Туманные Озёра

      Первый из странных пророческих кошмаров Чонхо случился однажды ночью, казалось бы, обычной, когда ему было восемь лет. Тогда он не придал этому особого значения — у него было много плохих снов, и он подумал, что это просто ещё одно порождение его воображения.       Однако в этом сне всегда было что-то странное. Прежде всего, он не присутствовал в нем сам; всё происходило словно от третьего лица. Мистер Ким был там, ведя свою машину глубокой ночью. Хонджун сидел рядом с ним на пассажирском сиденье, а Бомджун — сзади. На улице царила темнота, а по радио играла песня — ту самую песню, которую Чонхо был уверен, никогда раньше не слышал. Он удивлялся тому, как она могла попасть в его сон.       — Папа, помедленнее! — сказал Бомджун с заднего сиденья.              — Да всё в порядке! В такое время никого нет.       — Папа!       Но машина не замедлилась; она мчалась с ревом по улице Мисти-Лейкс.              — Папа! Осторожно!       Удар! Громкий визжащий звук и затем столкновение: машина врезалась в дерево, и из-под капота повалил дым. Гнетущая тишина сменила хаос. Разбитая машина стояла одна посреди моря деревьев темного леса, нависшего над ней.       Чонхо не думал об этом сне восемь месяцев. Однажды утром он проснулся очень рано, по какой-то причине он больше не мог заснуть. Он помнил, что ему снилось что-то странное, но не мог точно вспомнить, что именно. Мистер Ким был там, и Хонджун, вероятно, тоже. Несмотря на это, он всё равно чувствовал себя исключительно хорошо, почти так, будто только что спал лучше, чем когда-либо в жизни; он до сих пор это хорошо помнил.       Размышляя об этом спустя годы, Чонхо понял, что это, вероятно, был первый «красный флаг».       Чонхо спустился по лестнице в гостиную, все еще в пижаме, и обнаружил, что дом пуст и жутко тих.       Он подошел к прихожей, заметив, что утро серое, с легким дождем. Но самое главное, полицейские были на лужайке перед домом. Чонхо подбежал к окну, прижав ладони к холодному стеклу, пытался разглядеть, пытаясь понять, что происходит. Мать Хонджуна была снаружи, перед домом, разговаривая с парой полицейских. Сирены не звучали, но Чонхо видел, что полицейские что-то записывают.       Растерянный и тревожный, Чонхо чуть не подпрыгнул, когда в гостиной зазвонил телефон. Чонхо бросился к нему, ледяной пол под босыми ногами. Он снял трубку после того, как телефон прозвонил после второго гудка.       — Алло?! — практически прокричал он в трубку.       — Чонхо? — Он сразу узнал голос на другом конце. Это был Бомджун. Даже в четырнадцать лет Бомджун звучал как вполне взрослый. Он не звучал испуганным, но звучал очень уставшим. — Где мама?       — Она снаружи, — пробормотал Чонхо. Глядя в окно, он видел, что миссис Ким все еще разговаривает с полицией. — Бомджун? Что происходит? Где вы? Почему здесь полиция?       — Чонхо, послушай меня, — сказал Бомджун. — Мы попали в аварию. Я, папа и Хонджун.       Чонхо почувствовал, как у него упало сердце. Он крепче сжал трубку.       Автокатастрофа. Точь-в-точь как во сне.       — Что? — прошептал он, разум был слишком растерян, чтобы ясно мыслить. Он чувствовал, что вот-вот расплачется, напуганный мыслью, что его сны могли стать причиной случившегося. — Когда? В-вы в порядке?       — Прошлой ночью, — вздохнул Бомджун. — Я и Хонджун в порядке. Но папа… я не знаю, где он. Я уже сказал маме. Полиция ищет его.       Чонхо не мог понять, что происходит и о чем говорит Бомджун.       — Что ты имеешь в виду? — спросил Чонхо. — В смысле, он ушел? Куда он делся?       — Он вышел из машины, сказал, что найдет помощь. Я не знаю. Мы ждали здесь всю ночь, — сказал ему Бомджун. — Он просто… просто исчез.       Несмотря на непрекращающиеся поиски, полиция так и не выяснила, что с ним произошло.       — Так тебе приснился этот сон, а потом через несколько месяцев автокатастрофа действительно случилась?       Лежа рядом с Ёсаном на траве перед особняком, Чонхо повернулся, чтобы посмотреть на него. Его глаза были закрыты, и травинки нежно касались его бледной кожи. Солнце светило на них, и их глаза оставались закрытыми, так как им было трудно привыкнуть к свету.       — Да. Я имею в виду, может быть, мои сны просто видят будущее, но я не уверен, как это точно работает, — объяснил Чонхо, пока травинки щекотали его щеку. — Может, это просто предупреждения. Тогда я думал, что на мне проклятие. Что это моя вина, если вещи из моих снов становятся реальностью.       — Я не думаю, что ты проклят, — сказал Ёсан. — Может, ты прав, это просто предупреждения. Тебе снились новые кошмары в последнее время?       Чонхо открыл глаза, чтобы взглянуть на него. Ёсан выглядел как ангел с волосами, сияющими под солнечным светом. Его профиль напоминал идеальный шедевр художника.       — Нет. — Он улыбнулся. — В последнее время нет.       Словно почувствовав взгляд Чонхо, Ёсан тоже открыл глаза и посмотрел на него. Они встретились взглядами лишь на мгновение, прежде чем Ёсан снова закрыл глаза и позволил себе утонуть в солнечном свете.       — Ты когда-нибудь представлял, каково это — стать единым с землей? — сказал он. Голос Ёсана всегда был мягким, словно льющийся горячий карамель, но на этот раз он звучал еще теплее.       — Что ты имеешь в виду?       Глаза Ёсана все еще были закрыты, когда Чонхо наблюдал, как он снова глубоко вдохнул и мягко улыбнулся.       — Когда я умру, я хочу быть похороненным, не в гробу, а просто так, в голой земле. Я просто думаю, как красиво было бы, если твое тело медленно разложится и станет частью Земли. Даже если ты умрешь и тебя оставят снаружи, в конце концов придут животные и полакомятся твоим телом, и в итоге ты все равно вернешься, чтобы стать единым с землей. Я думаю, это красиво, как природа всегда забирает нас обратно. Поэтому иногда я думаю об этом, представляю это в своей голове, и это чувствуется… так очищающе.       Чонхо тоже закрыл глаза и попытался вдохнуть, точно так же, как Ёсан. Теперь он чувствовал, что глаза Ёсана смотрят на него, пытаясь вести его, пытаясь утащить в этот волшебный мир, чтобы он тоже мог испытать всю его скрытую красоту. Рука, которой он доверял, была готова увлечь его за собой, и Чонхо позволил себя увлечь. Его тело ощущало холод земли, его рука схватила пучок травы, позволяя травинкам проходить между пальцами.       — Можешь представить? — голос Ёсана достиг его ушей. — Можешь представить, каково это будет?       — Могу, — ответил Чонхо с улыбкой. — Это красиво.       Ёсан вдруг поднялся и сел.       — Пойдем со мной, — сказал он Чонхо. — Я хочу тебе кое-что показать.       Чонхо последовал за ним, не зная, чего ожидать.       Ёсан повел его в задние сады особняка, где стояли рядом несколько теплиц. Чонхо мог сказать, что, возможно, когда-то эти сады и теплицы были красивыми и яркими, но сейчас они выглядели как заброшенные, грязные стеклянные конструкции.       Ёсан остановился перед одной из теплиц, которая выглядела более ухоженной и живой, чем все остальные. Чонхо заметил волнение в его глазах.       Как только они вошли, Чонхо с удивлением огляделся.       Ёсан превратил теплицу в вольер, и теперь, когда они вошли, несколько птиц чирикали и летали. На стенах были растения, а с потолка свисали цветы. Повсюду были небольшие деревянные лесенки, скворечники и кормушки. А в углу стоял деревянный стол, где Ёсан работал над новыми проектами.       Входить туда было словно попадать в рай на земле – пение птиц успокаивало, и все цветы прекрасно цвели вокруг них.       — Это мои птицы, — гордо сказал Ёсан.       Чонхо ходил вокруг, любуясь красотой вокруг себя, недоверчиво касаясь каждого цветка. Несколько птиц взмахнули крыльями над его головой. Он счастливо улыбнулся.       — Это правда красиво. Ты всё это сделал?       Ёсан кивнул.       — Я вылечил большинство этих птиц. Я находил их по всей территории, раненых или в опасности. Я построил все эти домики и лесенки для них. Вот для чего мне были нужны палочки от эскимо.       Чонхо был очень впечатлен. Его тронуло еще больше, потому что это, очевидно, было что-то важное для Ёсана, и он чувствовал себя польщенным, что тот решил поделиться с ним этим местом. Чонхо чувствовал, что постепенно раскрывает тайну Кан Ёсана; но самое главное, он был счастлив иметь возможность изучать его вблизи, наблюдать, сколько любви было в его глазах к этим птицам, сколько заботы и труда он вложил в создание такого уютного и счастливого места для них.       — Ты знаешь, что в Мисти-Лейкс огромная популяция канареек? — сказал ему Ёсан, пока птицы чирикали над ними. — Их разводили для шахт еще в двадцатых годах. Шахтеры брали канареек с собой вниз, потому что они могли обнаружить токсичные газы до того, как это становилось опасно для людей. Так что, если канарейка умирала, у шахтеров было достаточно времени для эвакуации. Поэтому сейчас говорят ‘канарейка в угольной шахте’.       Чонхо взглянул на него, когда Ёсан подвинулся к деревянному столу, который поставил в углу теплицы.       — Такое малое уважение к жизни невинного создания… — прошептал Ёсан себе под нос.       Птицы летали над ними, взмахивая крыльями, счастливо напевая. Чонхо оставался в тишине, наблюдая, как Ёсан поворачивается к нему. В его глазах была странная грусть, которую Чонхо не мог вполне понять.       — Я хотел попросить тебя о помощи кое в чем, — сказал Ёсан тихим голосом, и он звучал так жалобно, что у Чонхо сжалось сердце.       — Конечно. Что такое?       Ёсан ничего не сказал, но наклонился и потянулся за чем-то под столом. Когда он выпрямился, в его руках оказалась коробка из-под обуви. Он поставил ее на стол. Чонхо подошел ближе, чтобы посмотреть, что там внутри.       Ёсан бросил на него последний взгляд, чтобы убедиться, что тот смотрит. Затем он открыл коробку.       Чонхо выдохнул.       Внутри коробки лежала желтая птица. Маленькая, невинная. Мертвая.       Она была аккуратно уложена внутрь, на несколько листьев и цветов. Ёсан позаботился о том, чтобы создать хороший гробик для маленькой птички. Он смотрел на нее с печалью. Чонхо заметил, что у маленькой птички были красные отметины на шее.       — Я нашел ее в своем саду несколько недель назад, думаю, ее поймала лиса, — объяснил Ёсан очень тихо, почти шепотом. — Я очень старался, но рана вокруг ее шеи была слишком глубокой. Она умерла два дня назад. Я хотел похоронить ее в голой земле, но я просто не мог заставить себя сделать это… пока. Ты мог бы мне помочь?       — Конечно, — сказал ему Чонхо. — Ты дал ей имя?       Ёсан грустно улыбнулся.       — Ягодка.       Чонхо кивнул.       — Ягодка… — повторил он. — Очень милое имя.       Они вместе вышли в сад особняка, чтобы похоронить маленькую птичку. Ёсан прижимал коробку из-под обуви к груди, пока Чонхо использовал садовую лопату, чтобы выкопать небольшую ямку в земле. Когда она стала достаточно глубокой и большой, Ёсан опустил коробку и открыл ее. Он взял мертвую канарейку в руки, осторожно, как можно бережнее, и аккуратно опустил ее в могилку.       Они похоронили Ягодку в полдень, оставаясь в тишине, пока закапывали ее. Чонхо оставался там с Ёсаном, пока тот не был готов снова встать.       Когда Чонхо посмотрел на него, Ёсан смотрел в ответ. Он улыбнулся ему. Чонхо знал, что Ёсан не любил держаться за руки или вообще касаться других, но все равно хотел показать поддержку. Чонхо протянул ему открытую ладонь. Ёсан засунул руку в рукав свитера и предложил Чонхо взять его за край рукава. Чонхо не стал спрашивать об этом и взял его.       Так они могли держаться за руки, не касаясь друг друга. Чонхо подумал, что это будет их особенным жестом.       В мыслях Ёсана о смерти было что-то особенное и прекрасное; казалось, никто другой не был так близок к ее пониманию. Чонхо подумал, что если Ёсан так красив, то и смерть должна быть красивой. Внезапно стало так глупо бояться смерти. Ёсан научил его представлять смерть как нечто по-особенному прекрасное, то, чего никто на самом деле не видит. Чонхо чувствовал землю под собой, он представлял свою душу погребенной в земле и чувствовал себя самым счастливым.       Тук-тук-тук       Лицо Сана озарилось еще до того, как он взглянул в окно. Юнхо продолжал стучать костяшками пальцев по стеклу, прикусив нижнюю губу в неумелой попытке скрыть ухмылку на лице, терпеливо ожидая в темноте. Он смотрел с радостными глазами, как Сан подходил, чтобы отстегнуть защелку окна и поднять нижнюю раму, стараясь не зацепить свежевыкрашенные ногти за дерево.       — Привет, красавчик, — поприветствовал Сан с почти очарованной улыбкой.       Юнхо быстро перебрался через подоконник и просунул голову в проем, его ступни бесшумно коснулись пола – движение, отработанное к этому моменту до совершенства. Он не теряя времени придвинул Сана обратно к окну, опустив голову, чтобы прижаться губами к его губам, прежде чем Сан успел сказать что-либо еще. Сан остался упираться руками в подоконник, улыбаясь в поцелуй и почти вздыхая от того, как Юнхо обхватил его лицо, не обращая внимания на то, какими влажными руки казались. Прошло несколько секунд, прежде чем Юнхо отстранился.       — Я же говорил, что стол не там должен стоять, — прошептал Юнхо, касаясь лбом лба Сана и просто наслаждаясь нежностью момента.       — Угу. Ты опоздал, — игриво упрекнул Сан, его и без того укороченный топ задрался чуть выше, когда он обхватил руками шею Юнхо. Юнхо только хмыкнул, убрав руки с лица Сана и опустив голову ему на плечо.       Сан услышал, как за ним мягко закрылось окно, прежде чем почувствовал, как руки Юнхо обхватили его талию и притянули в крепкие объятия. Они оставались так некоторое время, Юнхо дышал ему в шею, а Сан положил щеку на плечо Юнхо, в приглушенном, мечтательном мягком желтом свете спальни Сана.       — Все в порядке? — прошептал Сан. Он услышал, как Юнхо пробормотал что-то невнятное, и попытался отстраниться, чтобы лучше расслышать, ахнув, когда Юнхо просто усилил объятия. — Юнхо?       Было неприятно отстраняться, но Сан просто должен был это сделать. Юнхо не хотел отпускать, но смягчил объятия, почувствовав руки Сана, деликатно обхватившие его челюсть. Он хотел отвести лицо, но обнаружил, что находясь так близко к Сану, ему было трудно смотреть куда-либо, кроме его лица.       — О нет, — проворковал Сан, увидев порез на его лице. — Что с твоей щекой? Ты получил это, когда карабкался? Я же говорил, ты всегда можешь просто использовать парадную дверь.       — А где в этом романтика?       — Юнхо, — фыркнул Сан, и Юнхо просто не мог не рассмеяться.       — Я в порядке. Это просто маленькая царапина.       Он знал, что, вероятно, придется придумать оправдание, прежде чем вернуться домой; отец спросил бы его о порезе. Но врать было легко – в этом Юнхо был очень хорош.       — Кровь идет, — запротестовал Сан, не сводя глаз с раны и мягко поглаживая кожу вокруг нее кончиками пальцев.       Юнхо почувствовал, как его тело расслабляется от этого прикосновения. Сан осторожно усадил его на кровать, бросил последний взгляд на его щеку, а затем вышел из комнаты. Юнхо вдруг ощутил холод от его отсутствия. Он чувствовал себя маленьким, прислушиваясь к тому, как Сан сбегает по лестнице; стук его ног в носках по ковровым ступенькам эхом отдавался в тишине коридора, словно мрачная колыбельная.       Но в спальне Сана было трудно почувствовать себя одиноким. Она была настолько типичной для Сана, что Юнхо легко успокаивался просто от пребывания там. От гирлянды «огоньков», лоскутного одеяла из разноцветных квадратов, до горшков для суккулентов в форме кошек, которые теперь стояли на комоде после того, как Сан переставил их с подоконника, — Юнхо чувствовал себя старой фермерской собакой, которую зовут домой на ужин. В его конечностях была усталость, которая, казалось, растаяла, тяжесть в костях, которая спала в тот момент, когда он пересек порог комнаты.       Кровать, как всегда, была манящей, когда он позволил себе упасть на матрас; маленькие бутылочки с лаком для ногтей звякнули рядом от его движения. Он взял одну из подушек Сана и прижал ее к лицу, вдыхая знакомый сладкий аромат, от которого всегда хотелось спать. Юнхо боролся с желанием заплакать, но сердце все равно сжималось. Это было так много и так мало, так близко и все еще недостижимо.       Звук захлопнувшейся двери заставил Юнхо резко сесть, немного смущенный тем, что Сан увидел, как он зарывается в его подушку. Что бы ни подумал Сан, Юнхо был избавлен от неловкости, потому что Сан просто смотрел на него с тем же беспокойством, что и раньше, осторожно ставя аптечку на кровать.       — Подвинься, пожалуйста. Вон туда? — уговорил Сан, убирая бутылочки с лаком для ногтей с кровати и сбрасывая их на свой стол.       Юнхо с любопытством прищурился на Сана, устраиваясь поудобнее, чтобы сидеть, устроившись у изголовья, сняв обувь, прежде чем принять комфортную позу.       — Так? — Ответа от Сана не последовало. Он схватил аптечку, подвинулся туда, где сидел Юнхо, и небрежно сел на него верхом.       — Я не слишком тяжелый? — спросил Сан, кокетливо поглядывая на Юнхо застенчивым взглядом, когда он усаживался на бёдра Юнхо. Однако он не стал ждать ответа, а вместо этого открыл аптечку и начал обрабатывать рану. Жжение было вполне терпимым, но Юнхо чувствовал невероятное головокружение.       — Это обязательно? — спросил Юнхо тонким голосом.       — Конечно. Я же не могу просто так оставить, верно?       — Я имею в виду...       — Почему нет? — Это была не совсем улыбка, но уголки губ Сана изогнулись, и появились его ямочки.       Юнхо почти наклонился вперед, чтобы поцеловать одну из них, но Сан бросил на него предупреждающий взгляд, когда он пошевелился.       — Ты слишком добр ко мне, — вздохнул Юнхо, рассеянно теребя пальцами подол шорт Сана, снова откидываясь на подушки.       — Может быть, я просто слишком сильно тебя люблю, — прошептал Сан.       Изгиб на губах Сана превратился в настоящую улыбку, и он на мгновение встретился с глазами Юнхо, не отвечая, но наморщив нос, прежде чем снова посмотреть вниз, чтобы покопаться в содержимом аптечки. Сан протянул ему пластырь с поднятыми бровями, и Юнхо в знак согласия повернул голову в сторону.       Наступила приятная тишина, едва слышимое стрекотание цикад доносилось снаружи, пока Юнхо внимательно наблюдал, как пальцы Сана ловко отклеивают пластырь от защитной пленки, закрывая глаза, когда Сан мягко разгладил повязку по его щеке. Он почувствовал мягкие губы, легко прижавшиеся чуть ниже раны, и ему снова пришлось прикусить нижнюю губу, чтобы не расплыться в улыбке.       Дверь внезапно распахнулась.       — Все в поряд... Извините!       — Папа!       — Сэр!       Послышался слабый — ух, — когда Сан свалился с кровати. Юнхо выпрямился и подтянул ноги под себя, а затем потянулся к Сану, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Юнхо чувствовал, как горят его уши, глядя на мужчину, стоявшего в дверном проеме.       — Ох, надо было постучать, мне так жаль! — полушепотом, полукриком произнес мистер Чхве растерянным высоким голосом. Одна его рука лежала на дверной ручке, другая прикрывала глаза, и он выглядел таким же смущенным, как Юнхо и Сан.       — Это не то, что кажется, сэр, честно! — сказал Юнхо, помогая Сану вернуться на кровать. Он в панике отодвинулся от Сана, просто чтобы разрядить неловкость.       Папа Сана медленно опустил руку от глаз, немного подглядывая, чтобы убедиться, что он не прервал чего-то личного. Увидев Сана, который с извиняющейся улыбкой потирал руку, и Юнхо, который чесал затылок, стараясь смотреть куда угодно, только не в глаза отцу Сана, мистер Чхве издал сдавленный смешок.       — Я просто обрабатывал ему лицо, пап. У него порез, — объяснил Сан, взглянув на Юнхо, который встретил его взгляд широко раскрытыми глазами и тут же кивнул.       Юнхо лихорадочно повернул голову, показывая, что на его лице действительно было что-то, что Сан мог бы обработать.       — Видишь?       — Он просто помогал мне, сэр. Пожалуйста, не поймите неправильно.       Папа Сана снова засмеялся, на этот раз полным смехом, он махнул рукой и покачал головой.       — Ах. Все в порядке. Ты же всё равно не можешь его обрюхатить.       — Папа! — пискнул Сан, спрыгивая с кровати и направляясь к дальней стене и повернувшись спиной к двери. — Зачем ты это сказал? Боже мой!       У Юнхо вырвался сдавленный смешок, и ему пришлось прикрыть лицо, чтобы подавить звук. Он поймал Сана, который смотрел на него с разинутым ртом, и ему пришлось опустить голову; в узорах лоскутного одеяла он нашел временное утешение.       — Правду! — возразил мистер Чхве, в его голосе отчетливо слышалась усмешка.       Юнхо глубоко вдохнул, прежде чем поднять глаза на мужчину, чувствуя себя менее пристыженным и более непринужденно. Стены комнаты Сана всегда оказывали на него такое действие, а искорки в глазах мистера Чхве просто добавляли к этому.       — Я могу уйти, если хотите, сэр. Мне правда жаль, что я вторгся, — сказал Юнхо.       Папа Сана просто снова отмахнулся от него, тон его голоса был таким же теплым и уютным, как свет в комнате Сана.       — Ничего такого, ничего такого. Ты всегда здесь желанный гость.       Слегка удивленный, Юнхо мог только застенчиво кивнуть, склонив голову и пробормотав тихое «спасибо, сэр».       Отец Сана оглядел его, его глаза на мгновение задержались на его щеке, прежде чем снова улыбнуться.       — Можешь остаться на ночь, если хочешь. Мой Жучок позаботится о тебе. Я только что вытащил полотенца из сушилки, так что просто попроси, если они тебе понадобятся. Он одарил Юнхо широкой улыбкой и поднятым вверх большим пальцем, а затем перевел взгляд на своего сына.       Юнхо посмотрел на Сана, который теперь оглядывался на них через плечо, скрестив руки и поджав губы в тонкую линию, отчего его ямочки стали виднее. Юнхо слегка улыбнулся Сану, прежде чем снова посмотреть на его отца.       — Спасибо, сэр.       — Без проблем! Веселитесь, парни, — сказал мистер Чхве с улыбкой, — Но не слишком!       Он поднял брови и в шутку указал на Юнхо, подмигнув, отходя от дверного проема и закрывая за собой дверь. Сан мог только застонать, а Юнхо фыркнул. Они прислушались, как отец Сана медленно закрывает дверь, его дразнящий смех эхом разносится по коридору. Сан встретился с взглядом Юнхо, нахмурившись, а Юнхо только пожал плечами, поджав губы в смущенной улыбке и подняв брови, чтобы скрыть свое веселье.       — Что? — беззвучно произнес Юнхо, на что Сан закатил глаза.       — Ох, и Юнхо, — позвал мистер Чхве из оставшейся щели двери.       — Да?       Мистер Чхве подарил ему последнюю улыбку, на этот раз с мягкостью и теплотой, которых Юнхо никогда раньше не видел.       — В следующий раз пользуйся парадной дверью. Чтобы я знал, когда ты здесь. Я даже дам тебе ключ, если хочешь.       Дверь закрылась с тихим щелчком, который утонул в гортанном смехе Юнхо и звуке негодующих шагов Сана, когда он зашагал по деревянному полу к кровати – приглушенный и мягкий стук-стук-стук.       Юнхо и Сан на секунду обменялись взглядами, прежде чем Юнхо расхохотался.       — Почему он назвал тебя Жучком? — спросил Юнхо, снова садясь на кровать. — Твой день рождения в июле.       Сан закатил глаза.       — Он очень сентиментальный.       Он тоже сел, прямо напротив Юнхо.       — Я должен был родиться в июне, но появился гораздо позже. Тем не менее, он называет меня Жучком с самого младенчества.       Юнхо нежно улыбнулся ему. Ему грела сердце мысль о том, что Сану посчастливилось иметь такую теплую семью. И это разбивало его сердце, когда он думал, что у него никогда не было такой привилегии. Их отцы были полными противоположностями. Отец Сана был добрым и понимающим, веселым и дружелюбным – именно таким отцом, о каком Юнхо всегда мечтал.       Он даже не мог представить, что сделал бы его настоящий отец, если бы застал их так близко – мысль была слишком ужасной, чтобы даже рассматривать ее.       Но сейчас он не хотел думать о своем отце. Не тогда, когда Сан так ярко сиял перед ним, будучи единственным путеводным светом в его жизни.       Юнхо заправил прядь волос за ухо Сана, отчего Сан рассмеялся.       — Это правда мило, — прошептал Юнхо ему. — Мой Жучок.       Заметив, как печален стал его голос, Сан обхватил его шею руками и крепко обнял. В ту секунду Юнхо наконец снова почувствовал себя в порядке.       Когда Юнхо вернулся домой, он нашел свою мать в саду; она сидела на коленях на земле, занятая посадкой цветов.       Юнхо остановился, чтобы присоединиться к ней, бросив сумку на землю, не заботясь о том, что она испачкается.       — Мам, — позвал он. — Нужна помощь?       Его мать сажала гладиолус, подсыпая землю вокруг него голыми руками.       Она подняла голову к нему, вытирая руки о юбку.       — Конечно, дорогой, — сказала она. — Хочешь помочь со следующими? Твой брат очень любил эти цветы.       Юнхо был рад по крайней мере тому, что мать снова не перепутала его с Донханом.       Правда в том, что он не ненавидел свою мать, несмотря на то, какой рассеянной и эгоистичной она была сейчас, и как мало ласки она всегда проявляла, с ним и его сестрой – Юнхо жалел ее.       Она была не более чем оболочкой человека, разбитой душой, заточенной в теле, которое едва функционировало. У Юнхо было впечатление, что она перестала быть счастливой в своей жизни давным-давно, задолго до смерти Донхана. Теперь она просто пыталась выжить, не обращая внимания ни на что вокруг них.       Юнхо помог ей посадить еще один цветок. Это было единственное время, когда они могли по-настоящему сблизиться. Мать Юнхо любила цветы, как и он. Это было единственное, что они могли разделить.       Гладиолусы в саду получились прекрасными.       Минги не открывал глаза Уёна, пока они не прошли примерно минуту в лесу. Уён непрестанно протестовал, потому что даже если это был сюрприз, ему все равно нужно было видеть, куда он идет, но Минги настаивал. Неважно, что Уён чуть не споткнулся о скамейку раза два или три, он должен был держать глаза закрытыми ради сюрприза, который Минги для него приготовил.       — Мы уже приехали? — захныкал Уён, почувствовав, что он уже довольно долго идет с руками Минги над глазами.       — Да, да, хорошо. — Минги развернул его лицом к определенному месту. — Хорошо, раз, два, три... та-да!       Минги наконец открыл глаза Уёна. Как только он увидел то, что было перед ним, он был приятно удивлен.       Минги приготовил для них пикник с красной скатертью, разложенной в тени дерева недалеко от Большого озера. Он принес корзины с едой, даже два бокала для шампанского и бутылку.       Уён повернулся к нему, не в силах скрыть улыбку, которая все шире расцветала на его губах.       — Что это? — спросил он, не скрывая своего восторга.       Минги беспрестанно улыбался, явно гордясь своим маленьким сюрпризом.       — Ну, ты сказал, что прошлое свидание было провалом, — объяснил он. — Так что я попробовал снова. Что думаешь на этот раз?       Уён недоверчиво фыркнул.       — Не могу поверить, что ты перешел от ужина в паршивой бургерной к этому. Это весьма значительное улучшение.       — Итак? На этот раз я прошел тест?       — Еще нет. — Уён усмехнулся. — Мне еще нужно проверить, насколько хороша еда.       Уён устроился на скатерти, пока Минги убеждался, что все в порядке.       — Ты сам все это сделал? — спросил Уён, глядя на всю еду, расставленную вокруг него.       — Конечно! — Минги сел рядом с ним. — Ну, мама немного помогла. Так что тебе лучше понравиться, иначе я скажу ей, что ты сказал, что это плохо.       Уён знал, что Минги не был ужасным поваром. Уён, конечно, готовил лучше, потому что из-за обстоятельств его взросления ему пришлось научиться заботиться о себе намного раньше, чем всем его друзьям, и у него было достаточно времени для практики за эти годы. Но он должен был признать, еда Минги была довольно хорошей, возможно, благодаря маминой руке.       Они должны были пойти позже к Сонхве домой на киновечер, но Уён должен был признать, чем больше времени проходило, тем больше он забывал о расписании.       Проводить время с Минги было как американские горки, которые длились часами, где он мог веселиться и кричать от души, не боясь осуждения, где он мог закрыть глаза и потеряться в эйфории момента, забыв обо всем остальном. Забудьте об этом, Сон Минги был гораздо больше, чем американские горки; он был целым парком развлечений в форме человека. Он мог быть веселым, но также и милым, он мог быть расслабляющим, иногда захватывающим. И таким, таким запутанным.       После того, как они закончили есть, и солнце начало садиться за горизонт, Минги попытался открыть шампанское. Он выглядел таким нелепым и неуклюжим, что Уён начал смеяться и не мог остановиться.       Уён не заметил, как Минги тоже начал смеяться. Тот, задыхаясь и хихикая, сказал ему:       — Мне очень нравится твой смех, знаешь?       Уён почувствовал, как румянец залил его щеки. Обычно люди не говорили, что им нравится его смех. Они находили его слишком громким, слишком назойливым, слишком высоким. Но когда он был с Минги, он чувствовал себя свободным смеяться сколько угодно и так громко, как хотел.       Серьезно, подумал он. Это сбивало с толку. Неужели Минги понятия не имел, что он с ним делает?       — Да... — Уён вздохнул. — Я имею в виду, я... мне тоже нравится твой.       В угасающем свете Минги выглядел таким спокойным. На нем была белая рубашка, фланелевая куртка и сандалии, а его выцветшие розовые волосы сливались с небом.       Они смеялись, захмелевшие и счастливые, и Уён взглянул на него на секунду, прежде чем спросить:       — Ты все еще хочешь пойти на киновечер?       Тишина вокруг казалась безграничной. Губы Минги изогнулись в улыбке.       — Не очень, — ответил он. — Мне здесь хорошо. Больше не хочется идти.       Уён кивнул. Он был этому рад. Даже более чем рад.       Он снова сел, и они просто смотрели на розовое небо и мерцание озера. Розовый цвет неба напомнил ему выцветшие волосы Минги, и это заставило его вздохнуть.       Уён пытался игнорировать постоянное биение своего сердца, то, как его руки начали сильно потеть. На секунду его глаза задержались на губах Минги, и он понял, что никогда раньше не думал о том, какие они красивые и пухлые.       О нет.       Это было плохо.       Минги нравилась Миён. Он все еще делал это ради нее, потому что хотел снова быть с ней. Для него он был просто другом, не более того. Уён повторял эти слова в голове как мантру.       Какими бы ни были эти новые странные чувства, ему нужно было избавиться от них как можно скорее.       Сон Минги был сбивающим с толку.       Он действительно понятия не имел, что он с ним делает.       — Ты когда-нибудь шотганил?       Сонхва хихикнул, наблюдая, как Хонджун зажигает косяк с искоркой в глазах.       Они лежали на кровати Хонджуна бок о бок. Места на кровати было маловато, но они не возражали быть так близко друг к другу. Хонджун убедил его выкурить вместе косяк с травкой от Минги. Откуда Минги брал свою травку, обычно никто не знал. Он садился в машину и ехал за город, чтобы купить ее, видимо, но никто из "Потерянных парней" не хотел знать больше об этом.       — Мх, — промычал Сонхва. — Что это значит?       Хонджун усмехнулся ему.       — По сути, ты делаешь затяжку, а потом... — Хонджун сделал, как сказал, глубоко затянувшись косяком. Он не выдыхал дым, вместо этого задержал его, приближаясь к Сонхве, пока их рты не оказались в миллиметрах друг от друга. Сонхва инстинктивно приоткрыл губы, и Хонджун выдохнул дым ему в рот. Сонхва засмеялся от первоначального шока и возбуждения, но вдохнул весь дым. Поскольку они уже были так близко, Хонджун воспользовался случаем, чтобы наконец преодолеть расстояние и поцеловать его губы, толкая Сонхва вперед, чтобы тот мог правильно лечь на кровать.       — Вот так, — пробормотал Хонджун, когда они расстались.       — Да, наверное, мне это нравится, — застенчиво хихикнул Сонхва.       Он почти не курил, а уже чувствовал эйфорию. Но быть с Хонджуном было сильнее любого вещества. Быть с Хонджуном было как на высшем уровне рая, и ему никогда не надоест.       Хонджун опустился на кровать, устраиваясь рядом с Сонхвой, их плечи касались друг друга. На мгновение они лежали в тишине, глядя на белый потолок, делая по несколько затяжек косяком и передавая его друг другу.       — Твоя мама не рассердится? — спросил Сонхва в какой-то момент, учитывая, что они курили в спальне Хонджуна, и запах не исчезнет еще долго.       — Не очень, — сказал Хонджун. — Я не думаю, что она когда-либо замечала, честно говоря. Она тоже много курит.       Сонхва на секунду посмотрел на его профиль – изгиб его носа, наблюдая, как губы Хонджуна обхватывают фильтр. Он прочистил горло перед тем, как заговорить.       — Твоя мать, — начал он. — Она очень милая. Но, честно говоря, мне кажется, она не уделяет тебе много внимания.       Сонхва знал, что он действительно не в том положении, чтобы судить матерей. Его собственная мать, по сути, отказалась от него, а мать Хонджуна, по крайней мере, казалось, любила его и очень заботилась о нем. Тем не менее, он представлял, что если Хонджун мог тайком уходить и исчезать в лесу на часы, никем не замеченный, если он мог курить травку в своей спальне без всяких опасений, если никто, казалось, не замечал, насколько несчастным был Хонджун большую часть времени, вероятно, это потому, что его мать редко была рядом с ним.       — Наверное. — Хонджун пожал плечами. — Но я ее не виню. После всего, через что она прошла... Я восхищаюсь ее силой. Я не думаю, что смог бы остаться на плаву после потери стольких людей.       Сонхва понимающе кивнул. Он предположил, что слишком быстро судил его мать. Тем не менее, глубоко внутри это было только потому, что он знал, что Хонджун заслуживает гораздо лучшего.       — Знаешь, она не из Туманных озер, — Хонджун взглянул на него, пока Сонхва внимательно слушал. — Она приехала сюда, только когда ей было около двадцати. У нее был дядя, брат моей бабушки, который умер здесь, в огромном пожаре, случившемся в Туманных озерах. Она хотела узнать больше о том, что произошло. Моя бабушка была опустошена после его смерти, — объяснил он, передавая косяк Сонхве. — Я не знаю, удалось ли ей. Но она встретила мать Чонхо, потом встретила моего отца... И решила остаться здесь. Думаю, сейчас она, вероятно, была бы гораздо счастливее, если бы не осталась.       Сонхва сделал несколько затяжек косяком, глубоко вдыхая, как Хонджун ему велел. Он позволил пеплу упасть в пепельницу на прикроватной тумбочке. На время он оставил косяк там отдыхать.       — Знаешь, это безумие, — пробормотал Сонхва. — Твоя мать приехала в Туманные озера, чтобы остаться, в то время как моя мать сделала бы все, лишь бы убраться отсюда. Может быть, Туманные озера разрушили и ее жизнь.       Хонджун посмотрел на него с явной грустью в глазах.       — Ты все равно ее очень любишь, правда? — прошептал он.       Сонхва позволил своему телу распластаться на кровати, прямо рядом с Хонджуном. Он не повернулся, чтобы посмотреть на него.       — Люблю, — вздохнул он, побежденный. — Хотя и хотел бы не любить.       Сонхва почувствовал, как пальцы обхватывают его подбородок. Хонджун направил его голову к себе, заставляя повернуться лицом к нему. Сонхва мог только улыбнуться, глядя на его губы.       Хонджун поцеловал его первым, и Сонхва тут же наклонил голову, чтобы его рот имел более легкий доступ.       Он понял, что ситуация становится опасно жарче, когда почувствовал, как руки Хонджуна проникают под его рубашку и касаются спины. Он инстинктивно приоткрыл рот, и когда почувствовал язык Хонджуна, прижимающийся к его, Сонхва не мог избежать смущенного стона, вырвавшегося из его горла.       Он так увлекся этой страстной сценой, что возможность того, что кто-то другой может войти, была так далеко от его мыслей. Настолько, что Сонхва даже не услышал шаги, поднимающиеся по лестнице и направляющиеся к двери спальни.       Они все еще целовались, когда дверь комнаты открылась. Сонхва быстро отодвинулся, поворачиваясь к ней, уже представляя в голове череду оправданий, почему он целовался с Хонджуном на его кровати.       Чонхо стоял там, глядя на них в тишине.       Хонджун выглядел совершенно расслабленным, не обращая внимания на то, что Чонхо только что застал их врасплох. Его младший брат теперь смотрел на них ошарашенно, застыв у входа с рукой, все еще сжимающей дверную ручку. Сонхва бросил на Хонджуна взгляд, широко раскрыв глаза. Может быть, он был так спокоен, потому что уже рассказал Чонхо о них.       — Ого, — просто сказал Чонхо. Совершенно не соответствующая моменту реакция. — Ладно. Значит, это теперь у вас такое?       Сонхва все еще был в шоке, не готовый что-либо сказать. Он смотрел на Хонджуна, который вздохнул, приложил руку ко лбу и повернулся к Чонхо.       — Почему бы тебе не подойти поближе, и мы поговорим, мм?       Чонхо не возражал. Он закрыл за собой дверь, взял стул от стола Хонджуна и поставил его перед кроватью, где все еще лежали Хонджун и Сонхва.       — Так вы типа... — начал Чонхо, его брови взлетели вверх, — прямо совсем вместе теперь?       — М-м, да, — промычал Хонджун. — Думаю, можно так сказать.       — Круто. Ага. Это здорово.       Наступила тишина. Сонхва продолжал смотреть на Хонджуна, выжидающе. Он знал, что мог бы сказать что-то сам, но ему было комфортнее, если сейчас говорить будет Хонджун.       — Если что, тебе нельзя никому об этом рассказывать, понял? — сказал Хонджун Чонхо.       — Даже остальным?       — Нет. Никому. Понял, Чонхо?       — Да, понял. Чонхо поднял руки в жесте капитуляции. — Рот на замке.       После этого Сонхва наконец смог расслабиться. Он не знал, почему именно они решили держать это в секрете и от остальных ребят. Все знали про Юнхо и Сана. Сонхва доверял им, но знал, что чем больше людей будут знать об этом, тем выше риск распространения новостей. А жители Туманных Озер определенно не были теми людьми, которые обрадовались бы таким новостям. Отец Сонхвы особенно должен был оставаться в полном неведении.       Казалось, Чонхо был рад подчиниться. Он встал, подошел к столу в другом конце комнаты.       — Кстати, — сказал он. — Я вообще-то зашел, потому что мне нужны были ножницы. Вы можете продолжать, извините, если прервал.       Брови Хонджуна нахмурились.       — Зачем тебе ножницы?       Прежде чем Чонхо успел выйти из двери, он обернулся к брату.       — Вы можете хранить свои секреты, а я свой не могу? — сказал он с озорной ухмылкой.       Хонджун посмотрел на него ледяным взглядом.       — Убирайся отсюда, — потребовал он.       Чонхо так и сделал, помахав Хонджуну и Сонхве напоследок, прежде чем закрыть за собой дверь.       Поляна посреди леса была идеальным местом, чтобы спрятаться. Юнхо хорошо знал это место и приходил туда всякий раз, когда ему нужна была тишина и время подумать в одиночестве.       Юнхо стал приводить туда Сана. Он вел его, держась за руки, и они проводили день вместе, чувствуя лишь свободу и головокружительное счастье.       Они приносили что-нибудь поесть, книгу, которую могли читать друг другу вслух. Чаще всего они совсем забывали о времени.       Там, лежа на земле, они целовали друг друга тысячу раз и катались по траве, крепко обнимаясь; Юнхо пропускал пальцы сквозь волосы Сана, вынимая все травинки, что запутались в них.       Они играли в игру: кто первый сможет рассмешить другого, и Юнхо всегда выигрывал, потому что любой забавный звук, издаваемый Юнхо вызывал у Сана неудержимый смех. А потом Юнхо целовал его, и Сан смеялся в поцелуй, и ничего больше не имело значения.       Это было их секретное место, маленький кусочек рая, который они выкроили для себя, где на несколько часов мог исчезнуть остальной мир, а все, что имело значение, — это шептать сладкие слова, касаясь губ друг друга.       Сан лежал на траве, а Юнхо уткнулся ему в шею. Он пытался читать ему книгу, но Юнхо не переставал целовать вдоль его подбородка, из-за чего Сан снова заливался неудержимым смехом.       Юнхо не мог насытиться им. Он целовал Сана, потому что хотел этого годами, и теперь, когда наконец мог, ему нужно было наверстать все время, потерянное на робкие взгляды в коридорах и тайные прикосновения под столами. Теперь Сан наконец был его.       — Прочти еще раз, — прошептал Юнхо на ухо Сану, полюбившуюся последнюю фразу из книги, которую они взяли с собой в тот раз.       Смех Сана повис в воздухе, такой мягкий и согревающий душу, что Юнхо становилось хорошо просто от того, что он его слышал.       — Только если перестанешь меня целовать, — запротестовал Сан сквозь смех. Юнхо поцеловал его в щеку в последний раз, прежде чем снова опуститься и уткнуться ему в шею. Сан обнял его одной рукой за плечо, а другой держал книгу перед собой и прочел строку, которую подчеркнул:       — Нет здесь, на земле, тихого места для нашей любви, ни в деревне, ни где-либо еще, так что я представляю себе могилу, глубокую и узкую, в которой мы обнимаемся, словно скованные вместе, я прижимаю лицо к тебе, ты свое ко мне, и никто никогда не увидит нас.       Сан замолчал, как только закончил читать. Юнхо придвинулся к нему ближе, вдыхая его запах, надеясь запомнить его навсегда.       Они оба знали без слов, что в городе они не смогут быть такими. Как только они покинут поляну и вернутся в Туманные Озера, им придется снова притворяться, будто они всего лишь двое очень близких друзей, способных касаться друг друга только тогда, когда никто не видит.       Сан повернул голову, чтобы посмотреть на него, и Юнхо положил руку на его щеку, поглаживая ее.       — Я бы хотел остаться так навсегда, — прошептал Юнхо, вблизи разглядывая каждую деталь лица Сана.       Веки Сана вдруг стали тяжелыми. Он улыбнулся одними губами.       — Я тоже.       Юнхо положил пальцы на затылок Сана и осторожно прижался своими губами к его. Сан выдохнул в поцелуй, притягивая его ближе, так что между ними не осталось свободного места.       Юнхо хотел, чтобы у него была способность бесконечно растягивать время, чтобы этот поцелуй длился вечно.       Ёсан проснулся от яркого солнца, светившего в его просторной комнате. Он потянулся, любуясь прекрасным днем за окном. Он подумал, не сможет ли он сегодня погулять с друзьями после школы. Он подумал, свободен ли Чонхо, чтобы увидеться с ним снова.       Сэнт мяукнул и запрыгнул на кровать, чтобы Ёсан мог его погладить.       Его домработница, Чонён, уже была в его комнате, открывая все шторы, чтобы впустить свет.       — Ёсан, ты проснулся? — сказала она. Чонён была его домработницей с самого детства, и в отличие от его дворецкого, который называл его «хозяин», Чонён видела в нем не только хозяина, но и человека, чтобы называть его по имени. Ёсану она всегда нравилась больше всех. В глубине души она нравилась ему гораздо больше, чем мать.       — Твой завтрак внизу, — сказала она с милой улыбкой. — Спускайся, когда будешь готов.       — Хорошо, — сказал он. — Спасибо.       Ёсан наблюдал, как Чонён вышла из его комнаты. Он встал с кровати, желая подышать свежим воздухом.       Он услышал, как чирикает птица за окном его спальни. Ёсан подошел к окну, чтобы лучше рассмотреть птицу.       Когда он открыл окно, он замер.       Снаружи прямо у окна его спальни сидела маленькая желтая птичка. Ёсан нахмурил брови.       Этого не могло быть.       Птица не улетала. Вместо этого она задержалась там ненадолго, словно хотела поблагодарить Ёсана и попрощаться.       Это было невозможно.       Он продолжал смотреть на нее, не веря своим глазам. Тем не менее, Ёсан не мог отбросить эту мысль.       Нет, он был уверен. Он знал своих птиц как свои пять пальцев. Мог бы узнать их даже в группе сотен одинаковых.       И он узнал ее. Птица, которую они с Чонхо похоронили всего три дня назад, каким-то образом вернулась к жизни. Она сидела живая прямо перед ним, словно ничего не произошло.       Он ошарашенно смотрел на канарейку за окном, все еще не веря своим глазам.       — Ягодка?