Туманные Озёра

      Чонхо приснилось, что он увидел свою маму.       Она выглядела такой же молодой и красивой, как на фотографиях, ведь он никогда не видел её другой. Во сне он был в бальном зале, одетый в костюм, а его мама была в красном бальном платье, с длинными каштановыми волосами, ниспадающими волнами. Играла музыка, источник которой был неизвестен, потому что он не видел оркестра. Только они вдвоём, в огромном пустом бальном зале.       Чонхо начал танцевать с ней, держа её за руку и за талию, как он видел в кино. Он заметил на её запястье браслет из бисера, точно такой же, как тот, который он всегда носил.       — Мам, — сказал он ей, пока они нежно покачивались. — Ты же вернешься ко мне, правда?       Мама не ответила. Она посмотрела на него и молча улыбнулась. Она не произнесла ни слова, а музыка вокруг них становилась все быстрее и интенсивнее.       — Мам, — позвал он снова. Внутри него росло чувство страха, когда он заметил и осознал, что она ничего не собирается говорить. Только крепко улыбалась, будто даже не слышала его.       Она была всего лишь картинкой, постоянно улыбающейся и неподвижной, потому что это был единственный её образ, который он когда-либо знал.       Только тогда он заметил, что слёзы текут по его щекам.       — Мам, пожалуйста, просто вернись.       Когда Чонхо проснулся от этого ужасного сна в слезах, он понял, что плакал и в реальной жизни. У Ёсана никогда не было собственных снов.       Он не знал, как это работает, но понимал, что когда он спит и видит сны, эти сны никогда не принадлежат ему. Это чужие сны, обычно людей, которых он не знает, жителей Мисти-Лейкс, и он всегда оказывается в них, волен наблюдать и исследовать. Он мог свободно бродить по их снам в качестве фоновой фигуры, безымянной тени, о которой большинство из них не вспомнят, как только проснутся.       Для них это не имело значения в конце концов. Но для Ёсана это был единственный способ установить связь с другими людьми. Единственный способ вырваться из своего дома, пусть даже всего на несколько часов за ночь.       Ёсан понял, что наблюдать ему нравится гораздо больше, чем говорить. И поэтому, с тех пор как он осознал и научился выбирать людей, в чьи сны он будет входить, он начал использовать это в своих интересах. Он хотел узнать их лучше. Со временем он узнал все о разуме своего дворецкого, своей экономки, своего дедушки, он знал о них больше, чем они когда-либо узнали бы о себе. Он знал их мысли, их сердца, что они на самом деле чувствовали, он знал каждый уголок их разума.       Он однажды попробовал это со своей матерью, когда она еще была жива, но единственный раз, когда он это сделал, её сны были настолько ужасающими, что Ёсан больше никогда не пытался войти туда.       Когда он встретил Уёна и Сана, он понял, что может войти и в их сны, и наблюдать за ними издалека.       Он делал это со всеми своими друзьями в какой-то момент, но был один, который интересовал его больше всего.       Сны Чонхо не были похожи на сны остальных. В них было что-то особенное, сила, которая, вероятно, исходила из того же источника, который дал Ёсану эту способность. Однажды он стал неосторожным, начал подходить все ближе и ближе. Чонхо его не видел, но с тех пор Ёсан понял, что ему нравится наблюдать за ним вблизи. Он подумал, что ему это начинает действительно нравиться.       Для Ёсана Чонхо был как одна из его птиц. Интересный, уникальный, особенный. Он хотел узнать все о его поведении, его привычках, узнать его сердце наизнанку и в конце концов завладеть им.       Ёсан начал входить в сны Чонхо почти каждую ночь. Иногда его сны были счастливыми, чаще всего они были страшными.       Он никогда не говорил с Чонхо об этом, потому что, по правде говоря, после стольких лет Ёсан пристрастился к познанию разума Чонхо и не хотел останавливаться. Он стремился узнать его самые сокровенные части, хотел увидеть каждый дюйм его разума, хотел быть единственным хранителем его глубочайших чувств.       Чонхо также был единственным человеком, который научился его видеть. Единственный, кто потрудился заметить его, даже когда он был на заднем плане, единственный, кто доверял ему настолько, чтобы позволить ему изменять свои сны, позволил Ёсану вести его куда-то еще.       Прошли годы, и Ёсан любил его разум больше всего на свете. Он хотел, чтобы Чонхо принадлежал ему, больше всего на свете.       Чонхо добрался до Ёсана так быстро, как только смог, поскольку Ёсан сказал ему, что это срочно. Чонхо помчался в поместье сразу после школы, не объясняя толком ничего Хонджуну или своим друзьям.       Ёсана трясло. Он быстро провел Чонхо в птичник, толком ничего не объясняя. Чонхо был в замешательстве, но понял, что случилось что-то расстраивающее, и решил последовать за ним.       Внутри птичьей оранжереи Ёсан повернулся к нему. Чонхо увидел на его лице обеспокоенный взгляд.       — Пообещай, что не будешь психовать.       — Хорошо.       Ёсан показал ему маленькую клетку, в которой стояла единственная желтая птичка, весело щебеча. Он указал на неё. Чонхо повернулся к нему, не понимая, что он этим хочет сказать.       — В чём проблема? — спросил он в замешательстве. Птица выглядела счастливой, даже нормальной.       — Это Ягодка, птица, которую мы похоронили на днях, — сказал Ёсан, указывая на птицу. Чонхо пришлось переспросить. Он посмотрел на канарейку, потом снова на Ёсана. — Это та же самая птица!       Чонхо только уставился на него. Ёсан сразу понял, что ему трудно в это поверить.       — Ладно, я знаю, что в это трудно поверить, — сказал он. — Но поверь мне, это она!       — Ёсан, — вздохнул Чонхо. Он посмотрел на маленькую желтую птичку, живую и здоровую перед ним, и мог придумать миллион других объяснений, кроме того, что птица, которую они вместе похоронили, каким-то образом вернулась к жизни. — Вероятно, это просто другая птица.       — Нет. Я знаю, что говорю, — настаивал Ёсан. Чонхо никогда раньше не видел его таким расстроенным. — И я знаю, что это звучит безумно, я и сам чувствую, что схожу с ума. Но это Ягодка. Это та же самая птица, которую мы вместе похоронили.       По тому, как Чонхо молча смотрел на него, Ёсан сразу понял, что ему тоже трудно в это поверить. Он громко вздохнул.       — Ты мне не веришь.       — Дело не в этом, просто… — объяснил Чонхо. В Туманных Озёрах было много странного, он знал это лучше, чем кто-либо. Но это, это было даже слишком для Чонхо, чтобы понять это. Он пожал плечами. — Ты же признаешь, что здесь есть более рациональное объяснение, чем… мёртвая птица вернулась к жизни.       — Ты не понимаешь, да?— огрызнулся Ёсан. Он кричал так громко, что Чонхо отступил на шаг. Он был ужасно удивлён. Ёсан никогда раньше не был таким злым. — И я думал, что ты будешь единственным, кто поверит мне, поэтому, пожалуйста, просто выслушай меня! Я знаю, что что-то не так! С этим местом, со мной!       Когда Ёсан снова посмотрел на него, Чонхо поклялся, что увидел, как его глаза покраснели. Ёсан собирался заплакать, и у Чонхо сердце разрывалось, видя его таким.       — Нет, что ты? — сказал Чонхо немного неуверенно, немного в замешательстве. — Не говори так!       — Я ничего не знаю, ладно? — продолжал повышать голос Ёсан, расстроенный. — Я не знаю, почему я такой, я не знаю, почему мне больно, когда я касаюсь других, я не знаю, почему я могу… делать определенные вещи!       Чонхо задумался о том, что он имел в виду, но не успел задать никаких вопросов, поскольку Ёсан продолжал кричать:       — Я не знаю, почему моя мать так меня ненавидела, я не знаю, почему она настаивала на том, чтобы держать меня взаперти здесь. И, может быть, это единственное, что может это объяснить! Это! — Ёсан указал на клетку, где была Ягодка. — Объясни, что, чёрт возьми, со мной не так!       — С тобой все в порядке! — закричал в ответ Чонхо. Он подождал несколько секунд, чтобы Ёсан немного успокоился, чтобы снова поговорить с ним. — Ты мне нравишься таким, какой ты есть.       Ёсан издал звук, полусмех-полурыдание, что-то, что очень подходило для трагической ситуации, смешанной с попыткой Чонхо утешить его.       Несмотря на опухшие от слёз глаза, Ёсан искренне улыбнулся ему.       — Правда?       — Да. — Чонхо улыбнулся в ответ. — Я не думаю, что ты ошибаешься, — искренне сказал он. — Я не думаю, что с тобой что-то не так.       К этому моменту Ёсан успокоился.       Он повернулся, чтобы посмотреть внутрь клетки, где Ягодка щебетала и летала, выглядя такой же живой, как и прежде.       Ёсан думал о себе как о канарейке. Используемой и затащенной вниз для выгоды других, рожденной в мире, который пытался сломить его, и все же всегда стремящейся освободиться, всегда пытающейся улететь, независимо от того, насколько жесток мир был к нему.       Чонхо очень хотел обнять Ёсана. Но он знал, что не может. Он не мог прикоснуться к нему.       И поэтому он остался стоять неподвижно, лишь с затаенным желанием снова быть рядом с ним.       Хонджун поднимался по лестнице в свою спальню после того, как зашел на кухню перекусить (в холодильнике он нашёл только одно яблоко), когда его внимание привлекло то, что Чонхо что-то пел, играя на гитаре.       Казалось, он пытался написать песню, бормоча текст и повторяя аккорды снова и снова, внося небольшие изменения, пока не остался полностью доволен.       Хонджун спрятался за полузакрытой дверью, слушая, как Чонхо играет и поет под гитару. Он мог услышать несколько отчетливых слов, в основном «мой ангел» и «твои тонкие светлые волосы», что дало Хонджуну всю необходимую информацию.       Дверь с громким скрипом открылась, и за ней появился Хонджун. Чонхо резко прекратил играть, подняв голову, чтобы посмотреть на него.       — Звучит неплохо, — сказал Хонджун, затем откусил от своего яблока. — О ком это?       Чонхо закатил глаза, а Хонджун захихикал. Он дразнил: было предельно ясно, о ком эта песня.       Хонджун ворвался в спальню своего брата и упал на его кровать, куда Чонхо положил открытую тетрадь, в которой записывал тексты песен. Хонджун заглянул в нее. Я не выживу, Если узнаю, что ты меня ненавидишь. Я не выживу, Если тебя не будет здесь со мной.       — Это просто дурацкая песня, — пробормотал Чонхо. — Она еще не закончена.       — Она не дурацкая, — сказал Хонджун, глядя ему в глаза. — Я думаю, это мило, что тебе так нравится Ёсани, что ты пишешь для него песню.       — Она не для него.       Хонджун уставился на него. Лгать действительно не было смысла. Чонхо вздохнул.       — В смысле, да, для него, — наконец признался он. — Но я не думаю, что когда-нибудь покажу её ему, не знаю. Это… смущает.       Чонхо собрал все листки бумаги, разбросанные по кровати, пытаясь привести их в порядок. Он отказывался смотреть Хонджуну в глаза, вероятно, слишком смущенный, чтобы говорить об этом.       — Я знаю, что Ёсани странный. Но ты же знаешь его, он безвреден.       — Дело не в этом. Просто… — Чонхо замолчал, чтобы вздохнуть. — Неважно. У нас была дискуссия о чем-то, и теперь он злится на меня, вот и все. Не знаю, поможет ли песня заставить его простить меня, хотя.       — Ну, — тихо сказал Хонджун. — Лично я думаю, что это действительно хорошая песня.       — Спасибо, — сухо ответил Чонхо.       Хонджун достаточно хорошо знал Чонхо, чтобы понять, что ему не хочется говорить об этом. Он понял это, его разум уже слишком занят собственной романтической драмой, чтобы настаивать на более подробном объяснении того, почему он сейчас так взбешен. Лучшим способом действий было попытаться отвлечь его.       Хонджун лег на кровать Чонхо, и палец его брата начал наигрывать мягкую бессмысленную мелодию на гитаре. Хонджун расслабился под этот звук.       — А как насчёт тебя? — спросил Чонхо, всё ещё играя. — Как дела с Сонхва?       — Все хорошо, — ответил Хонджун. Он тоже не собирался вдаваться в подробности. Он ухмыльнулся Чонхо, желая подразнить его ещё больше. — Почему? Тебе интересна моя личная жизнь?       Чонхо притворился, что корчит отвращение, на что Хонджун только рассмеялся. Он разлегся на кровати, его руки свисали с края.       — Вообще-то, — сказал Хонджун, не открывая глаз. — Я думал о небольшом изменении.       Чонхо продолжал наигрывать нежную мелодию. Когда Хонджун снова открыл глаза, они посмотрели друг на друга.       — Ты можешь помочь мне покрасить волосы? — спросил Хонджун. — Я хочу попробовать новый цвет.       — Смена цвета?       Хонджун ухмыльнулся.       — Да. Я позволю тебе выбрать, какой именно.       Чонхо посмотрел на него мгновение. Он перестал играть на гитаре.       — Красный, — сказал он, нарушив тишину. — Я думаю, он тебе подойдет.       Хонджун задумался на мгновение. От синего к красному, это будет интересно. Его друзья сойдут с ума. Особенно Сонхва тоже сойдет с ума.       Хонджун внезапно вскочил в сидячее положение. Он уставился в глаза Чонхо, но ничего не сказал. Чонхо выглядел слишком занятым, думая о чем-то другом, но Хонджун заметил, как его пальцы чешутся, желая снова играть на гитаре.       Хонджун надулся на него. ъ       — Можно мне послушать твою песню, пожалуйста? Она звучала неплохо.       С притворным раздраженным вздохом Чонхо снова начал играть.       Ёсан смотрел на Ягодку внутри клетки, молча уставившись на неё. Он всё ещё был сосредоточен на том, чтобы засунуть руку в клетку, чтобы канарейка села на его руки, когда Чонхо снова нашёл его в птичнике. Ягодка достаточно доверял Ёсану, чтобы сидеть у него на пальце.       Ёсан не обращал внимания на Чонхо, он не признавал его присутствия. Он оставался сосредоточенным на птице, молчаливым и одиноким, каким он всегда был.       — Я знаю, что ты всё ещё злишься на меня, — сказал Чонхо.       — Я не злюсь, — тихо пробормотал Ёсан, не глядя на него. — Я просто хочу, чтобы ты мне верил.       Чонхо закрыл глаза и вздохнул. Он только хотел, чтобы всё было проще. Но жизнь никогда не бывает простой, когда ты из Туманных Озёр, он понял это давным-давно.       — Я тоже хочу, чтобы вещи было проще объяснить. Но ты мне очень нравишься, Ёсан, — признался он на одном дыхании.       Ёсан не посмотрел на него.       — Ты мне тоже очень нравишься, — был ответ, который он получил. Одиночный незаметный шепот, который Чонхо едва смог расслышать. Но когда он понял, что Ёсан действительно это сказал, Чонхо захотелось подпрыгнуть до небес.       — Я… я кое-что сделал для тебя, — сказал Чонхо, не в силах перестать заикаться. — Я работал над этим некоторое время.       Впервые с тех пор, как он пришёл сюда, Ёсан повернул голову, чтобы посмотреть на него. Наконец-то Ёсан смотрел на него, его глаза были широко раскрыты от любопытства.       Чонхо почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы показать ему подарок, который он готовил для него почти две недели.       — Я видел, что твой стол немного пуст, — застенчиво сказал он, указывая на него. — Поэтому я подумал, что тебе может понравиться что-нибудь для его украшения?       Он дал Ёсану подарок, чтобы тот подержал его в руках. Ёсан уставился на него, не двигаясь.       Чонхо построил миниатюрную версию птичника, которую он сделал исключительно из бумаги и предметов, найденных в его доме. Он выглядел грубым, совсем не красивым, но Чонхо много работал над ним, чтобы он выглядел хотя бы прилично.       Ёсан наблюдал за ним в тишине. Как бы Чонхо ни научился понимать его, иногда было невозможно понять, о чем именно думает Ёсан. Это был один из тех моментов. Мысли Ёсана казались совершенно непостижимыми с его точки зрения.       Чонхо позаботился о том, чтобы нарисовать растения так же точно, как они были в реальной жизни, сделал миниатюры птиц, которые он прикрепил к крыше с помощью веревки, чтобы создать впечатление полета.       Мир Ёсана был таким красивым, таким захватывающим, он пытался воссоздать хотя бы крошечное впечатление о нём. Но было трудно, совершенно невозможно объяснить все чудеса его слов; ни песней, ни миниатюрной копией.       — Я также добавил тебя туда, — указал Чонхо на маленькую человеческую фигурку, которую он построил только из газет, клея и краски, которую он пытался сделать максимально похожей на Ёсана.       — Это я? — спросил Ёсан, указывая на фигурку со светлыми волосами и счастливой улыбкой на лице.       — Да, — кивнул Чонхо с улыбкой. Он знал, что подарок не идеален, фигурка Ёсана выглядела уродливо, во всей структуре были дыры, а крыша выглядела так, как будто она проседала, синяя краска, которую он использовал для неба, уже осыпалась с неё.       Однако Ёсан не мог оторвать от неё глаз, почти загипнотизированный.       — Спасибо. — Ёсан слегка улыбнулся. Любой другой пропустил бы это легкое движение его губ, но Чонхо изучал его достаточно близко, чтобы знать, что это означало, что он счастлив. — Это действительно красиво. Я никогда раньше не получал подарков.       — Никогда? Даже ни разу?       Ёсан покачал головой. Чонхо заставил себя не плакать.       Потерянные мальчики не дарили друг другу подарки, это было одно из их правил: они не хотели, чтобы их финансовое положение разделяло их. Поэтому они уже решили, никаких подарков между ними. Но теперь Чонхо хотел, чтобы он подарил Ёсану хотя бы небольшой подарок на день рождения за все эти годы.       Чонхо никогда не считал себя везучим. Он никогда не встречал свою мать, его отец был жестоким и ужасным человеком, он был вынужден жить со знанием того, что семья, в которой он вырос, на самом деле не его настоящая семья.       Но немного удачи, как он полагал, у него все же было. Что касается Ёсана, у него никогда не было никакой. Ни родителей, которые достаточно заботились о нем, ни настоящих друзей, пока он не стал намного старше.       Каким-то образом Чонхо хотел поделиться с ним этой небольшой долей удачи, которая у него была.       Ёсан повернулся, чтобы поставить миниатюру на стол, тщательно выбирая место, которое ему больше всего понравилось. Когда он повернулся, Чонхо уже стоял перед ним.       Было страшно позволить кому-то узнать тебя полностью. Они оба жаждали кого-то, кто научится видеть их и все равно полюбит их такими, какие они есть, несмотря на их недостатки, несмотря на все темные вещи, похороненные глубоко внутри них.       — Знаешь, мне часто снишься ты в последнее время, — прошептал Чонхо. — Я… иногда мне снятся кошмары, но потом ты появляешься в них, ты всегда берешь меня за руку и ведешь меня куда-нибудь в более приятное место. Ты всегда спасаешь меня от всего плохого, что пытается добраться до меня.       Чонхо всегда думал, что Ёсан выглядит как картина. Слишком красивый, слишком совершенный, чтобы быть реальным. Он выглядел так, словно кто-то тщательно создал его из тонкого холста. Даже то, как он двигался, иногда казалось нереальным.       Но в тот момент, когда Ёсан посмотрел на него и его дыхание стало немного громче, Чонхо понял, что он был самым реальным, что он когда-либо видел.       — Тогда я действительно надеюсь, — сказал Ёсан голосом, плавным как мед, «что мы встретимся снова сегодня ночью в твоих снах.       Чонхо шагнул вперед. Ёсан отодвинулся назад, но вскоре его спина уперлась в стол прямо за ним. Он положил на него руки для равновесия. Чонхо не двинулся, фактически загнав его в угол.       — Ёсан.       Они были близко, настолько близко, что он чувствовал дыхание Ёсана на кончике своего носа. Чонхо наклонился, чтобы поцеловать его, но когда Ёсан отреагировал, вздрогнув и резко вдохнув, он остановился всего в нескольких дюймах от того, чтобы сделать это.       Дыхание Ёсана обдавало его губы.       — Ты бы… ты бы ненавидел меня, если бы я…       — Я никогда не смогу тебя ненавидеть, — ответил Чонхо, его голос был едва слышен.       Он мог заметить, как уголки губ Ёсана слегка изогнулись в улыбке.       — Хорошо.       Чонхо хотел отступить в этот момент. Но именно Ёсан неожиданно сократил небольшое расстояние между ними и заставил их губы встретиться. Это длилось недолго, едва две секунды или около того, но Чонхо остался дрожать.       Губы Ёсана были ледяными, когда он поцеловал их. Но они сдвинули что-то внутри Чонхо, чего он еще не мог понять. Это было похоже ни на что, что он испытывал раньше. Казалось, будто его вернули в его мир грез, а затем снова в реальную жизнь, и все это за несколько секунд.       В голове Чонхо был полный хаос. Шторм мыслей, буря чувств. Он дрожал так сильно, что чувствовал, как его зрение переходит в ничто иное, как белые формы. Он должен был уйти отсюда как можно скорее, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.       Ёсан смотрел на него круглыми глазами. Не в силах сказать что-либо еще, Чонхо тоже только смотрел на него.       Затем, не говоря ни слова, Чонхо ушел, быстро направившись к выходу из птичника. Ёсан ничего не сделал, чтобы остановить его.       В ту ночь родители Сана снова ругались внизу. Сан не знал, из-за чего, но обычно они думали, что это из-за него. Его родители любили друг друга, он был уверен в этом, но у них были слишком разные характеры, чтобы всегда соглашаться во всем.       Его отец был человеческой версией фейерверка. Всегда счастливый, всегда энергичный, улыбающийся, захватывающий, милый со всеми.       Его мать была той частью семьи, которая помогала всем вернуться на землю. Та, которая всегда должна была звать детей домой, когда игровое время заканчивалось, та, которая всегда была строгой и прерывала веселье всякий раз, когда приходило время становиться серьезным.       В ту ночь Сан проскользнул в комнату своей старшей сестры, не в силах снова слышать крики снизу.       — Ханыль, — прошептал он в ее темную комнату. — Ты не спишь?       Его сестра застонала, но, несмотря на реакцию, она оставила промежуток в кровати, чтобы Сан мог проскользнуть в нее. Он сделал это, прижавшись к сестре, когда она предложила ему свое плечо.       — Как ты думаешь, я слишком мягкий? — нервно спросил он.       — Нет, — быстро ответила его сестра. — Ты хорош таким. Не слушай, что она говорит.       Мать Сана была взвинченной, властной, давала больше, чем могла попросить его семья, и ожидала больше, чем они могли дать. Однако, несмотря на все это, они жили очень обычной, монотонной жизнью. Его мать хотела совершенства, да, но Сан рано узнает, что совершенство тихое, потому что совершенство не взъерошивает перья.       Мать Сана не просила, она требовала. Она не поощряла, она подталкивала. Она никогда не была удовлетворена кем-либо или чем-либо, только успокоена или умиротворена.       Она говорила: «Я делаю то, что лучше для тебя», но она говорила о будущем нём, она даже не хотела признавать нынешнего Сана.       Она была бы милой только там, где, по ее мнению, это было необходимо. Приносила Сану тщательно нарезанные фрукты на тарелке, но затем взъерошивала ему волосы и говорила вести себя менее женственно. Таким образом, с его накрашенными ногтями и цветной одеждой, он только привлечет враждебное внимание горожан.       Отец Сана любил искусство, но его мать настаивала, что картины не накормят рты и не дадут приют головам. Его сестра любила писать, но его мать настаивала, что истории не принесут тебе уважения. Его отец притупился, его сестра сдалась. Вот как отец Сана стал инженером-строителем, его сестра писала электронные письма, которые никто никогда не читал. Его мать не была агрессивной, но она была терпелива в своей пассивности, и гнев может ранить вас, но молчаливое возмущение измотает вас. Она была милой, но как тамаринд. Сладкая, но вы не могли попробовать ее, не поморщившись.       Мать Сана не обрезала крылья, она выщипывала их по одному перу.       Сан понял, что нельзя взъерошить перья, которых у тебя нет.       Сану повезло найти свободу в спорте. Потому что, если у тебя все хорошо получается, это приносит богатство и славу. Было обещание в славе маленького города, которое даже его мать-шишка не могла отвергнуть, поэтому она оставила его в покое достаточно долго. Ее единственной оставшейся заботой было то, насколько мягким был Сан, насколько он не был похож на других мальчиков его возраста. Но его отец и его сестра боролись за то, чтобы он оставался мягким, взяли его под свои сырые и окровавленные крылья.       — Он слишком покладистый, — отмечала его мама.       — Он мягкий, — спорил его отец.       — Он слишком чувствителен, — упрекала его мама.       — Он вдумчивый, — защищала его сестра. Сан никогда не говорил за себя, ему никогда не приходилось этого делать, и он был благодарен. Обеды всегда были битвами, в которых никто никогда не побеждал, и Сан был доволен тем, что совсем не сражался. Сан всегда следил за тем, чтобы тихо закончить свой обед, всегда следил за тем, чтобы проглотить все это, нежные крылья и трудные истины (специальность его матери).       Тихо, напоминал себе Сан, Сан будет сидеть тихо, пока не сможет покинуть гнездо. Он вовремя расправит свои крылья, но пока Сан научится хранить свои перья.       Ручей в лесу, перед которым стоял Чонхо, был его секретным местом, куда он ходил, когда ни одно другое место в городе не позволяло ему побыть одному и освободить свои мысли хотя бы на мгновение. Он никогда никого не приводил сюда с собой, но для Ёсана он сделал исключение. Поверхность темной мутной воды под ними время от времени нарушалась камнями, которые Чонхо бросал в нее, пытаясь заставить их несколько раз подпрыгнуть, как научил его Хонджун несколько лет назад. Он все еще не мог понять, как это делать, но он был уверен, что с каждым броском приближается к этому. Ёсан стоял рядом с ним, опираясь руками на ограду старого деревянного моста, наблюдая за бросанием камней с тем напряженным вниманием, которое мог продемонстрировать только он. Чонхо наклонился, чтобы снова схватить несколько камней; когда он поднялся, он предложил один Ёсану.       — Хочешь попробовать?       Ёсан вежливо покачал головой. — Я думаю, чтобы это получилось, нужно быть на одном уровне с водой. Вот почему это не работает, мы сейчас слишком высоко.       Чонхо разочарованно вздохнул, бросая все камни обратно в ручей. Серия громких всплесков спугнула несколько птиц.       — Может, ты и прав…       Рядом с Ёсаном Чонхо чувствовал себя невероятно неловко, как будто он не мог ничего от него скрыть, даже если бы попытался. Он не мог скрыть, насколько беспокойным он себя чувствует в эти дни, как сильно Ёсан мучает его сердце днем и ночью, даже не находясь рядом, как сильно он хочет обнять его и поцеловать прямо сейчас. Ёсан, вероятно, знал. Было невероятно, как много он замечал, как много он наблюдал за ним и как внимателен он был к вещам вокруг него, когда остальные едва его замечали. Никто действительно не понимал его.       Чонхо тоже облокотился на перила, устремив взгляд на ручей внизу. Стоя бок о бок, мальчики на секунду замолчали, сосредоточив внимание на звуках леса вокруг них.       Легкий ветер трепал светлые волосы Ёсана, и он держал руки спрятанными в своем белом свитере.       — Я вообще-то хотел с тобой поговорить, если ты не против, — Ёсан первым заговорил через некоторое время, нервно играя с краем своего свитера. — Насчет… ну, ты знаешь…       Чонхо глубоко вздохнул. Он знал, что этот момент должен был наступить. — Конечно. Хорошо.       Он слишком боялся смотреть на Ёсана, слишком боялся, что его глаза выдадут его в секунду, что они скажут Ёсану, как много он на самом деле о нем заботится. Но он понимал, что не сможет избежать этого разговора вечно. Они поцеловались, а потом больше об этом не говорили. Ёсан имел полное право знать, что это значило.       — Знаешь, тогда, — начал Чонхо, играя с веревочками своей толстовки, свисавшими у него на груди. — Я всегда думал, что ты красивый, но мне жаль, что я не так много с тобой разговаривал.       — Все в порядке.       — Почему ты решил заговорить со мной? — с любопытством спросил Чонхо. — В ту ночь, в магазине?       Ёсан улыбнулся. По тому, как он опустил взгляд, Чонхо понял, что он стесняется. Он выглядел таким милым, когда делал это. — Ну, я был влюблен в тебя…       Чонхо в шоке повернулся к нему, уставившись на него. Ёсан едва разговаривал с ним тогда. Он действительно был странным.       — Подожди, что? Серьезно? — воскликнул он, возможно, громче, чем намеревался. — С каких пор?       — Не знаю? — Ёсан пожал плечами. — Пару лет?       — Вау, — выдохнул Чонхо, даже не осознавая, что задерживал дыхание. Он слегка хихикнул, скорее от удивления, чем от веселья. — Ладно.       — Почему? — Ёсан на мгновение встревожился. — Тебя это беспокоит?       — Нет, нет! — быстро ответил Чонхо, нежно смеясь. — Я просто… не ожидал такого ответа, вот и все. Я понятия не имел.       Ёсан внимательно смотрел на него, вероятно, пытаясь набраться смелости, чтобы задать следующий вопрос. Когда он это сделал, Чонхо почувствовал, будто с его плеч упал груз.       — Ты любишь меня?       Не было смысла лгать, в конце концов. Чонхо знал это, он говорил Ёсану вещи и похуже. Он знал его наизнанку. Ёсан каким-то образом смог вскрыть его и завладеть его душой. В глубине души Чонхо тоже хотел, чтобы душа Ёсана принадлежала ему.       — Я люблю тебя, — признался Чонхо, глядя на него. Ёсан смотрел в ответ, внимательно слушая. — Я чувствую, что… не так, как друзей. Может быть… не так, как любовников. Я не уверен. Ты меня смущаешь.       Ёсан играл с краями рукава своего свитера, сосредоточенно глядя на него, как будто в нем содержались все ответы на все вопросы в его голове, которые он не мог объяснить.       — Думаю, ты мне тоже нравишься, — прошептал он, и Чонхо почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — Я тоже не могу это объяснить, но я знаю, что это отличается от любого чувства, которое я когда-либо испытывал. Ты единственный, к кому я когда-либо испытывал это.       — Ты когда-нибудь чувствуешь… желание обнять меня или поцеловать?       Ёсан на секунду задумался. Затем покачал головой.       — Я не хочу тебя целовать, — пробормотал он, глядя на поток грязной воды. — Но не потому, что это ты. Мне просто не нравится, как это ощущается. Но я тоже не хочу, чтобы ты кого-то целовал.       — Хорошо, — ответил Чонхо, принимая всю информацию. — Мы не обязаны целоваться, если ты не хочешь.       Темный поток впереди казался гипнотическим. Чонхо и Ёсан отражали друг друга, стоя бок о бок в совершенно одинаковой позе. Чонхо подумал, что они отражают друг друга всегда, даже когда не вместе. Оба были не на своем месте в этом мире, две части головоломки, которые не подходили никому другому в общей схеме. Они идеально подходили только друг другу.       — Мне жаль, что я не… — Ёсан замялся, его голос был не громче шепота. — Я знаю, что я не такой, как все. И я хотел бы быть таким, чтобы сделать тебя счастливым, но…       Чонхо тут же покачал головой. — Нет, все в порядке. Правда, я не хочу, чтобы ты делал что-либо, что тебе неприятно.       — Я тебе все еще нравлюсь?       Чонхо уставился на него. Он кивнул. Ёсан посмотрел ему в глаза.       — Ты желаешь… ты желаешь, чтобы я был другим?       Чонхо почувствовал, как у него сжалось в животе, когда заметил, насколько грустными стали глаза Ёсана. Он никогда не возражал против того, чтобы быть другим, пока не появилась угроза, что Чонхо перестанет его любить.       Чонхо сказал «нет», и это было самое искреннее «нет», которое только можно было выразить.       Сан только что вышел из душа после футбольной тренировки и собирался уходить, когда в раздевалке появился Юнхо. К счастью, все остальные игроки уже ушли, так что не было риска остаться здесь наедине. Но Сан все равно немного удивился.       — Привет, — сказал он с улыбкой. — Что ты здесь делаешь?       — Ничего, — ответил Юнхо. Ему действительно нужна была причина или объяснение, зачем он захотел его увидеть? — Я просто соскучился.       Прошло несколько месяцев с тех пор, как они начали встречаться, и их отношения были полным блаженством. Сан боялся, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Блаженство, конечно, не могло длиться долго.       Юнхо сразу же подошел ближе, чтобы поцеловать его, и Сан так же быстро растаял под его прикосновением. Они продолжали целоваться, пока Юнхо не толкнул его вперед, мягко прижав Сана к шкафчикам с металлическим звуком.       Именно звук вывел Сана из временной эйфории.       Он очень хотел верить, что они с Юнхо могут быть счастливы вечно, очень хотел. Он хотел продолжать притворяться, что все в порядке, что все всегда будет в порядке, что между ними не осталось ничего недосказанного, чего-то, что они так долго не обсуждали, что теперь оно нависло над ними. Он хотел верить в счастливый конец.       Сан действительно хотел верить, что это простые, нормальные и счастливые отношения, что они — могли бы быть — как любая другая нормальная пара, если бы захотели. Но речь шла о Чон Юнхо, и с ним никогда ничего не было просто. Он знал это уже давно и ненавидел себя за то, что, несмотря на это, он все равно любил Юнхо.       Юнхо заметил, что мысли Сана блуждают где-то в другом месте, когда отстранился от поцелуя. Его парень смотрел вниз, слишком боялся показать свое лицо.       — Что случилось? — спросил Юнхо, нахмурив брови.       — Ничего, просто… — начал Сан. Он запнулся, глядя куда-то в сторону. В этот момент Юнхо понял, что он хочет побыть один, и сделал шаг назад.       Сан вздохнул, пока Юнхо смотрел на него.       — Ты действительно хочешь продолжать так? Просто прятаться вечно? — сказал ему Сан. — Мне плевать, что о нас говорят другие. Я не хочу, чтобы они заставляли меня прятаться. Я не хочу… — он остановился на мгновение, чтобы сделать глубокий вдох. — Юнхо, я не хочу притворяться, что ты просто мой друг, вечно.       Юнхо понял, о чем он говорит. Он громко вздохнул, потому что, несмотря на то, как сильно ему было плохо из-за этого, он просто еще не был готов совершить каминг-аут, и надеялся, что Сан достаточно хорошо его знает, чтобы понять, почему им нужно держать все в секрете.       — Сан, не проси меня об этом, — сказал ему Юнхо. — Мои родители… ты же знаешь, моя мама в депрессии, а мой отец…       — Я не прошу тебя говорить своим родителям, я знаю, как это будет трудно, — прервал его Сан, повысив голос. — Но в то же время я не хочу беспокоиться о том, чтобы держать тебя за руку на публике, или смотреть, как ты притворяешься, что встречаешься с девушками в будущем, потому что…       — Что? — Юнхо не понял, что он говорит. — Кто сказал, что я собираюсь встречаться с девушками?       — Ты будешь, потому что этого хочет твой отец, и ты всегда делаешь то, что говорит твой отец! — сказал Сан, повысив голос. Это было утверждение, обвинение, и Юнхо почувствовал, как его сердце пронзает отравленная стрела. Сан никогда не злился, но на этот раз он выглядел действительно раздраженным. — Не веди себя так, будто я плохо тебя знаю. И мне придется оставаться в стороне, наблюдая за тем, как вы будете милой маленькой фальшивой гетеро-парочкой, не имея возможности ничего сделать. И, может быть, все, что я получу, — это пара тайных поцелуев в вонючей раздевалке, но только тогда, когда тебе этого захочется, верно?       — Ты иногда такой мудак, — усмехнулся Юнхо, глядя на него. — Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться. Но знаешь что? Все в порядке, я уйду, раз вижу, что ты не в настроении.       Сан хотел сказать ему, чтобы он остался, чтобы вернулся, но в итоге из его рта ничего не вылетело.       Было трудно пытаться примирить свои собственные чувства и потребности с чувствами и потребностями Юнхо, заставить его понять, что у него тоже есть трудности, но, как бы они ни были сложны, он предпочел бы столкнуться с ними вместе, чем оставаться в тени.       Сан хотел сказать ему, что хочет быть с ним, даже если это будет означать потерю всего остального.       Но он полагал, что Юнхо, несмотря на то, что он сказал в ту ночь, когда был пьян, еще не готов отказаться от всего ради него.       Вот что Сан хотел ему сказать. Но он был трусом и не произнес ни единого слова. Вместо этого он молча смотрел, как Юнхо уходит, крича в своей голове, чтобы остановить его. Было слишком поздно, и Юнхо исчез за дверью так же быстро, как и появился.       Вечером отцу Уёна нужно было уехать из города по работе, поэтому Уён решил, что хочет провести ночь в компании, и первым, о ком он подумал, был, конечно же, Минги. Он сделал это даже не осознавая, просто позвонил в дом Минги и пригласил его к себе в трейлер на ужин.       Уён болезненно осознавал, сколько времени они проводили вместе в последнее время, наверное, это заметили и все остальные в группе. Но ему было все равно. Он должен был признаться, ему нравилось проводить время с Минги. Возможно, даже слишком сильно.       Еще одна вещь, которую Уён болезненно осознавал к тому моменту, — это то, что он был по уши влюблен в Минги, но он не считал это большой проблемой. Он думал об этом как о временной проблеме. Если бы он дал достаточно времени, если бы он подождал, пока Минги и Миён в конечном итоге снова станут парой, то он бы быстро все пережил и с ним все было бы в порядке.       Время летело быстро, и прежде чем он успел опомниться, школа закончилась и уже наступило лето, и он готовил ужин с Минги в крошечном кухонном уголке своего трейлера, напевая песню, звучавшую по радио.       — Осторожно, ты сожжешь овощи, — сказал ему Минги, а затем толкнул его, чтобы спровоцировать.       Уён толкнул его в ответ. — Я сожгу тебя, если ты, блять, не перестанешь.       Ужин был отличным, как и все с Минги. Когда они в тишине мыли тарелки рядом друг с другом, Уён повернулся, чтобы посмотреть на него. Он наблюдал, каким мягким был нос Минги, какими розовыми были его губы, как родинки на его лице соединялись друг с другом, словно уникальное созвездие.       — Что? — спросил Минги, робко улыбаясь. Это было необычно: он никогда не чувствовал себя застенчивым, когда к нему проявляли внимание.       — Мгм, ничего, — пробормотал Уён. — У тебя родинка здесь, под глазами.       — Я знаю, — сказал Минги. — У тебя тоже есть.       — Ты прав. — Уён улыбнулся, не в силах сдержать смех, вырвавшийся изо рта. — У нас совпадает…       По радио звучала нежная музыка свинга, под которую, как им казалось, танцуют только старики.       Минги внезапно схватил руку Уёна, убирая ее из раковины, все еще полной мыла и грязных тарелок.       — Что, черт возьми, ты делаешь? — прошипел Уён, но Минги не обратил на это внимания. Он придвинул его ближе, пока они не смогли обняться.        — Давай потанцуем, — сказал Минги, а Уён только взглянул на него.       Минги начал покачиваться, двигаясь в ритме песни, крепко держа руку Уёна и его талию другой рукой. Их ноги постукивали по полу, и прежде чем он успел опомниться, Уён позволил себе покачиваться, когда они танцевали под песню по радио. Минги несколько раз заставил его покружиться, и Уён не мог не рассмеяться в голос. В тот момент он чувствовал себя волшебно. Все казалось новым, блаженным.       Когда они вернулись в прежнее положение, лицом друг к другу, Уён заметил, что они стали еще ближе. Минги замедлялся, несмотря на то, что ритм песни не менялся.       Уён внезапно почувствовал себя очень неловко из-за руки Минги на его талии, из-за того, как странно он себя чувствовал. Он посмотрел вверх, в глаза Минги, и увидел, что Минги тоже смотрит на него.       Только в этот момент Уён понял, насколько сильно ему действительно нравится Минги. Это было плохо, это было ужасно.       Они могли утверждать, что терпеть друг друга не могут, но в конце концов они всегда были вместе. Уён подумал, что к тому моменту он не мог представить себе жизнь без него. И хуже всего, он понял, что хочет Минги только для себя.       Губы Минги приоткрылись, и на мгновение Уён подумал, что он собирается поцеловать его. Хуже всего было то, что Уён хотел, чтобы Минги поцеловал его. Он ожидающе поднял подбородок.       — Как ты думаешь… — начал Минги. Он тоже смотрел прямо в глаза Уёна, почти теряясь в них. Уён тоже потерялся в его глазах. Он затаил дыхание.       — Как ты думаешь, Миён понравится, если я научусь танцевать?       Сердце Уёна упало. Опустив взгляд, он отпустил Минги и отошел на несколько шагов.       — Я думаю, тебе стоит уйти, — пробормотал он, направляясь к радио, чтобы выключить музыку.       Минги смотрел на него, и на его лице читалось замешательство.       Он действительно ничего не понимает, подумал Уён. Он не думал, что Минги может быть настолько беспечным, но, возможно, ему придется изменить свое мнение на этот счет.       — Подожди, что случилось?       — Ничего, ничего не случилось! — огрызнулся Уён, возможно, слишком громко крича. Это заставило Минги сделать шаг назад.       Уён резко вдохнул, провел рукой по волосам. Они начали отрастать. Ему было интересно, что Минги думает об этом. Но это все равно не имело значения.       У Минги была девушка, которая ему нравилась. Которая была красивее, веселее, богаче, вероятно, умнее его. И определенно не просто друг и определенно не мальчик, каким был Уён.       Это было бесполезно. Он всегда хотел только того, чтобы Минги был счастлив. Но он также желал, в глубине души, чтобы его счастье включало и его тоже.       — Послушай, ты хороший парень. Ты готов, — сказал ему Уён. Даже если это разбивало его сердце, он продолжал говорить. — Я думаю, Миён будет в восторге от тебя таким. Мне больше нечему тебя учить. Так что, пожалуйста, просто пригласи ее в хорошее место в следующий раз и скажи ей все, что ты хочешь ей сказать. Как сильно она тебе нравится и ты хочешь быть с ней, и все такое дерьмо, хорошо?       Уён хотел, чтобы Минги что-нибудь сказал. Сказать, что ему больше не нужна Миён, что вся эта каша, которую он заварил, была всего лишь предлогом, чтобы чаще оставаться наедине с Уёном.       Но Минги ничего этого не сказал. Вместо этого он кивнул и тихим голосом сказал:       — Хорошо, тогда я пойду домой. Спасибо за все, кстати.       Уён скрестил руки на груди и молча кивнул. Он не двигался со своего места, наблюдая, как Минги хватает свои вещи и готовится к уходу.       Уже стоя у двери трейлера, Минги повернулся к нему и помахал рукой на прощание. Не больше, не меньше. Он закрыл за собой дверь.       Уён остался в тишине и внимательно слушал шаги Минги, уходящего прочь. Он задержал дыхание, пока тот не оказался на безопасном расстоянии, чтобы выдохнуть.       Он не хотел, чтобы Минги услышал, как он разрыдался.       Сонхва и Хонджун сидели у озера после того, как провели день, исследуя лес вместе.       Ветер дул сильно, взъерошивая его волосы больше обычного. Сонхва несколько раз убирал пряди с глаз. Хонджун устал, поэтому положил голову на плечо Сонхвы.       Его новые красные волосы удивили Сонхву, но он начинал к ним привыкать. И они ему нравились. Они были яркими, привлекающими внимание, идеально соответствовали его личности.       — Я кое-что купил тебе. Я покупал кое-что для своей мамы и увидел это, — сказал Хонджун в какой-то момент, поднимая голову с его плеча. Сонхва с любопытством поднял глаза.       Хонджун достал что-то из кармана куртки. Это было ожерелье, простая маленькая цепочка с серебряным кулоном в форме буквы H.       — О боже, — засмеялся Сонхва. — И ты должен носить S?       Хонджун показал ему цепочку на своей шее, которую он прятал под рубашкой. Он действительно носил идентичное ожерелье, только с кулоном в виде буквы S.       Сонхва уставился на него, потеряв дар речи.       — Что? — спросил Хонджун, снова пряча кулон под рубашкой.       — Ничего, — хихикнул Сонхва. — Это очень банально. Я думал, ты не из тех, кто занимается подобными вещами для пар.       — Ну, их продавали дешево, и я подумал, что это мило. Типа… мы будем носить это, но только мы вдвоем будем знать об этом. — Хонджун опустил взгляд, смущенный, и застонал от того, что Сонхва все еще не выглядел убежденным. — Слушай, забудь об этом.       — Нет, нет. Я просто дразнюсь, — остановил его Сонхва. Он протянул руку, принимая ожерелье. — Это мило. Я буду носить его.       Сонхва взял ожерелье и тут же надел его на шею. Хонджун помог ему застегнуть крючок, и Сонхве понравилось, как оно висело у него на шее.       Только они вдвоем будут знать об этом. Тогда Сонхве казалось, что это поэтично, почти романтично. Он не знал, что всего через несколько месяцев Хонджун пропадет, и ему придется рассказать всем об ожерелье, увидеть эту информацию, расклеенную по всему городу на плакатах о пропавших без вести почти пять лет.       Но пока их парные ожерелья останутся спрятанными. Их маленький особый секрет.       — Тебе все еще не нравится? — спросил Хонджун.       — Я же сказал, что мне нравится ожерелье.       — Нет, я имею в виду, Мисти-Лейкс. — Хонджун смотрел на озеро, на нежное мерцание воды. Листья деревьев за ними шелестели на ветру. — Ты все еще ненавидишь это место так же, как в свою первую неделю здесь? Сонхва задумался на мгновение. Было бы ложью сказать, что он ненавидит все в Мисти-Лейкс. Ему нравился Хонджун, ему нравились потерянные мальчики. Но кроме них, здесь не было ничего для него, ничего, что он считал бы своим домом. Он не считал Мисти-Лейкс своим домом, наверное, никогда не смог бы. Его дом был в Адастре, где все еще жила его семья.       — Ты мне нравишься. Мне нравятся твои друзья, — честно ответил Сонхва, пожимая плечами. — Но все остальное? Я не уверен насчет этого.       Сонхва начал бессмысленно рисовать фигуры на песке указательным пальцем. Он нарисовал сердце, потом звезду, маленький цветочек. Затем стер все, фигуры исчезли, как будто их никогда и не было.       — Знаешь, я бы хотел вернуться домой, — признался он шепотом. — Хотя бы на немного.       Хонджун внезапно вскочил на ноги. Сонхва повернулся, чтобы посмотреть на него, озадаченный.       — Хорошо, — заявил Хонджун. — Тогда пошли.       Сонхве потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он говорит серьезно.       Сонхва усмехнулся.       — Что?       Хонджун посмотрел ему в глаза. Он не смеялся и не улыбался. Он был совершенно серьезен насчет идеи реализации этого плана. Сонхва тоже встал, как только заметил огненную искру в его глазах. С этими волосами казалось, что Хонджун буквально горит, и Сонхве захотелось отразить его. Он тоже хотел научиться гореть.       — Уён только что купил дешевый мотоцикл и уже некоторое время его чинит, — сказал ему Хонджун с большой решимостью в голосе. — Может быть, мы могли бы одолжить его, поехать к тебе домой в Адастру на несколько дней. Только ты и я. Что думаешь?       Сонхва усмехнулся.       — Я бы хотел. Но они никогда не позволят мне.       — Это твой дом! — сердито огрызнулся Хонджун, в отчаянии вскидывая руки в воздух. — Ладно, мне все равно, владеет ли твой отчим этим местом или что-то еще, но твоя мать тоже там живет! Это не какой-то незнакомец, это твоя мать, и ты не видел ее уже… почти год?       Сонхва задумался на мгновение. Уже было лето, а это означало, что да, он не видел свою семью девять месяцев. Он не осознавал, что прошло так много времени.       — Это твой дом, — продолжал Хонджун. — Ты имеешь полное право вернуться, если захочешь.       — Хорошо, — сказал Сонхва. — Хорошо, поехали. Сделаем это.       Хонджун хихикнул.       — Черт. Я убедил тебя довольно быстро.       Сонхва улыбнулся ему.       — Ты довольно хорошо умеешь убеждать меня.       После этого Хонджун шагнул вперед и встал на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы. Они поцеловались еще несколько раз, пока Сонхва не отстранился и с ухмылкой сказал:       — Итак, ты готов встретиться с моей семьей, деревенский парень?