно гордиться, только теперь мрачный Витя ведет автомобиль, в Валину сторону не смотрит, слова лишнего не роняет, а только присутствует. Хочется Витю дернуть за рукав. Или потянуть за указательный палец – чтобы посмотрел. Ни на то, ни на другое Валя не решается, а когда Витя паркуется у ресторана, уже поздно. Он зачем-то первым выходит из салона. Дверь с Валиной стороны открывается, возникает та самая крепкая ладонь с тем самым указательным пальцем, который очень хотелось дернуть. Валя медлит. А потом хватается за протянутую руку – она теплая. – Ниче не забыла? – бросает Витя, не выпуская Валю из хватки. Она мотает головой, все еще настороженно прислушиваясь к ситуации, и Витя решительно кивает: – Идем тогда. – Куда идем? – пугается она. Идти в ресторан вместе с Витей – гиблая идея. – На встречу твою. Не-фор-маль-ну-ю, – ага, а вот и Витин настрой проклюнулся. Ничего хорошего он не сулит. – Иначе я вообще не всекаю, с хера ли ты снова по ресторанам шастаешь вместо переговоров в кабинете. Разговаривает Витя делано расслабленно. Вале от этого чутка боязно. – Да потому что не переговоры, – поясняет она. Витя выгибает бровь, и Валя спешит добавить: – Родители. Приехали. Папа в гости к другу, ну и… Надо же встретиться… – свою ладошку из Витиной руки она все-таки изымает – с сожалением. – Так что и правда лучше одна. – Не, я с тобой. Валя вздыхает – обреченно как-то. – Зачем? – Надо, Валя, надо, – а затем Витя отворачивает голову и окидывает взглядом улицу – солнце слепит глаза, и брови его сдвигаются низко-низко. – Сяду за другой стол, если нужно. Валя не знает, нужно ли ей, чтобы Витя садился за другой стол. Знакомить Витю Пчелкина с мягкотелым папой и мамой-сердечницей не кажется светлой мыслью, но отсаживать его, как цепного пса в будку – тоже, ну, невоспитанно. Да и Витя же… Да рада Валя Витю видеть – вот что. – Пистолетом размахивать не будешь? – уточняет она, на что Витя сверкает голубыми чертятами из тени. – У мамы слабое сердце. – Это я помню, – кивает он. – Да не мороси ты, я ветошью прикинусь. Не заметят. Вздохнув еще раз – это все, что Вале остается делать, – она согласно кивает, и вместе они заходят в «Прагу». И Витю тут же повергает в культурный шок тот факт, что нужный столик совсем не в главном зале, а на веранде. «Это ж ширпотреб!» – повторяет он в разных вариациях на каждом шагу весь путь за шустрым официантом – для гостей веранды метрдотеля не предусмотрено. А как бы Валя объяснила родителям шикарное размещение и узнавание в глазах персонала? Что она, Валя, все свои средства спускает на чревоугодие? Маму хватит сердечный приступ. Именно это Валя пытается донести до Витиной развращенной шиком душонки, когда оба они ступают на веранду. И план – надежный, казалось бы, как швейцарские часы, – идет прахом. – Валюшка! Валюшенька! – заливается мама на весь честной народ. – Мы здесь! – Ну вот и все, – скорбно заключает Валя. – Так, я пошел, – резко теряет запал Витя. – С тонущего корабля? – возмущается Валя. Но достойно парировать он не успевает – мама плещет руками, светится ярче, чем солнце, и очень однозначно зазывает к столу. И Валю, и Витю, никаких иллюзий. – Не размахивай пушкой, – цедит Валя сквозь радушную улыбку. – Отстань.

Акт первый. Закуски

Мама выглядит замечательно – она надела свое лучшее платье. Такое платье у нее в единственном экземпляре, и Валя делает себе пометку – надо еще. Мама – в сережках не по моде, чутка переборщила с румянами, бусы притягивают взгляд, кажется, всех посетителей. Мама целует крепко, в щеки, лоб, нос, и совсем ничего не стесняется, хотя косой взглядик на сопровождающего – Виктор Палыча то бишь, – никак не спрятать. Папа – сдержан больше, но улыбается из-за густых усов. Сухонький, маленький, седоватый уже – Валя поздний ребенок. Он в рубашке, застегнутой на все пуговицы, несмотря на влажную московскую духоту, в брюках, тоже лучших, тех, что он надевает на школьную линейку первого сентября. Без очков – те, огромные, в роговой оправе, хранимые как зеница ока, покоятся на скатерти. И папа, и мама все-таки постарели. Валя, конечно, приезжала к ним первое время, когда еще училась. Потом, после отчисления, всего пару раз, потому что рассказывать небылицы в глаза было тяжело, а говорить о собственном провале напрямую – стыдно. Валя, естественно, не считала, что ей нужно стыдиться отчисления – ей больше было стыдно, что попалась, – но видеть, как рушится надежда на собственное светлое будущее в глазах семьи она не могла физически. Так что они не виделись относительно давно. Радость встречи наворачивала на глаза пелену. – А это, я извиняюсь, кто? – мама никогда не боролась со своим любопытством, не собиралась и сейчас. – Коллега! – быстро соображает Валя. – Руководитель, – одновременно с тем выпаливает Витя. Валя зыркает в его сторону: Витя держится молодцом, но за расправленными плечами, улыбкой на поджатых губах и свободно болтающимися по швам руками скрывается…. Что-то определенно скрывается, Валя не рискнет назвать «это» нервозностью, но некоторая степень дискомфорта присутствует. Если бы Вале сказали, что Витя опасается чужих мам, она бы рассмеялась. – Виктор, – но берет себя в руки он довольно быстро, улыбается криво и хитро – как умеет, – и протягивает ладонь. – Палыч. Мама радостно восклицает: «Марь Ладимна!», а папа ограничивается спокойным: «Лев Семенович», – и внимательно изучает попеременно то Валю, то Витю маленькими подслеповатыми глазами, те прячутся в глубоких бороздках морщин. Мама занимает пространство восторженным щебетом – красиво, мол, в столице-то, как ведь давно не бывали; добирались тяжело – у мамы же слабое сердце, – и с таксистом пришлось поругаться, но весьма успешно – ведь у мамы слабое сердце. Надо сказать, мамино слабое сердце пользовалось и в хвост, и в гриву в любых подходящих и не очень ситуациях. Слава богу, свою слабость сердце последнее время не демонстрировало, но мама держит всех вокруг в тонусе и услужливо напоминает о том, что сердце все-таки слабое. А ресторан-то какой, ресторан! Так восхищается мама, оглядываясь по сторонам, рассматривая посетителей и официантов, пока папа согласно качает головой, пряча задумчивую улыбку в усах. Дорогой, ресторан-то, мама в таких давненько не бывала – да что уж, не бывала вовсе! А цены-то, матерь божья! Но Валя убеждает – приемлемо, она угощает. Стипендия, мол, подросла, а на кафедре отсыпают премию, да и с гранта осталось, да и вообще… – Грант, говоришь? – оживляется папа, а Вале хочется взвыть. – А что за грант? Она машинально тянется к бокалу воды. – М-м, на факультете. Там, знаешь, конкурс был. Внутренний. Да. По статистическим моделям. Щелкающий пальцем по стеклу Витя, напустивший на себя вид исключительно серьезного человека, бесит. – Вот как! – а папа радостно наклоняется чуть вперед, а Валино сердце – не такое уж слабое, – разваливается на куски. – Теорвер? Или все же прикладная часть? – Ну… и то, и другое, – выдавливает Валя, прекрасно понимая, что каждое следующее слово – гвоздь в крышку ее легенды. И тут Витя, с самым невинным видом, влезает: – Да-да, Валентин Львовна у нас специалист широкого профиля, – он кивает, поджимая губы. – И прикладное, и… теоретическое. И посчитает и… – а косится так остренько, что хочется треснуть его по бошке тарелкой, – …и поболтает. И еще много чего. Да, Валентин Львовна? Валя согласно улыбается, а под столом с размаху ввинчивает каблук в Витин ботинок. Витя – даже не морщится, только сильнее расправляет плечи. – А вы сами чем занимаетесь, Виктор Павлович? – уточняет папа, снова прищурившись. – Руководитель, вы сказали – научный? – Ага, ученый. – Занятно, – подозрительно отмечает папа. – Вы весьма... молоды. – А куда ж талант девать? – отвечает это чудовище. Валя вдавливает каблук сильнее. Витя усердно рассматривает вилку. – Ох, как хорошо! – хлопает в ладоши мама, и щеки ее горят пуще прежнего. – Валя у нас, знаете, вся в отца!.. – Да что вы говорите! – изумляется Витя. – Да-да, Левочка точь-в-точь такой же – как загорится чем, так и… Вот, помнится, когда этого… гроссмейстера когда играл, как начал – ух! А тренер ему – не надо резко, не надо! – папа недовольно хмурится, но маме все равно. – А Левочка как пошел в атаку, ох и опасно было… Но послушался, под конец-то… Вот и Валя – ну копия! – Памятник при жизни Валентине Львовне, я так считаю, – самозабвенно поддерживает Витя. – Это я к чему! – отмахивается мама. – Руководитель нужен, очень нужен. Валя без руководителя – дров наломает, как пить дать. Ох, – тяжко вздыхает и хватается за грудь. – Сердце аж екает! – Сердце? – настораживается Витя. – Екает, – подтверждает мама. – Доктора мож, Марь Ладимна? – Господи, – тихо скулит Валя в пустоту. Но мама только машет руками и заливисто смеется, мол, ладно вам, ладно панику разводить. Витя на это натянуто ухмыляется, а Валя мстительно прячет нос в стакане. Официант принимает заказ – скромненький и простенький от родителей, так что Вале приходится вмешаться и добавить от себя как минимум хлеба, как максимум – бутылку красного вина, на что мама, разумеется, припоминает, что для кровообращения, говорят, полезно. И все бы хорошо, беседа было съезжает в безопасное русло – о новостях из глубинки, о быте и вещах общих и незатейливых. Однако Валя действительно пошла в отца. И, честно говоря, была призрачная надежда, что папа уже позабыл о пресловутом Виктор Палыче и его увлекательной научной карьере. Но папа, конечно, не забыл. Потому, когда он, отпив глоток красного и утерев усища салфеткой, возвращается к своим баранам, Валя хочет умереть. – Так вы, Виктор Павлович, на кафедре, стало быть? – Ага, – Витя, не моргнув, отвечает. – По совместительству. – По совместительству? – папа оживляется еще больше. – Преподаете или научную работу ведете? Валя уже чувствует, как щеки горят – а ведь к вину она не притронулась. Витя, на контрасте, только входит во вкус – ему вино вполне нравится: – Ну, в основном практика. У меня, вообще, своя группа. Мы задачи решаем… коллективно. Очень, так сказать, тесное сотрудничество. Продуктивное, я бы сказал. – Вот оно что, – кивает папа, задумчиво поправляя усы. – Это полезно, конечно. Коллективная работа всегда способствует развитию. А какие задачи, если не секрет? Витя все еще ухмыляется. Валя все еще умирает. – Ра-азные, – довольно тянет научный руководитель. – Чаще всего оптимизация, естественно. Быстрый результат, минимальные издержки. Ну вы в курсе. Папа смотрит на него с неподдельным уважением, Валя – хочет воткнуть вилку Вите в колено. – Ох, оптимизация, – папа мечтательно вздыхает. – Это вечная проблема.

Акт второй. Горячее

Пока блюда мечутся на стол, все стихает, и Валя, прислушавшаяся наконец к собственным мыслям, понимает, что ей все одновременно нравится и не нравится. Радует, конечно, что Витя не сверкает пистолетом – тот целомудренно спрятан под пиджаком, и несмотря на то, что веранда совсем не располагает к лишней одежде, пиджак Витя не снимает. Радует также, что родители счастливы – это объективно так: и еда им нравится, и антураж, и успешная Валина жизнь, и представительный научный руководитель Виктор Палыч, который хоть и появился из ниоткуда, но успел очаровать лопоухого папу и впечатлительную маму. Не нравится, что успешная Валина жизнь – выдуманная. Еще не нравится, что спираль вранья закручивается все сильнее, Валя уже на физическом уровне чувствует, как тонет в вязкой лживой пучине, и отмываться от нее будет очень сложно – а ведь когда-то придется. Бесит Витя. Тем, что врет в лицо родителям – хотя по факту поддерживает заданный Валей же тон. А еще Витя бесит тем, что сияет словно начищенный пятак. Как ворковать с наивными стариками – так это завсегда, а как с Валей хоть словом обмолвиться наедине – так это мы суровые и практически глухонемые. – …А я тогда и говорю: мы, коллеги, оптимизаторы. Мыслить надо творчески. Да, Витя бесит – расселся, как у себя дома, размахивает вилкой с наколотым на нее огурцом и продолжает лить в уши родителям пургу, пользуясь наивной доверчивостью папы и бесхитростным уважением мамы. Валя хочет провалиться сквозь землю. Вале жалко и себя, и своих стариков – просто потому, что Витя тут все-таки ни к селу, ни к городу. – Это очень правильно, – серьезно соглашается папа. – Без креативного подхода мы бы остались на уровне примитивной арифметики. От угла зрения все зависит, молодой человек. Вы же помните – Бор и Эйнштейн? Валюша, вспоминаешь? – Валюша на это кисло улыбается. – «Бог не играет в кости!» «Перестаньте указывать Богу, что ему делать!» Папа добродушно посмеивается, а водруженные уже на нос очки поблескивают испытывающим интересом. Витя подвисает с огурцом у самой пасти и малоосмысленно лупит в ответ. Валя чувствует что-то вроде возмездия. – Реально глубоко, – восхищается Витя. – Глубоко! – искренне радуется папа, приняв Витин бубнеж за согласие. – Именно! Суть ведь не в самом конфликте, а в методологии! Эйнштейн был за детерминизм, за строгую причинность. А Бор – за вероятностную картину мира. И оба, заметьте, были по-своему правы! Тут уж кому что ближе. Вам, Виктор Павлович, что ближе: строгий детерминизм или... квантовая неопределенность? Витя огурец откладывает. Валя чувствует себя отмщенной, а также ощущает в теле недюжинную силу духа. Растерянное лицо Вити подпитывает женское самолюбие и гордость за папу. И за себя. В общем – Вале Витю совсем не жаль. – Слушайте, – блестяще отбивается Витя, хотя в зрачках едва заметно позвякивают нотки паники. – Ну тут мощный спор. Я бы сказал такой, – пощелкал пальцами. – Принципиальный. – А Виктор Палыч у нас вообще любит методологические споры, – участливо поддакивает Валя. – Наше сотрудничество только на методологических спорах и строится. – Любопытно… – задумчиво бормочет папа. – Это че должно значить, Валентин Львовна? Витя такого предательства явно не ожидал. На лице его больше не смятение – недоумение в чистом виде. Его он выражает, с одной стороны, сдвинутыми к переносице бровями, так что жутко хочется разгладить глубокую складку у переносицы, а с другой стороны – толчком коленкой под столом, от которого Валя покачивается с впечатляющей амплитудой. – Вот давеча буквально! – самозабвенно продолжает она. – Спор был – действительно принципиальный. Хлеще твоего Эйнштейна, пап. Не буду в детали – я, ты сам знаешь, за эффективность. Но даже эффективные методы могут быть за гранью допустимого. А Виктор Палыч!.. – А че я? – Витя все еще смутно понимает вектор. – А Виктор Палыч считает, что любая цель оправдывает средства. Да, Виктор Палыч? – ответный толчок коленкой Витю не колышет, но настораживает еще больше. – А уж когда дело касается эмпирического опыта… – Так вы больше за полевые исследования! – озаряет папу. – Коне-ечно! – сияет Валя. – Работа в поле – с самыми разными объектами. И субъектами. Субъектами – в частности. Да иногда даже не в поле – а на вполне пересеченной местности. Иногда даже – без разбору! Валя распаляется все больше и больше, на ней вполне можно подогреть подостывшие уже колбаски. Валя увлечена праведной местью – настолько, что совсем не замечает маминых внимательных, мечущихся от Вити к дочке и обратно, взглядов. Валя замечает только то, как Витя старательно анализирует поступающую информацию, жует все ж таки своей несчастный огурец – достаточно недовольно, – а затем внезапно расплывается в ехидной усмешке. – А-а, я понял. Понял-понял, – и вот он уже ставит локоть на стол, подпирает кулаком подбородок и вливается в концерт с максимальной отдачей: – Ну так, Валентин Львовна, а как, так сказать, задачки решать, если информации – ноль без палочки? Чревато ложными результатами, – Валя вздергивает подбородок как раз перед следующим ударом: – Ну вам ли не знать. Папа удивляется: – Нет, Валюша, это совсем непорядок. Репрезентативность и достоверность, ну как же ты могла… – А я гипотез не строю, я фактами оперирую, – злобно щурится Валя. – А непостоянство методологии – признак дилетанта! – Это я что ль дилетант? – Ну не я же! Мне хотя бы научная этика знакома! – Ой-й, – морщится Витя. – Ну вот не надо ля-ля. Чудовище практически повержено – так думает Валя и открывает рот, чтобы добить лежачего, но очень не вовремя приносят десерты.

Акт третий. Десерт

– Эх, Виктор Палыч, – улыбается мама, качая головой. – Эх, Марь Ладимна, – вторит ей Витя. Валя помалкивает. Есть веские причины. Под столом ведется ожесточенная борьба. Виктор Палыч – не только локомотив национальной оптимизации, но и искусный актер. Актерище, можно сказать. Пока папа тихонько поглощал свой эклер, в авангард вышла мама – избрала своей целью «молодого, ученого, представительного» и, конечно же, «перспективного» мужчину. Таких мужчин – «да ведь, Валюшка?», – ныне едва найдешь: расхватывают как горячие пирожки. Все ж либо глубоко женатые, либо от милиции удирают. На это Витя охотно соглашался и добавлял красок, мол, в Советском Союзе такого беспредела явно не случалось. Параллельно с тем, Витя активно пихается, пинается, щиплется и вообще – вредительствует всеми доступными способами, и выходит это у него филигранно. Во всяком случае Валя не может дать достойного отпора – почему-то каждое ее брыкание вызывает вопросительные взгляды обоих людей, что ее породили. Витя же – как скала. Хватающаяся. И щиплющаяся. – Усталый вы, Виктор Палыч, – укоризненно цокает языком мама. – Усталость-то глаз выдает. Пинки-щипки-хваталки останавливаются резко. Витя напрягается, кажется, каждой клеткой своей бесючей фигуры. Снова хмурится, ежится в своем пиджаке на теплом влажном воздухе веранды и даже хватается за ложку, однако кусок своего… чего бы он там ни заказал, так и не подносит ко рту. – Нормальный, – равнодушно бросает он, поджав губы. – Нормальный, – фыркает мама. – Все вы, мужчины, как дети малые – пока не грянет, не перекреститесь. Не жалеете себя. Глазки-то впалые, ну! Левочка – вот точно такой, зуб вам даю, Виктор Палыч. Все сидит, сидит до потери сознания – гамбиты сам с собой играет. Без Валюшки-то не с кем, в городе-то нашем, – и добавляет доверительно: – Я ж не спорю даже. Уперты-ый!.. Валька у нас такая же. – Это не то слово, – лыбится Витя. А под столом все-таки цапает Валину ладонь, предотвращая ответную атаку. Валя с поражением мирится нехотя. – А у нас ведь в городе, – продолжает мама поучительно, – старые на лавочках говорят: если мужик ходит уставший да задумчивый, значит, либо денег много, либо бабёнка появилась… – Мама! – …Вы уж извините за прямоту, Виктор Палыч. – Никаких бабёнок, – серьезно качает головой Витя. – Я служу науке. – Святое дело, – с пониманием отзывается мама. Под столом рука сжимается в горячей крепкой хватке, и Валя искренне пытается вырваться, но Витя держит надежно, отчего костяшки болезненно сминаются. Щеки горят – сомнений нет, а на языке вертится еще куча слов, которые Валя могла бы легко вывалить без раздумий, но выдумывать очередные метафоры и аллегории не получается. Мозг мечется лихорадочно, дергается и ладошка, уже более вяло, потому что напротив пара внимательных глаз с интересом наблюдают за, бесспорно, научной дискуссией. – А наука-то, она, говорят, дама суровая, – не унимается мама, с наслаждением попивая чай и наблюдая, как Витя медленно сереет. – Требует полной отдачи. Так что, Валюшка, – а теперь прицел переводится на Валю. – Ты уж смотри там... Виктор Палыча не души своими этими… считалочками. Вон, и так дерганый весь, ты глянь только! Валя медленно проваливается к центру Земли. Медленно-медленно – это больше похоже на зыбучие пески. Уходит на самое дно и дальше, а потому собственный голос звучит как-то приглушенно. Безнадежно. – У нас есть жесткий график. – Но иногда все-таки задерживаемся, – встревает Витя. – Только по острой необходимости! – шипит Валя. – Когда вдохновение, – кивает он. Сдаться сейчас – значит, не уважать себя. Валя отчаянно впивается ногтями в Витину беззащитную – и наглую! – ладонь, жалеет, что так и не удосужилась хоть разок отрастить маникюр, а также чувствует себя абсолютно беспомощной. Как она докатилась до жизни такой? Он разжимает ее пальцы каким-то невообразимым движением – сила есть, ума не надо, – но не отпускает. Переплетает руки, сцепляет их крабиком, узелком, замочком – Валя может еще очень много описаний подобрать, потому что сама обмякает и перестает трепыхаться. Хватка – держит. Никуда Валя не убежит. – Как тебя перекосило-то, от спора нашего. Методологического, – тихо говорит Витя, а следом – вскидывает голову и выдает очередную внезапность: – Не, вот если лично меня спросите, то жесткий график – это хорошо. Это, Марь Ладимна, дисциплина. Мы без дисциплины куда бы? Никуда. Да, Валентин Львовна? Хотя с дисциплиной у нас не ахти, если по-чесноку, – скорбно признается Витя. Мама же, лиса такая, чрезмерно согласно склоняет голову. – Просто ужас. Но! – по Валиным костяшкам пробегается чужое шершавое тепло, а сам Витя, кажется, улыбается глазами. – Я Валентин Львовну не за это заприметил. Вообразите, а? Она глазами своими вот этими так… Зрит, знаете? В корень. В сердцевину. А потом эту сердцевину как схватит, как вывернет, как… Валя что-либо понимать перестает совершенно. Как и папа – тот вообще смотрится будто бы испуганным. На немой вопрос в его глазах Валя едва заметно жмет плечами. А вот мама – мама получает от этого театра абсурда чистейшее удовольствие. – …Суть видит, понимаете? – Понима-аю, – понимает мама. – Так что дисциплина дисциплиной, а бриллианты беречь надо. А то как же народное, понимаете, хозяйство без таких специалистов? Они продолжают вертеть пустую тему и так, и эдак, и Валя уже перестает улавливать смыслы и логические переходы. Валя отпускает себя и ситуацию, ее ладошка остается покоиться в Витиной руке под столом, и это, что уж греха таить, приятно. Мозг пытается воззвать к здравому смыслу, заставить снова броситься в бой, но тепло на коже, ощущение касания, близость чужого тела и звук знакомого насмешливого голоса против воли успокаивают. Валя перестает понимать себя. – ...Красиво, короче, – заключает Витя. – Ниче красивше не видел, если спросите.

***

Все, что происходило дальше, казалось до невозможного долгим. Долго прощались с родителями – вместе, поочередно и пару кругов, – несмотря на то, что Валя уговорилась встретиться с ними на следующий день, перед отъездом. Может быть, сводить их в квартиру – чего ей стыдиться, не так уж плохо она живет. Да и Ксюша не производит впечатление представителя маргинальной группы общества – она в повседневности божий одуванчик. Главное, чтобы не ляпнула чего. А там уж… Долго ждали Аркашу. Витя было распахнул водительскую дверь автомобиля, но Валя напомнила, что он пил, а Витя сказал, что все выветрилось, а Валя выразила сомнение, что многовато Витя выпил, чтобы так быстро сошел эффект, на что Витя огрызнулся, что Вале в последнее время слишком много кажется. Однако потом мягче предложил вызвонить Аркашу. Аркаша прибыл на своей зверь-машине. – Куда? – только и спросил он, потирая костяшки – Валя, может быть, все надумала, но показалось, что на руках мелькают ссадины. – Домой, – сказала Валя. – Ко мне, – сказал Витя. И ругань началась снова. Ехали тоже долго, а ругань продолжалась весь путь до, как ни удивительно, Витиной квартиры. Валя до последнего надеялась отвоевать независимость, собственное мнение и право на свободу перемещения. Да что уж – право выбора, святая святых, которое, по Валиному, бесспорно, объективному мнению, нарушают все кому не лень и постоянно. В особенности – Витя. Сам же Витя утверждал, что Валя просто невыносима, что мозг она ему выела чайной ложечкой, что Витя, несчастный и обездоленный, умотался за Валей следить, Вале потакать, терпеть Валины выкрутасы и вообще – держать Валю надо на коротком поводке. Последнее Валю взбесило до чертиков. Тем не менее, Валя хоть и продолжала возмущаться самым праведным возмущением, однако была довольно-таки настойчиво: «Это грубо! Отстань, отцепись!» – утащена в Витин представительный подъезд. Последняя надежда на Аркашину преданность рассыпалась в прах от одного взгляда на него – Аркаша, возможно, сочувствовал, но на этом все. Утихнуть Валя решила, только когда заприметила окошко консьержки – бабулечка, спустив очки на нос, несла свой пост в теплом свете лампы, потеряв всякий интерес к кроссворду на столе. И Валя рассудила, что уж эта бабулечка точно откликнется на зов о помощи, и потому-то приглушила сигналы «S.O.S.» – не хватало еще наряда милиции. Ругань руганью – но это, Валя попросит заметить, личное, совсем не касающееся органов правопорядка. А вызволять Витю из каталажки посреди ночи вместо здорового сна не хотелось. Так решила Валя. Валя вообще – умная баба. Все это длилось мучительно долго. Весь этот долгий день высосал из Вали все соки. Она от этого дня – устала. Она и злиться-то устала. От себя устала. Она, если честно, уже не знает, чего хочет, и смутно понимает, на что именно злится. Валя злится просто так, по инерции, из беспомощности и неприятия своей возможной – да, она допускает, – неправоты. С Витей, судя по всему, происходит ровно та же история – он просто уперся рогом и не намерен уступать. Валя тоже – не уступит. И как выбираться из этого порочного круга, у нее нет никаких идей. Они берут паузу в войне, пока Витя сосредоточенно отпирает дверь квартиры. Пропускает Валю вперед – и та, чуть помедлив, недовольно перешагивает порог. Валя решила – она все будет делать очень недовольно. Коридор – темный, просторный и голый. Дверные проемы, отделяющие ответвления комнат, широкие и высокие, они не прикрыты, отчего пространство кажется еще больше. И темнее. Обувь при входе навалена невообразимой кучей, на лавке при входе валяется спортивная сумка и какие-то бумаги, туда же Витя сгружает надоедливый пиджак, который стянул с себя сразу, как родители изволили распрощаться. Валя замирает по стойке смирно. Подбородок задирает, напускает индифферентное выражение. – И зачем? – Че «зачем»? – буркает Витя, стягивая ботинки и отбрасывая их в кучу к остальным. – Зачем мы сюда приехали? – Разговаривать приехали. Куда мы твою эту… соседку денем? У меня нет сил еще со второй мадам бороться. Давай, вперед, – он кивает в темень квартиры, а когда Валя игнорирует жест, беспардонно подталкивает в лопатки. – Шагай давай. Руки – прямо по курсу. Я на кухне. Это справа. Валя свое достоинство выпячивает изо всех сил и старается двигаться поступью английской королевы – чувствует, что затылок буравит Витин взгляд. Сумку свою она так и оставляет на плече. Руки – моет усердно, хотя крохотный кусочек потрескавшегося мыла не может сравниться даже с тем, что покоится в их с Ксюшей ванной. В зеркало глядит – оно, кстати, тоже заляпанное до ужаса. В зеркале – Валя, хмурая и недовольная. Уставшая до ужаса. Смотрит вроде требовательно, а чего требует – непонятно. От этого становится страсть как неуютно – разговаривать не хочется, ведь кажется, что не получится оформить мысли в слова. Это потому что нет мыслей? Или потому, что, когда произносишь мысли вслух, они становятся реальными, а Валя совсем не уверена, что имеет в виду то, что хочет иметь в виду? Раздражение утихает медленно, отпускает мышцы, на его место приходит озноб, и мурашки разбегаются по позвоночнику. Напряжение спадает, остается только тяжелая голова и пустота за грудной клеткой. И загадочный нервяк – Валя решительно не понимает, что и как говорить. Домой хочется. Витю она находит на кухне с первого раза – кухня тоже оказывается просторной. Тоже темной. Накуренной – уже. Витя, что закономерно, плещет коньяк в стакан. Вале кажется, что стакан предназначен для чего-то другого, потому что коньяка в стакане умещается очень много. – Такими темпами мы не поговорим, – подмечает она, и мгновенно хочется зажмуриться, потому что очередной камень в свой огород Витя может так просто не оставить. А не ругаться Вале нравится больше, чем ругаться. – Поговорим-поговорим, – заверяет Витя. – Ты начинай, я послушаю. – С чего бы? Это не моя идея, – опасливо напоминает Валя. – А мне показалось, тебе очень хочется мне что-то сказать. – Не хочется. – Вот как. Витя выдыхает шумно и утомленно и стряхивает пепел в банку. Почему банка? Неужели Вите приятно стряхивать пепел в банку, если вон там, на столе, вполне себе симпатичная пепельница? Зачем вообще курить на кухне – воняет же. И почему свет не включить? – У тебя крутые родители, – снова подает голос Витя. Спокойный, знакомый, без налета сторонних интонаций. Без подтекстов и хитрецы, и Валя, что уж греха таить, очень рада этому голосу – последние дни она его слышала всего пару раз. – Доверчивые очень, – жмет она плечами. – Мои такие же. Незаметно она окидывает взглядом стены в поисках выключателя, но так и не находит. Глазам приходится привыкать к темноте, и вот уже яснее на Витином лице проступают мимические морщины, вот уже можно разглядеть складки на одежде, вот уже огонек сигареты кажется очень ярким, выжигающим пространство. Она шагает ближе, к столу, касается пальцами дерева, и каждое движение ощущается слишком громким для большой тишины вокруг. Валя дышит – тоже громко. – Че ты злишься? – Витя сминает окурок о стенку банки и отвлекается на стакан – крутит его вокруг своей оси. Глаз – не поднимает. Да не знает Валя, чего она злится! – Потому что ты ходишь по борделям. – Ничего не было, – вздыхает он. – Не веришь мне? Валя не знает, верит или нет. – Верю. – А че за балаган тогда? Валя и сама не понимает. Ей хочется съежиться комочком в углу просторной кухни, закрыть ладошками лицо и прикинуться пылью, чтобы никто ее ни о чем больше не спрашивал. Чтобы никто не пытался вытянуть из нее то, что она не может сама объяснить. Валя не злится уже совсем, совершенно, она, наверное, готова стереть из памяти прошедшие дни, чтобы даже повода не нашлось для этого разговора. Но ведь за все нужно отвечать, верно? – Ты мне ничего не сказал. Ну, заранее. – А я не обязан… – Отчитываться, да, – морщится Валя. – Я помню. Но если бы ты сказал, я бы, наверное, не злилась. Витя строит такую рожу, что ясно как день: он… – Я нихера не понимаю, Валь. – Я тоже, – почти радостно кивает она. А затем берет паузу – думает усиленно, она ведь все-таки умеет думать, и старается свести воедино все свои обиженные чувства. Чувства сразу не даются – они разбегаются в разные стороны, их приходится ловить – каждое за хвост, – поэтому у Вали выходит только жалкое: – Ты вообще… осознаешь, как это выглядит? Для меня? В моих… глазах? – Как? – Витя и правда не понимает ничего. – Мужик зашел в заведение, поговорил с нужным человеком, вышел. Все. – Нет-нет, – мелко трясет головой Валя. – Мужик зашел в бордель. Мужик… Мой, эм, мужик. В бордель. – Зашел, – подхватывает Витя. – Там, кстати, люди в шахматы играют в отдельной комнате. – Прекрасно. Замечательно. Сумку она все-таки опускает на стул. Ровняет ее так, чтобы прямо по середочке сидушки. Проводит ладонью по спинке и чувствует, как гулко бьется в груди сердце. – Я туда – по делу, – настаивает Витя твердо. – Ни на кого не смотрел, ничего не трогал. Что тебе от меня нужно? Отчеты ежедневные? – а теперь в голосе снова проскальзывают ноты раздражения. – Не будет отчетов, Валь. Ты либо мне веришь на слово, либо базар окончен. – Извинения мне нужны! – вспыхивает Валя. – Да не за что мне, блять, извиняться! – Есть! – и, сама того не ожидая, Валя хлопает ладонью по столу – это уже не громко, это просто оглушительно. – Есть за что! – а Витя со звяком отставляет стакан и выпрямляется во весь свой высокий рост – Валя на его фоне просто детсадовец. – Ты меня обидел! Вот за что! – Да ты сама хуй пойми на что обиделась! – разводит руками Витя. – Я, бля, в угадайку должен играть? Пока ты там со своим… неформальным Турком колесишь! – Конечно, колесю! Колешу то есть! Ты меня ранил! – Витя снова распахивает рот, но Валя угрожающе вскидывает указательный палец: – Ты обещал, что не обидишь. Он стопорится и застывает в моменте, старательно анализируя новые вводные. Валя чувствует, как кожа на ладони горит от хлопка, а на загривке холодится испарина. Вале, если честно, немного страшно – от того, как слова свободно вываливаются изо рта. И, может быть, оттого, что ее никак не понимают. А если он так и не поймет? Что будет? Валя смирится? Или воззовет к своим принципам, коих не слишком много, но все же есть, и уйдет, махнув хвостом? А сможет? А как дальше? Поэтому она просто мысленно умоляет Витю понять – чувствует, что альтернативы как будто бы нет. – Так и ты меня, – вдруг говорит он. Валя моргает – дважды. – Из-за… Турка? – И из-за «обезьяны». – За «обезьяну» я извинилась. – Не извинялась ты, – фыркнул он. – Да мне и не нужно, – Витя снова испускает тяжелый выдох, и Валю озаряет: не ее одну изнутри ломает этот разговор. Прямой, как линейка, Витя не привык разговаривать и не привык вытаскивать на обозрение что-то, что может позволить усомниться в его прямоте. Витя – совсем не прямой. И совсем не линейка. Витя, может быть, транспортир? Какой-нибудь острый циркуль, который вроде рисует выверенные линии, а на деле-то гнется, сбивается с точки опоры, кривит окружность от неосторожного движения. – Ты ко мне как к псине на цепи хочешь. Так не получится. Сейчас давай внимательно слушай, потому что повторять не буду, – он продолжает с такой натугой, что Валя искренне его жалеет. И искренне верит, что такие вывороты наизнанку – если не одноразовая, то очень редкая акция. – Я тебя уважаю. И ты должна меня тоже уважать. – Я ничего не должна… – Я хочу, – быстро исправляется Витя, примирительно подняв ладонь. – Я прошу тебя, чтобы ты меня тоже уважала. Если ты менять меня собралась – это хуевая затея. Но я тебе всего себя – вот такого, какой есть. Постараюсь. Кажется, что воздух давит со всех сторон. Кажется, что вокруг происходит что-то нереальное, что Валя – не Валя вовсе, а какой-то сторонний наблюдатель. Будто она попала в фильм, прекрасно это знает и оттого смотрит за происходящим отвлеченно. А сердце остервенело колотится. – Хорошо, – только и выдавливает она. – Я реально стараюсь, Валь, – повторяет он – и в глаза смотрит, а оказывается, что взгляды по-настоящему пересекаются в первый раз с того момента, как дверь в Витину квартиру закрылась. – Я не обижу, – и еще одно, спустя пару секунд: – А если обидел – извини. Воздух все еще давит, но темень кухни не кажется такой настораживающей – все видно. Валя расправляет плечи, это выходит достаточно легко, и ясно как день, что спрятаться скромной кучкой в уголке ей уже не удастся – не поместится. Она в самой-то себе никак не может уместить ни надоедливое сердце, которое так и норовит простучать дыру в груди, ни ворох беспорядочных чувств, что снова разбежались в разные стороны, едва уловив ослабевшую хватку. Чувства эти колют изнутри, толкают вперед, и Валя слушается – всего три шага нужно, чтобы пересечь площадь от стола к устало привалившемуся к кухонному гарнитуру Вите. И если первый шаг дается с трудом – ноги отяжелели, – то следующие мелькают незаметно. И вот уже Валя касается скрещенных на груди Витиных рук – они сильные, напряженные, будто окаменевшие. – Ты вообще… – начинает она аккуратно, а ногтями царапает кожу на предплечьях, отчего замок рук немного расслабляется. – …Не понимаешь женщин, – Витя не дает никакой очевидной реакции, он дышит ровно, а смотрит пристально. – Понимаю, – возражает все-таки. Рук он не расцепляет, какие бы рисунки Валя на них не выводила. Упрямый, упертый и, может быть, чуточку уязвленный Витя. – Не понимаешь, – усмехается Валя. – Вот что ты понял, а? – Что ты злючка. Она крепче сжимает его руки, надавливает, и те спустя пару мгновений поддаются – распутываются, обмякают, но прежде, чем повиснуть по швам, цепляются за Валины пальцы. Валя – греется от тепла. – Иногда даже чересчур, – соглашается она. И целует его куда-то в подбородок – можно списать на темноту, но на самом деле Валя не особенно выбирает. Потом – выше, в щеку, для этого приходится подняться на мысочки, но ладони смыкаются на талии и поддерживают баланс. В носу – табак, парфюм и вино, а висок щекочут ресницы – так Витя прикрывает глаза. Валя тянется ближе, совсем близко, чувствует, как ей в этом потакают, как объятие становится крепче. Как Витя поворачивается навстречу, как ловит ее губы и как долго, но сдержанно прижимается лицом к лицу. Плечи его все еще словно в боевой стойке, Валя это знает по собственным касаниям – она пробегается по ним вверх-вниз, словно пытается разогнать кровь. И целует снова. – Валь, – Витя отстраняется – а точнее, отодвигает ее целиком. Это несложно – Витя Валю при большом желании может одним хлопком пришибить. Вале от этой мысли почему-то смешно. – Там Аркаша внизу. – Я ни капли не сомневаюсь. – Домой отвезет. Сначала Валя, естественно, оскорбляется – это, в целом, первая реакция Вали на любое Витино действие в последние дни. Затем Валя немного все-таки думает – вот этим в последние дни она занимается реже. И только после всего этого, глядя в глаза и рассматривая там что-то, что резко меняет настрой, Валя поясняет: – А я не поеду домой. Витя все еще очень плохо понимает женщин. А может быть, Витя женщин понимает очень хорошо. По крайней мере, ему требуется долгая пауза, чтобы уложить в голове логическую цепочку. Пока логическая цепочка изо всех сил укладывается, Валя снова приближается – аккуратно, но настойчиво, она тянется пальцами к его щекам, очерчивает скулы, поднимается к бровям и повторяет их рисунок – Витя снова прикрывает глаза. – Серьезно не поедешь? – выдыхает он, а Валя ухмыляется. – Серьезнее некуда. – И че делать будем? Тело чуть выгибается, когда широкая ладонь с нажимом проезжается с талии на лопатки, а после – останавливается на шее, у линии роста волос. – В шахматы, Вить, играть. Следующий поцелуй – уже сквозь обоюдную усмешку, но такой нежный, что коленки подгибаются. А Витя держит – крепко или цепко, все еще сжимает шею, сковывая движения, и Валя стаскивает его руку чуть ниже, хотя бы на спину у самого ворота блузки – без спешки, хотя очень хочется поспешить. Он слушается не с первого раза – приходится настоять, – и, может быть, даже недовольно морщится едва заметно. Но молчит. От этого нутро заворачивается морской ракушкой. Перед глазами темнота, ощущения звенят на пальцах – те шарят без разбора, легко царапая ткань рубашки, яремную венку под кожей, ровно остриженные за ухом жесткие волосы. Забираются на затылок и сжимаются, в ответ – хриплый выдох. В ответ – хватка сползает на бока, усиливается, жмет почти до боли, так что воздух перестает помещаться в легких. Весь воздух в поцелуе, теперь глубоком, вязком, мокром. – Не так, – шепчет Валя, едва высвободившись. Витя замедляется, глядит в глаза. Спускает руки ниже. Голова откидывается сама собой, и чужие губы в момент ложатся на обнаженную шею. Ловят пульс, он бьется знакомым истерическим вальсом, он ломает сознание в классический квадрат, рваный, сбивчивый, не подходящий ни под один аккомпанемент, и тишина квартиры кажется теперь благодатью. Рубашка не без труда вытягивается из-за пояса брюк, пуговицы выскакивают из петелек одна за другой, поцелуй спускается ниже, к ключицам, оставляя после себя влажную дорожку, она холодит кожу, напускает на нее рябь и мурашит. Горячие ладони уже на животе, на ребрах, на солнечном сплетении – уследить за их перемещениями невозможно. Да и не хочется. Хочется зацепиться пальцами за шлевки брюк, царапнуть поясницу, провести ногтем вдоль позвоночника, пересчитать перекаты мышц и почувствовать, как чужое тело дрогает в ответ, подается ближе. Шаг назад, еще один, стул грохочет ножками по кафелю – это никак не волнует, – а голову ведет, она прислоняется к стене единственной точкой опоры. Губы жжет – от губ чужих и от заполошного дыхания, с плеч сползает блузка, лямки белья – следом, в одежде путаются ноги, прохлада скребет наготу, и очень вовремя кожа касается кожи, разливая тепло снаружи, внутри и вокруг. Жарко, тесно, очень мало. Касания суматошные, резкие, оставляют после себя белые отметины и розовые полосы, они спускаются ниже, совсем низко – ужасно низко, – так что колени сводятся непроизвольно. Валя перехватывает Витино запястье, чувствует бой пульса по вене, требовательно направляет – здесь, – и глухая тишина замирает на секунду. А после – послушно мягче, чутко, осторожно. Изгиб спины, резкий вдох и долгий, глубокий поцелуй. Сбитое дыхание, дрожь в руках, в коленях, на губах и в сердце. Глаза открываются, смотрят в глаза, глаза закрываются – и снова по кругу. Повсеместные объятия, пустой гул в ушах, в ладонях – дорогое лицо. Дрожь передается от нерва к нерву, от мышцы к мышце, от тела к телу. Голос вырывается из легких сам собой, смешивается с безотчетной хрипотцой в обостренном слухе, звуки долбят по вискам в темноте, в ней же путаются рваные улыбки. Горячие руки держат, направляют и подталкивают – снова шаги, спиной вперед, совсем не страшно. Можно так и с закрытыми глазами. Неловко, неровно, путанно, дальше в неизвестном направлении по незнакомой квартире. По полосе фонарного света из ночного окна, как по лунной дорожке, по прохладному паркету, мимо дверных проемов, в темноте и неизвестности. Восторженные чувства – те, что своенравно разбежались кто куда, – снова собираются в кучку, трепещут под ребрами, отзываются на каждый шепот, каждое тихое слово, вырываются взаимными смешками и шумными вздохами. Колени подкашиваются у изножья кровати – свободное падение и мягкость покрывала под лопатками. Вновь беспорядочные поцелуи бегут от косточки на лодыжке выше, по икрам и внутренней стороне бедер, задерживаются в центре, ползут по животу, делят тело пополам, кусают грудь, горло, челюсть и проваливаются в губы. Пальцы двигаются следом, пальцы зарываются в волосы, пальцы собирают в горсть биение сердца, возбужденный озноб и влагу на коже. – Как? Вязкий ком с трудом проталкивается в глотке, руки очерчивают контуры лица, глаза смотрят в упор – там не видно ничего, плотная пелена и абсолютный вакуум. Едва хватает воздуха ответить: – Как ты хочешь. И голова откидывается на подушку. Тело ноет и тянет, ритм сердца выходит на мировой рекорд – вдох сводит спазмом, выдох бесстыдно отражается от стен. Жарко, много, тесно. Громко. Крепко. Сильно. Нежно и резко, мягко и грубо, на последнем дыхании, хрипло и откровенно. Развязно, честно, недостаточно близко. Ближе, громче, крепче. Путаются волосы, путаются ресницы, путаются мысли, чувства, пульс. Пальцы сжимаются – в волосах, на простыни, на коже, тянут, направляют, цепляются, просят, требуют, выводят из себя и на новый уровень ощущений. Ближе, теснее, резче, до звона нервных окончаний, безотчетно раскрытых губ, бессознательного взгляда в темноту, безрассудных стонов. Сильнее, быстрее, ярче, контрастно трепетно и чутко. Больше, ближе, жарче, громче. До боли в самом центре грудной клетки, до влаги под веками, до красных полос на шее. Каждое касание оставляет след, каждый звук возвращается эхом. Дыхание звучит в унисон, в унисон звучат голоса, без стыда и без оглядки, переплетаются пальцы, бедра – саднит, губы – колет, сознание – трещит по швам. Теснее, крепче, ближе – практически неразрывно. До выкрученных мышц, до изогнутой талии, до сорванного голоса, тремора в конечностях и пустоты в легких. Пока глаза не ослепнут в густоте темноты, пока слух не оглохнет от собственного вскрика. Пока кислород не исчезнет от предела ощущений. Пока не обмякнет душа, пока руки не укутают шею, пока движения не выйдут в ровный ритм, пока лоб не коснется лба, пока тело послушно не дождется болезненно крепкого объятия, пока запястье не заноет от железной хватки. Пока руки не почувствуют замершие плечи, пока рваный поцелуй не задержится на губах. Пока чужая тяжесть не вдавит в мягкую постель. Пока поцелуи не станут реже, спокойнее, нежнее. Медленнее, размереннее, тише. Неуютный холод заставляет укрыться руками и поджать колени. Все обострено, прикосновения напоминают о себе фантомным покалыванием, а белье под телом, сбившееся, измятое, царапает поясницу. В комнате тихо, слишком тихо, не гнетет, а обволакивает. Валя слышит только Витино дыхание – шумное, прерывистое, но медленно возвращающееся к равномерному. Собственное – тоже сбавляет темп, а спустя пару секунд, сквозь шорох и копошение, под неразборчивый шепот на грудь ложится одеяло. Горячий Витин бок кажется родным. А его пальцы выводят совсем не замысловатые, а очень простенькие узоры на спине – глупые каракули, ленивые и сонные. Валя чувствует, как покой расползается от ног до макушки. Она улыбается.