Want to live? Love/Хочешь жить? Люби.

***

Джонсон паркуется, кивая сестрам головой в сторону выхода. Девушки сразу же выпрыгивают из машины, а Эмма переводит взгляд на меня. — Как относишься к Гуччи? - вдруг спрашивает, после закатив глаза. — Почему это я у тебя ещё и спрашиваю? Вообще, мне абсолютно плевать на твое отношение. Тебе явно что-нибудь подойдёт. После меня снова волокут, правда уже за запястье, затаскивая в бутик с брендовой одеждой. — Для чего мы здесь? - задаю очевидный вопрос, пока Джонсон идёт вперёд, подзывая к себе консультанта, не забывая волочить за собой и меня. — Тупой вопрос, Ким. - лишь ловлю я в ответ. — Тупых вопросов не существует. Если его задали, значит он возник на каких-то основаниях. И твой ответ мне ничуть не помог. — Не раздражай меня и напряги мозги. - фырчит девушка в ответ, вручив мне в руки какие-то вещи. — Для чего люди приходят в бутик с одеждой? Пояснить? Не дожидаясь ответа, блондинка заводит разговор с консультантом, оставляя меня посреди помещения. Младшие Джонсон о чем-то весело беседуют, примеряя друг на друга разные платья ради забавы. От скуки я начинаю наблюдать за ними, облокотившись плечом о стену. Не проходит и десяти минут, как меня вновь хватают и утаскивают к примерочным, сваливая туда кучу одежды. — Вперёд. Только давай быстрее. - лишь бросает Эмма, усаживаясь на мягкий диванчик неподалеку. — Чего? - абсолютно не понимаю я, вновь хлопая глазами. — Тебе переодеться помочь, я не понимаю? Сам не в состоянии? Там все уже подобрано. Просто возьми и надень на себя, придурок. Больше я решаю не спорить. Во-первых, нет толку, меня все равно слушать не будут. Во-вторых, не проще ли будет немножечко побегать под их дудочку, засветиться с ними пару раз, а после – наслаждаться своей неприкосновенностью. По мне, так это лучший и беспроигрышный вариант. И только по этому натягиваю на себя бежевый клетчатый пиджак, уже заранее зная, что клетка мне не идёт. Говорить же бесполезно? Так пусть убедятся. И убеждаются ведь. — Что это за отстой!? Живо переодевайся. - практически кричит блондинка, сжимая зубы. Я и переодеваюсь. Белый пиджак смотрится однозначно лучше, но совершенно не сочетается с черными брюками, что «любезно предоставили» мне в комплекте. Джонсон, окинув меня безразличным взглядом, просто машет рукой, жестом этим говоря снова сменить наряд. Ещё около часа я слышу в свой адрес только фырканья, цоканья и оскорбления, молча переодеваясь в тысячный, кажется, раз. — Почему ты такой тощий? Парень же, а фигура как у девчонки! - снова раздражённо орет на меня блондинка, дёрнув за ткань брюк в районе бедра. Как раз в том месте, где они сидят ужасно. — Принесите на размер меньше! У этого ничтожества слишком изящное тело. - сказано очевидно с издёвкой. Джонсон качает головой, осматривая кучу одежды, которая мне не подошла, после переводя взгляд на кучу, которую ещё предстоит примерить. — Продолжай, Ким Тэхен, чего уставился? Спустя огромное количество времени, в котором я запутался, ловлю на себе не презрительный, а уже более удовлетворённый моим внешним видом взгляд. Графитовые классические брюки свободного кроя со стрелкой, ажурная кремовая рубашка с удлиненными манжетами на запястьях, на плечи накинут удлиненный свободный пиджак. Смотрится эффектно, однако. — Ну неужели? На тебе хоть что-то сидит нормально. Эй, вы двое, - обращается к сестрам, подзывая к себе. — У кого-нибудь из вас есть расческа? Да уж, комплименты Эмма Джонсон делать не умеет. Но, хотя бы без оскорблений. И на том спасибо, как говорится. Кто-то из младших Джонсон тут же достает откуда ни возьмись расчёску, что просила Эмма, а потому все внимание вновь переключается на меня, к сожалению. — Что встал-то? Наклонись. Мне хочется болтнуть что-нибудь едкое, чтобы задеть хоть немного, но я достойно держусь, прикусив язык. Испортить всё своей прямолинейностью будет до смешного глупо. Все же сдерживаю себя от импульсивного порыва, дабы не вернуться в самое начало, то есть – не кануть в бездну. Во фразе Джонсон далеко не одно значение. Наклониться? Перекатываю это слово на языке, пробуя на вкус, ощущая соль, что обманчиво скрывается сахаром. В этом слове сквозит двойственность, ведь напускное желание помочь не способно отодвинуть ее даже на второй план. Не то, что спрятать где-то глубоко. Эмма выставляет эту ситуацию перед другими в слишком уж невинном ключе, учитывая ее истинное «я». Хочет поправить мне укладку? Отнюдь ли. Заставляет играть по своим правилам – вот оно, истинное значение. А первое, так уж, прикрытие. Ей несвойственно жалкое чувство ответственности за другого человека и бескорыстие, не смешите меня!.. Наклониться сейчас означает преклонить голову, склонить ее перед своим «правителем», господином. В моем же случае – госпожой. Что звучит, между прочим, ещё более унизительно! Но у меня, опять же, есть выбор? Нет. Чувства спутываются в тугой узел, а в сердце что-то неприятно колет, напоминая о себе. Ах, точно. Это гордость, кажется. А знаешь, дорогая моя, засунь себя куда-нибудь подальше и не напоминай о том, что нужно было давно выкорчевать с корнем. Сыпать соль на давно зарубцевавшиеся раны тоже бывает больно, оказывается. Мысленно веду в голове медленный обратный отсчёт. До чего? До того, как я стану марионеткой в руках дьявола, очевидно. В горле образуется ком, норовящий выбраться наружу горькой истерикой. Возник он от отвращения к себе и собственной беспомощности, наверное. Больно? Неет, вы что? Не просто больно. Больно настолько, что хочется пустить себе пулю в лоб совершенно добровольно. Только вот показывать это я не имею права. Душить себя угрызениями совести я буду чуть позже, обещаю. А сейчас... А сейчас я лишь покорно склоняю голову перед Эммой Джонсон, прикрывая глаза, чтобы с ресниц не сорвались последние отголоски моего мнения и той самой гордости, которую я только что засунул далеко и надолго в закаулки души, заперев на тысячу замков, чтоб точно не выбралась. Можно сказать, теперь у меня ее нет. Поздравьте. Человек без гордости способен практически на всё. Почему не позволяю им оставить последний след? А потому, что мальчики не плачут. Ещё один стереотип, нарушив который, я рискую своей репутацией, выстраиваемой годами. Лучше же быть слабейшим среди сильнейших, чем сильнейшим среди слабаков. Не так ли? Что ж, слабейший уйдет. Только хочется верить, что слабейший не из каждой из вышеперечисленных групп. Джонсон укладывает мои волосы, а я даже сквозь прикрытые веки могу прочувствовать ее плотоядную ухмылку. Приходится сжать руки в кулаки, спрятав их под расшитыми кружевами манжетами, чтобы никто не увидел моих подрагивающих кончиков пальцев. «— Запомни, - как-то говорил мне папа. — Самая слабая сторона бойца – это возможность показать свою слабость. Однако возможность без желания бессильна. Не будет твоего желания – не выйдет погубить тебя». Знаешь, не работает, пап. Меня погубили только что. И сделано это было совершенно без моего желания... Просто я не мог по другому, папа. На это у тебя есть мудрое изречение, способное вытащить меня из всего этого океана боли и обречённости?.. Только в голове у меня всегда одни лишь вопросы, не имеющие ответов. Видимо, у меня способность такая – находить ситуации, из которых нет выхода. — А ты, оказывается, симпатичнее, чем я думала. - слышится голос Эммы Джонсон, от которого реветь хочется лишь больше. — Ты чего застыл? Я закончила. Я глубоко вздыхаю, выпуская воздух порциями. Блондинка на это лишь самодовольно хмыкает, присматривая для моего наряда бабочку. — Нет. - твердо говорю я вслух, даже не замечая. Нет, сказанное собственной гордости. Нет, сказанное чувствам. Больше нет места моей тонкой натуре, ведь, стоит ей проглянуть сквозь клетку, в которую я посадил ее вместе с душой, как всё рухнет. А я не позволю себе похоронить свои же старания. Только не сейчас. — Что – нет? Не нравится бордовый? - даже немного удивлённо задаёт вопрос Эмма, держа в руках галстук-бабочку этой расцветки. — Ненавижу галстуки. - все же показываю собственные шипы, не в силах сдержать этот порыв. И... Я действительно не люблю подобного рода украшения. — И бабочки тоже терпеть не могу. - заканчиваю мысль, открывая глаза. Теперь в них лишь безразличие и холод. Холод пронизывающий, отталкивающий, отстранённый. Знаете, это самый простой способ выдержать, если не в силах сдержаться. Просто берешь и меняешь положение выключателя эмоций на «off». Только нужно хорошенько убедиться, что отныне он горит красным, иначе сделаете только хуже. Самое худшее, если он начнет колебаться. Почему? Потому что вы не сможете этого контролировать. Ужаснейшее в человеческой жизни – отсутствие контроля. Потерять контроль значит потерять себя. Джонсон всматривается в мои карамельные бездны, что сейчас отдают последней каплей человеческих чувств – болью. В этих безднах обречённость, беспомощность и поверженность. Идеальный коктейль для убийцы человечности, стоящего прямо передо мной. И, что самое страшное, ей это нравится. Нравится ощущать это отсутствие эмоций, исходящее от меня. Она упивается чувством никчемного превосходства над человеком, коего добила морально. Но никогда и ничего не сходит с рук просто так. Даже таким всемогущим, как Эмма Джонсон. Вот, что я понял в ту секунду, продолжая строить из себя бедного страдальца, что попал в лапы дьявола. Но кто в чьи лапы ещё попадёт? Смеётся хорошо ведь тот, кто смеётся последним. Блондинка вручает мне несколько пакетов, когда мы оказываемся на улице, выставив это так, словно делает мне одолжение. Хотя, вроде бы не я просил ее делать из меня модель... Впрочем, у каждого свои тараканы в голове. Девушка кидает мне пачку своих вишнёвых Мальборо, подмигнув. После садится в машину, опустив окно. — До завтра, Тэхен-а. - всё, что я слышу, прежде чем меня оставляют в дорожной пыли с ног до головы, сорвавшись с места. — Выскочка. - лишь бросаю ей вслед, отряхивая одежду. — Твою же мать!

***

Дома все происходит ровно так, как я себе и представлял, пока сюда добирался. — Тэ? Что стряслось? Ты подрался с кем-то? - верещит у самого уха мама, оглядывая мою одежду, что вся в пыли. Вздохнув, снимаю кроссовки, только поджав губы. Единственный, с кем я сегодня подрался – прежний я. И он оказался побежден, к сожалению. — Тэ? Не молчи, сынок... — Нет, мам. - отвечаю мягко, вытаскивая из себя чуточку добродушия. — Я ни с кем не подрался. Просто некоторые особы не умеют водить автомобиль. Мне не повезло и на меня попала пыль, когда я переходил дорогу. Всё нормально, не переживай. Мама спрашивает ещё что-то, а я отвечаю на автомате, уходя к себе. Подготовку к олимпиаде, благодаря которой я смог отмазать Джонсон с сегодняшних занятий, никто не отменял. Остаток дня я проведу за учебниками и тетрадями, хотя учиться совершенно не хочется. Ощущения внутри непонятные. Совесть напоминает о себе мерзким и липким чувством страха за завтрашний день, и я совершенно не могу сосредоточиться на тексте огромного параграфа, поэтому, плюнув на подготовку ближе к девяти вечера, ложусь спать. До Олимпиады, конечно, ещё есть время. Просто сегодня будет день, проведенный впустую. Но я ведь имею право на отдых, правда?..

***

Не успеваю я добраться до школы, как меня хватают за запястье, уводя на задний двор. Что за дела?.. Передо мной стоит главная Джонсон, а за ней, словно верные служанки, две другие сестры. Девушка смотрит на меня оценивающе, пробегаясь по моему виду долгим внимательным взглядом. Я слышу лаконичное «не плохо», а после она замирает так, будто бы хочет ещё что-то сказать. Я поднимаю на не глаза, убирая пальцами длинную челку, чуть вскидывая подбородок, показав этим, что готов слушать. — Ты же понимаешь, что я делаю это из собственной выгоды? - вдруг даже немного испуганно задаёт мне вопрос блондинка, а испуг этот быстро скрывается пафосом и равнодушием. Но она не знает, что я с детства разбираюсь в человеческих эмоциях лучше психологов, и потому теперь могу с уверенностью утверждать, что знаю об Эмме Джонсон несколько больше, чем ей кажется. — Конечно понимаю. Я связался с вами тоже не из добрых намерений, уж поверьте. - сам я говорю спокойно, ведь страха больше нет. Теперь у меня есть рычаги давления на главного злодея. Только вот, тогда я не учел, что тот, кто побеждает главного злодея, отнюдь не всегда становится героем и носит плащ. Я рискую занять место Джонсон, если отступлюсь и выберу не ту дорогу. Человеческая жизнь – такая ничтожная вещь, на самом деле. Шаг влево, шаг вправо – и всё. А что вы ожидали? Что я дам вам волшебную карту с правильным маршрутом? Наивные. Не существует такой карты. Жизнь – это лотерея. Сорвешь джек-пот, будешь купаться во всех благах, не повезет – будешь перебиваться с копейки на копейку в надежде, что завтра сможешь поесть. Так уж устроена действительность. А самое жестокое в ней то, что второго шанса уже не даётся. Я сейчас на распутье. Сверну налево – потеряю человечность, но обрету некую неприкосновенность. Сверну направо – останусь человеком, но... Надолго ли?.. Из двух зол нужно выбирать меньшее. Так говорят все философы. Только понять, что из них – меньшее, практически не представляется возможным. — Только перестань быть таким добреньким. Ты все равно не спасёшь человечество от всех грехов в одиночку. - бросает Джонсон прежде, чем зайти в здание. В этих словах проскальзывает неприкрытая горечь, что я отчётливо чувствую на кончике языка, прокручивая ее слова ещё раз. Обычно так говорят люди, которые потеряли слишком много, чтобы бороться дальше. Не успеваю я зайти сразу же вслед за компашкой Джонсон, как приковываю к себе внимание абсолютно каждого присутствующего. Хотя, чему это я удивляюсь? Вчерашняя серая мышь является сегодня в дорогих шмотках, так ещё и вместе с местной элитой. Как бы смешно это ни звучало, только вот имени моего никто не знал. Если именам Джонсон практически поклонялись, то на меня все просто смотрели, открыв рты. Так я и получил прозвище, которое впоследствии закрепилось за мной. Меня прозвали красавчиком. Так же меня назвал и он в нашу первую встречу. Случайности не случайны. Вот вам и объяснение. Именно с тех пор я обедаю исключительно за одним столом вместе с Джонсон, разрешаю им списывать с меня домашку, отмазываю их от уроков и контрольных, прикрываю. Но мне тоже это выгодно. Меня уважают. Больше не страшно вставать с утра, собираясь на учебу. Я уверен, что успею поесть, уверен, что никто больше не опрокинет мой поднос. Этой же долей уверенности обладает и Чимин, за что мне благодарен.

***

Я спокойно устраиваю язвительный поединок с Эммой Джонсон, но она меня все равно побеждает, как кто-то из одноклассников, самых мелких слуг для нашей компании, докладывает мне о том, что меня хочет видеть классный руководитель. Киваю ему, удаляясь от Эммы с пустой головой. В ней – ноль догадок о том, по какой причине меня хотят видеть лично. Поднимаю взгляд на часы, висящие на входе в столовую и понимаю, что у меня около четырёх минут до начала следующего урока, а потому почти бегу, ведь опоздать на алгебру – себе дороже. Передо мной все буквально расступаются. Ещё одно преимущество от так называемой дружбы с популярными личностями. Я совершенно не обращаю внимания на людей, в которых периодически врезаюсь или задеваю своим рюкзаком. Не плевать ли? Все равно никто не посмеет ничего сказать в мою сторону. Практически достигнув своей цели, когда до кабинета классного руководителя остаётся лишь завернуть за угол, отлетаю назад почти на метр, столкнувшись с кем-то чуть ли не лоб в лоб. Я уже было открываю рот для того, чтобы дать человеку, посмевшему сбить меня с ног, отнюдь не положительную характеристику, как просто застываю, заметив, кто стоит передо мной. Меня держат за предплечья, уберегая тем самым от падения, изучающе скользя взглядом. Черные волосы идеально уложены, как всегда. Два глубоких шоколадных глаза внимательно всматриваются в мои черты лица, пока я, словно рыба, хватаю ртом воздух, не в силах что-либо сказать. Мой спаситель прикусывает губу и осторожно ставит меня на ноги, чуть коварно ухмыльнувшись. Или мне показалось? Джей Кей, как обычно, одет слишком стильно. Две металлические серьги в одном ухе ярко контрастируют с черной водолазкой, что на нём. Тёмно-серые широкие брюки чуть прикрывают кеды, что открытыми остаются лишь их носы. Джей держит черный пиджак на согнутой руке, продолжая меня рассматривать, совершенно не скрываясь. Аккуратный ремень в цвет его скрытного образа подчеркивает тонкую талию, и эта деталь не может уйти от моих глаз. — Красавчик, значит? - хмыкает брюнет, щёлкнув пальцами перед моим носом. — Живой? Тогда я впервые слышу этот голос. Низковатый, глубокий и с нотками хрипотцы, заставляющий мою душу, сидящую в клетке, жалобно заскулить, просясь наружу. — Не разговариваешь ни с кем, кроме известных выскочек? - задаёт вопрос Джей, не постеснявшись дать Джонсон весьма правдивую характеристику. — Интересная позиция. Я молчу с пару секунд, а потом мечтаю провалиться под землю, желательно прямиком в ад, ведь сказанная мной фраза выдает меня практически сразу. — Почему же? С тобой, например, говорю. Джей Кей строит понимающее выражение лица, пару раз кивнув. — Я избранный, выходит? - пронзительно смотрят шоколадные, чуть прищурившись. — Возможно. - стряпаю на лице едкую ухмылочку, когда этому человеку почему-то хочется улыбнуться искренне. — Мне понравились твои слова, адресованные Джонсон. - говорю прямо, не видя смысла скрывать. Мы всё равно оба понимаем, о чём идёт речь. — Мне нравится, что ты говоришь это настолько спокойно и открыто. Цепляет твоя безнаказанность. — Цепляет моя безнаказанность, значит? - вновь задают вопрос, облизываясь. — Я запомню. Я обязательно потом займусь самокопанием и ненавистью к себе, обещаю. Буду резать себя без ножа, растопчу душу так, чтобы не собрать. Буду ненавидеть себя за то, что не так сказал, не то сделал... Но это будет потом. А сейчас я, окинув парня лукавым и весьма неоднозначным взглядом, разворачиваюсь к нему спиной, уходя прочь. Ещё с мгновение ощущаю взгляд Джея на себе, но делаю вид, что мне это абсолютно безразлично, лишь хмыкнув, заворачивая в сторону нужного мне кабинета, повернувшись на секунду в профиль. И почему-то мне кажется, что оставленный мной собеседник эту самодовольную улыбку замечает. Знаю, что звонок на урок давно был и я опоздал на алгебру, но все равно направляюсь к учителю, чтобы узнать, для чего же, всё-таки, меня вызвали. Правда мысли сейчас заняты далеко не учебой. Я открываю дверь кабинета, где сейчас нет урока, и вижу перед собой двух человек. С первым все понятно – это классный руководитель, меня вызвавший. А вот при виде второго присутствующего я тут же хочу захлопнуть дверь с обратной стороны. Беатрис Лоренс, отличница, олимпиадница и примерная ученица в глазах учителей. Ну или не меньшая выскочка, чем Джонсон, элита школы, лгунья и местная стерва, если говорить правду. Ещё она моя соперница при условии, что купленные за деньги призовые места на олимпиадах считаются, конечно. Мы грыземся с этой особой, длинные каштановые волосы которой надо бы повыдергивать, с самого начала старшей школы. Как раз с того момента, как мы с семьёй переехали и я сюда поступил. Заработать высокие оценки на контрольных красивыми глазками я тоже могу, между прочим. Только делаю это мозгами, в отличии от некоторых. Вот вам ещё одно доказательство того, что жизнь несправедлива. Если у тебя папа – спонсор школы, значит тебе все можно. Так, что-ли? Выходит. Оценки этой мымре рисуют в буквальном смысле просто так, стоит ей появиться в поле зрения учителей. Все грешки, коих у нее, между прочим, не мало, ей прощают за одну виноватую улыбочку и фразу «я не специально». В общем, думаю не стоит говорить, насколько эта напыщенная смесь стервозности и лжи меня раздражает. Такой цифры ещё не придумало человечество, чтобы я смог назвать вам процент моего к ней отрицательного отношения. Сейчас Лоренс стоит с максимально недовольным выражением лица, выказывая полную ко мне ненависть. Собственно, этим же занимаюсь и я. С ней у нас чувства к друг другу совпадают просто на сто из ста. Взаимоненависть пылает ярким синим пламенем, силясь сжечь все вокруг, стоит нам встретиться взглядами. От ненависти до любви один шаг? Это точно не про нас. Так что, не все философские мысли всегда работают, на заметочку.