Бумажные самолётики

      Кинн.

Пятью годами ранее.

      Бумажные фигурки валялись на кровати и на полу вокруг Кинна. Он смотрел на них, пока Порш не ушёл, и прислушивался к звукам открывающейся входной двери, из-за которой в коридоре доносились голоса, пока дверь снова не захлопнулась.       Кинн улавливал каждый звук, словно находился вне своего тела. Он наблюдал за признанием Порша и своим ответом «нет». Он видел, как на его лице сменяются чувства: уязвимость, недоверие, боль и, наконец, гнев.       Порш был на пределе. Он горел. В Порше было больше огня и жизни, чем в ком-либо из тех, кого знал Кинн.       Когда Кинн был рядом с ним, он тоже чувствовал себя более живым.       Болезнь и лихорадка, должно быть, притупили его мысли и чувства, потому что он не мог собрать их воедино, чтобы получилось что-то осмысленное. С каждой минутой его мысли становились навязчивыми. Когда шаги приблизились к его комнате, он осторожно взял в руки бумажные фигурки. Они напомнили ему о моментах, когда Порш подарил ему каждую из них, и перед его глазами пронеслись воспоминания о том, как он получал эти подарки.       От каждого из них в животе у него возникали крошечные вспышки сильного дискомфорта. — Что ты сделал? — раздался пронзительный голос Танкхуна из-за открытой двери его спальни.       Кинн оторвал взгляд от сложенной бумажной фигурки, которая напоминала самый первый самолёт, сделанный для него Поршем в то утро, когда он разбудил его, чтобы позвать на завтрак в своём крошечном бунгало на острове Самуи. Кинн потерял голову от Порша с первого взгляда, когда увидел его в сиянии огней бара «Эксельсиор», а когда через несколько дней он смог заполучить его, то наконец понял, что значит быть сытым и голодным одновременно. Желать кого-то, даже когда ты держишь его в объятиях, потому что тебе всегда будет мало.       Это чувство никогда не угасало. Порш стал для него символом тоски, и из всех своих любовников он больше всего хотел быть с ним.       Время ускользало, потому что раздражённый Танкхун повторял: — Я спросил, что ты сделал?       Кинн оторвал язык от нёба. Ему было жарко. Ему было холодно. Он чертовски хотел пить. В животе усилилась тошнота, и ему стало трудно глотать. — Что ты имеешь в виду? — с трудом выдавил он, чувствуя, как к горлу подступает желчь.       Танкхун усмехнулся в ответ. — Что я имею в виду? Я говорю о Порше! Мой шурин чуть не сбил меня, когда уходил, сказав, что он для тебя ничего не значил. Теперь я спрашиваю тебя снова. Что ты с ним сделал? — Я этого не говорил, — возразил Кинн, чувствуя себя ещё хуже. — Но он так сказал! Кинн, ты должен это исправить. — Танкхун взял телефон Кинна со столика и протянул ему. — Позвони ему.       Кинн оттолкнул его слабой рукой. — Я не могу. Всё кончено.       Танкхун снова придвинул к нему телефон. — Этого не может быть. Ты был так счастлива с ним. Он заботился о тебе, пока ты болел. Он сказал мне, что любит тебя.       Кинн почти ощутил вкус тошноты, подступившей к горлу. — Танкхун… — Позвони ему.       Кинн взял телефон из рук Танкхуна и положил его под подушку. — Ты не понимаешь.       Рука Танкхуна тяжело опустилась, а затем он поднял её и ткнул указательным пальцем Кинну почти в лицо. Кинн не дрогнул. — Я понимаю, что ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни. — Он скрестил руки на груди, и яркий материал его рукавов на мгновение отвлёк Кинна. — Я никогда не видел, чтобы ты был так увлечён кем-то, даже этим идиотом Таваном. И мне на самом деле нравится Порш.       Кинн уставился на него, не в силах вникнуть в смысл сказанного из-за тошноты.       Танкхун разочарованно фыркнул, не дождавшись реакции Кинна. Он протянул руку и коснулся его лба. — Температура не такая высокая, как раньше, так что дело не в болезни. — Всё кончено, — повторил Кинн, и его голос дрогнул на последнем слоге. Он прижал руку ко лбу, но не почувствовал ничего, кроме тёплой, липкой кожи. — Я неважно себя чувствую. Пожалуйста, не мог бы ты позвать медсестру?       Танкхун смотрел на него целую вечность, прежде чем выбежать из комнаты. Кинн отвернулся и стал медленно собирать бумажные фигурки, прикасаясь к каждой и задерживаясь на трёхмерном сердце. Он поглаживал каждую складочку и изгиб, восхищаясь тем, как оно сохраняет форму, а не рассыпается под его пальцами. Такое хрупкое, но способное выдержать его прикосновения. Если бы он успокоил свой разум, то, наверное, почувствовал бы, как оно пульсирует в его руке.       Медсестра вернулась без Танкхуна. Кинн понятия не имел, о чём он с ней договорился после ухода Порша, но апатия Кинна не позволяла ему зацикливаться на этом вопросе. Он встретил её появление с покорностью. Вот что ему осталось — профессиональный, обезличенный уход после любящего внимания Порша.       Порш не должен был испытывать к нему чувства. Им друг с другом было хорошо, даже потрясающе, но они не должны были так сильно привязываться друг к другу. Порш никогда не должен был значить для него больше, чем любой из его предыдущих любовников. Как только ему стало лучше, он должен был придумать, как забыть об их отношениях. Кинн поступал правильно, в глубине души он это понимал. Не было смысла разрушать будущее молодого человека из-за романа, который длился слишком долго.       Он зажмурился, стараясь унять тошноту.       Он послушно позволил медсестре измерить ему температуру, проглотил предложенные ею таблетки и запил их водой, которую она ему дала. У него не было сил делать что-то помимо того, что ему говорили. Он хотел спать, если получится, целыми днями. Он хотел сбежать, оказаться где-нибудь в другом месте, когда его сознание наконец догонит его одурманенный лихорадкой разум и ему придётся смириться с тем, что здесь произошло.       Медсестра забрала у него пустой стакан и поставила его на прикроватный столик. Он не сразу понял, что она делает, когда она опустилась на колени и начала собирать что-то с пола, но когда до него донёсся звук комкующейся бумаги, он увидел, что она держит в руке одну из конструкций, которую подняла с пола. Чёрная ярость прогнала его апатию и заставила действовать. Он протянул руку, чтобы забрать у неё фигурки. — Не трогайте их! — крикнул Кинн, явно заставив её растеряться.       Пожилая женщина быстро поднялась на ноги и низко поклонилась. — Приношу свои извинения, Кхун Кинн. Я просто убирала их. Я не знала, что вы хотите их оставить.       Кинн осторожно расправил крылья частично раздавленного дракона, и его охватила страшная тоска. Это была красивая фигурка, безупречные линии которой были сложены из листа красной атласной бумаги, которой у Кинна не было. Со временем фигурки Порша становились всё более сложными, практика оттачивала его технику, а мотивация никогда не ослабевала. Этот конкретный дракон был создан недавно и оказался одним из самых красивых, а это означало, что Порш, должно быть, очистил полку в гостиной, прежде чем вывалить всё это на голову Кинна. Когда он распрямил крыло, его накрыла новая волна тошноты. — Я позабочусь о них.       Женщина, явно расстроенная, снова попыталась опуститься на колени. — Позвольте мне помочь вам собрать их. — Вы можете помочь мне, если уйдете.       Она моргнула, её глаза заблестели от непролитых слёз, но Кинн не смог проявить ни капли интереса к её чувствам. Он хотел, чтобы она ушла. — Да, Кхун Кинн.       Когда она ушла, он бережно собрал все фигурки и положил их на матрас. Он поднялся с кровати, пошатываясь, и стал искать в шкафу что-нибудь, во что можно было бы их сложить. Он остановился на кожаной шкатулке, которую кто-то подарил ему много лет назад и которой он никогда не пользовался. Он аккуратно сложил туда все фигурки. Собравшись с силами и преодолев приступ тошноты, он прошел через спальню к двери, ведущей в его личный кабинет. Одну за другой он доставал фигурки с полок, рассматривая каждую и погружаясь в связанные с ними воспоминания, которые он переживал так, словно они произошли с кем-то другим. В его голове и сердце было пусто. Он ничего не чувствовал — ни гнева, ни печали. Только тошноту.       Там было так много фигур. Почему он заметил их только сейчас?       Его желудок снова сжался. Он вернулся в спальню со шкатулкой, полной бумажных фигурок, и поставил её на полку в шкафу. За это время он походил больше, чем за предыдущие дни. Когда он забрался в постель, то был слишком измотан, чтобы думать о бумажных самолётиках или Порше. Лекарство, которое дала ему медсестра, подействовало, и он погрузился в беспокойный сон, который то наступал, то отступал в течение нескольких дней. Он чувствовал себя опустошённым и оцепеневшим. В глубине души он надеялся, что больше никогда не проснется.

**

      Шум моря убаюкал Кинна и погрузил его в сон. Он больше не чувствовал себя больным — он был бодр и полон сил, как никогда за последние дни. Протерев глаза, чтобы прогнать остатки сна, он увидел низкий потолок, залитый солнечным светом из открытого окна. Он узнал комнату, хотя бывал в ней всего несколько раз.       Радость разлилась по его груди, когда он повернул голову на слишком мягкой подушке и увидел знакомую спину, гладкую кожу, отливающую золотом, и татуировку в виде феникса на правом плече. Бледно-жёлтое одеяло лежало на его бедре, которое так и манило к себе, словно изгиб его тонкой талии был создан специально для Кинна. Птица в ветвях заглушила шорох простыней, когда Кинн придвинулся ближе и положил руку на тёплую кожу, которая всегда согревала его кровь, словно провод, передающий огонь прямо в его сердце. — Порш? — прошептал он. — Ты здесь?       Порш пошевелился, перевернулся на спину и посмотрел на Кинна сонными глазами. — Это мой дом. Где ещё я мог бы быть?       Кинн огляделся по сторонам, узнавая обстановку бунгало, в котором Порш жил с Питом на острове Самуи. Кинн тихо рассмеялся — и над словами Порша, и от радости, что он понял, где находится. — Вечно ты со своими шутками.       Порш потянулся, его длинное тело роскошно изогнулось. — Если тебе не нравится моя болтовня, дай мне что-нибудь в рот.       Кинн ухмыльнулся и опустил голову, не переставая улыбаться во время поцелуя. Вкус Порш был таким настоящим, таким реальным. Он углубился в поцелуй, облизывая его губы и сплетаясь с ним языком. Он хотел, чтобы у Порша перехватило дыхание, как у Кинна, чтобы его сердце чуть не выпрыгнуло из груди, и это сработало. Порш прервался, чтобы отдышаться, и пульс у него на шее бешено колотился. Поразительные карие глаза Порша превратились в узкие щёлочки, полные желания, прежде чем он потянулся, чтобы снова поцеловать Кинн.       Кинн перебрался на него сверху, вдавливая его в матрас, но Порш никогда не возражал и даже однажды признался, что ему нравится, когда Кинн на него давит. Порш был таким сильным, что мог это выдержать, и это всегда ещё больше возбуждало Кинна.       Кинн потерся своими твердым членом об его, заставив Порша ахнуть от неожиданности. — Тебе было мало прошлой ночи, старикашка? — поддразнил он.       Кинн легонько прикусил Порша за кончик носа. — Почему? Боишься, не справишься? — Это ты бойся, старикашка, — парировал Порш. Его ухмылка стала похотливой, когда он раздвинул ноги и обхватил ими талию Кинна, прижимая его к себе как можно теснее, если такое вообще возможно, в ответ на поддразнивания Кинна. Руки Порша лежали на лице Кинна, а его длинные ноги обвивали тело Кинна, сковывая его. Лёгкий морской бриз ласкал его плечи, словно призрачная рука. Кинн протяжно застонал, отчаянно пытаясь утолить свою нескончаемую жажду по нему, и испугался за своё рассудок, потому что не мог представить, что это чувство когда-нибудь закончится. Порш был здесь. Он никуда не уезжал. Его отъезд был кошмаром, порождённым разрозненными реалиями, которых в тот момент не существовало. Здесь, в те первые дни, были только они, пока их не настигли обязанности, мечты и несовместимые с ними ответственности.       Он взял свой возбуждённый член в руку и устроился поудобнее, с лёгкостью скользнув в ожидающее его влажное тепло Порша, как будто тот был готов принять Кинна с момента зарождения Вселенной. Он был таким горячим и тугим вокруг его члена, притягивая его глубоко в себя, туда, где ему самое место. Покачивание, которое сменило их страстный поцелуй, перевернуло мир с ног на голову, а затем сожгло его дотла, подчеркнув всё, что делало его моменты с Поршем запоминающимися и яркими. Море за окнами, трели птиц и крики чаек; он ощущал его тепло и твёрдость, и было бы грехом отпустить его. Порш, лежавший под ним, не сводил с него глаз, его полные губы были приоткрыты в экстазе, а колени лежали на плечах Кинна. Их связь была настолько глубокой и чувственной, что бросала вызов всем препятствиям, которые ставили перед ними биология и логика. Кинн быстро выбросил из головы все мысли о реальности и погрузился в Порша ещё глубже.       Его темп становился всё быстрее, жёстче, неистовее. По их коже струился пот, делая их обоих скользкими, и это ощущение скольжения было тем, к чему он всегда стремился. Порш пах и на вкус был не похож ни на кого из тех, с кем он когда-либо был. Когда они были вместе, он включал кондиционер на минимальную мощность или вообще отключал его, потому что не мог насытиться его вкусом. Кожа Порша блестела от близости Кинна, его тяжёлого, разгорячённого тела и напряжения от жёсткого траха.       И звуки, которые он издавал. Каждый рык и каждое и бормотание, каждое грязное «Трахни меня сильнее» Слова, которые, казалось, сыпались с его губ, как сверкающие бриллианты, врезались в память Кинна, и он знал, что будет повторять их снова и снова, когда останется один. Порш запрокинул голову, и знакомая напряжённость его длинной жилистой шеи побудила Кинна провести языком по колонне мышц. Крик Порша, достигший кульминации, зазвенел у него во рту. Его хриплое признание заглушило все остальные звуки, которые до этого момента окутывали их, словно кокон. Густые жемчужины пульсирующей кульминации Порша смешались с капельками пота, покрывавшими их тела.       Этого было достаточно, чтобы Кинн сорвался с цепи. Когда его накрыла первая волна оргазма, он вышел из Порша и добавил своё семя к его, пометив его тело, которое отныне могло принадлежать только ему. Когда Порш кончил, он с ленивым вниманием наблюдал, как Кинн размазывает их семя по его животу и груди, втирая их кульминацию во влажную кожу, которой Кинн поклонялся. Он слизал с пальцев остатки, ощущая при этом серебряный вкус рая.       Когда он насытился, то прижался к Поршу, всё ещё заключённый в железные объятия его рук и ног. От того, что он был в этой постели, в его объятиях, его сердце становилось лёгким, как крылья морских птиц, которые кричали вдалеке. Начало счастья Кинна было на острове Самуи. Там он обрёл истинное и полное удовлетворение, которого не знал никогда, даже в детстве. Это счастье снова нашло его в Бангкоке, когда Порш встретил его там две недели спустя.       Он счёл банальным то, что было возвышенным. Он прогнал эту радость, и теперь она никогда не вернётся.       Прошедшее время вклинилось в его мысли, разрушив его довольство и заставив его содрогнуться. Крошечные несоответствия в этом райском уголке привлекли его внимание — разве он не выздоравливал от гриппа в Бангкоке? И всё же он очнулся на Самуи, в самом сердце своих радостей и страстей, каждая из которых была связана с мужчиной, который сейчас лежал под ним слишком неподвижно. Простыни были не те — эти мягкие, выстиранные добела бледно-жёлтые простыни должны были лежать в доме семьи Порша, а не в крошечном бунгало на берегу моря. Кинн был в Бангкоке, и он знал, что это правда, но его окружал солёный и йодистый запах пляжа.       А Порш?       Кинн моргнул, и вдруг его прекрасный, озорной возлюбленный посмотрел на него с самым печальным выражением лица, которое он когда-либо видел. Кинна охватила паника. Порш всегда был солнцем в грозовом небе. Горе никогда не задерживалось на его лице, спадая с него, как неподходящая одежда. Ему нужно было любой ценой избавить Порша от страданий. Но когда он попытался пошевелиться, то обнаружил, что застрял. — Ты ведь здесь, правда? — снова попытался Кинн, и в его голосе послышалась неуверенность. Ему так хотелось удержать то, что быстро превращалось в несбыточную мечту, в которой они всё ещё были вместе и жили в прекрасном месте, где он был так счастлив.       Порш покачал головой и разжал руки и ноги, которые удерживали Кинна на месте. Ему никогда не было так холодно, так одиноко, так потерянно. — Ты меня отпускаешь.       Кинн в свою очередь покачал головой, отчаянно пытаясь опровергнуть факт, с которым не мог поспорить. — Нет… Ты прав.       Всё, что он хотел сказать, вертелось у него на языке, но даже здесь, где единственным риском была боль воспоминаний, он не мог заставить себя произнести слова, которые могли бы всё изменить. Кинн заставил Порша уехать ради него самого, ради его будущего, ради его младшего брата, но Кинн боялся, что в обмен на это он лишил их возможности быть по-настоящему счастливыми.       Призрак, которым был его Порш, сотканный из воспоминаний, радостей и жестокого отсутствия, закрыл глаза и, к ужасу Кинна, исчез. Он унёс с собой шум волн, разбивающихся о берег, золотой свет солнца и крошечное уютное бунгало, которое Порш недолгое время называл своим домом. Он забрал дом Кинна и оставил его наедине с осознанием того, что теперь он действительно совсем один.       Кинн очнулся в своей спальне в огромной квартире, погруженной во тьму, если не считать ночника и автоматических жалюзи, давно опущенных на фоне почти бессмертных городских огней. Он протянул руку, чтобы нащупать что-то рядом с собой, зная, что нащупает лишь холодную простыню и отголоски своего сна. Просыпаться было еще хуже, потому что он мог надеяться, что ему снова приснится сон, но он знал, что в той жизни, которой он теперь жил, он никогда больше не будет с Поршем.       Кинн резко сел, голова у него кружилась от лихорадки, сердце неровно билось в груди. Осознание того, что значит остаться без Порша, нахлынуло на него, как приливная волна, уносящая его в море. Он свесил ноги с кровати и, спотыкаясь, побрёл в ванную, где его рвало в унитаз до тех пор, пока в желудке не осталось ничего, кроме спазмов и изжоги. — Порш? — прохрипел он в пустой комнате, словно надеясь, что пустота ответит ему.       Но Порш не вернулся. Кинн позаботился об этом. Он ранил его в самое больное место, в нежное сердце, которое Порш так бесстрашно открывал перед Кинном, не раз, а снова и снова, если не на словах, то на деле, даже в самом конце. Порш был смел и настойчив в своих признаниях в любви и не отступал, даже когда Кинн отвергал его. У Кинна были веские причины так поступить, но результат был таким же, как если бы он прогнал его со злым умыслом.       В ванной было так тихо, что это казалось почти какофонией, бесконечным шумом, наполненным отголосками давно минувших мгновений. Осознание того, что Порша больше нет, продолжало проникать в самую его душу, кружа ему голову в бесконечных водоворотах, заставляя кожу сжиматься и неметь. В животе у него всё переворачивалось, и от позывов к рвоте его снова затошнило.       Он прополоскал рот, чтобы избавиться от горечи, а затем, едва не согнувшись от боли, добрёл до кровати. — Сестра! — позвал он.       Медсестра, которая была здесь раньше, появилась почти мгновенно. — Кхун Кинн?       Он открыл рот, но что он мог попросить? Лекарство от расстройства желудка? Облегчение от нарастающей паники, которая его охватывала? Неужели он думал, что, отпустив Порша ради его же блага и убедив себя в том, что будет правильно позволить ему жить полной жизнью где-то в другом месте, он каким-то образом будет меньше страдать из-за своих благородных намерений?       Неужели он действительно думал, что отсутствие Порша пройдёт для него бесследно?       Он подавил нарастающую горечь. Это было больно, но временно. Он справится. Рано или поздно он справлялся с расставанием со всеми своими любовниками, с теми, кто был ему дорог и оставил воспоминания, на которые он мог оглядываться, и с теми, кто не имел значения и забывался за несколько дней. Он справится и с Поршем. Он должен был убедить себя в этом, иначе сошёл бы с ума.       Медсестра терпеливо ждала, и от неё исходило беспокойство. Он был груб с ней в тот день, когда Порш уехала, и этот страх перед ним всё ещё проявлялся в её чрезмерном почтении. Он заговорил мягко. Она была его сотрудницей и не должна была расплачиваться за его душевные страдания. — Я бы хотел чаю, если вы не против. У меня расстройство желудка. — Да, Кхун Кинн.       Она поклонилась и вышла из комнаты. Кинн почесал зудящий локоть, оглядывая свою спальню и стараясь не вспоминать о том, сколько раз Порш бывал здесь с ним. В спешке, покидая его, Порш наверняка оставил ту горстку вещей, которую хранил в верхнем ящике широкого бюро Кинна. Кинн вспомнил, как вытряхнул его сразу после возвращения Порша в Бангкок, радуясь тому, что Порш намерен возвращаться снова и снова. Крошечный якорь в отношениях, определяемых их непостоянством.       Когда-нибудь он опустошит его, но не сегодня.       И когда-нибудь ему придётся отбросить эти воспоминания, спрятать их в дальнем уголке своего сознания, как он поступил с оригами Порша. С глаз долой — из сердца вон. Он будет доставать эти воспоминания только по ночам, когда никто не увидит, как его жалит неудовлетворённое желание.       Когда медсестра вернулась с чаем, он уже сидел, подперев голову подушками, при свете лампы. Свет от экрана компьютера рассеивал темноту вокруг.       Медсестра поставила чайный сервиз на приставной столик. — Кхун Кинн, вам нужно отдохнуть. Сейчас середина ночи, а ваша температура всё ещё нестабильна. — Я не могу уснуть, — пробормотал он, разблокируя телефон. — Я буду отвечать на письма, пока не захочу спать.       Она скептически посмотрела на него, но он лишь улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой. — Один час. Не больше. — Очень хорошо. — Она поклонилась и с явной неохотой вышла из комнаты.       Кинн отхлебнул чаю, смывая с себя остатки сна. Работа всегда помогала ему справляться с трудностями, поглощая его внимание и притупляя эмоции. Теперь он рассчитывал, что она поможет ему пережить боль от отсутствия Порша. Это пройдёт, как всегда бывает. Неважно, что он всё ещё чувствует запах Порша в воздухе или видит слабый отпечаток его тела на простынях. Он постарался не обращать внимания на то, что в ушах у него эхом отдается глубокий тенор Порша, или на то, что он чувствует тепло и упругость его тела. Он поступил правильно. Порш скоро уедет из Таиланда, чтобы осуществить свои мечты о международной карьере, особенно теперь, когда он может без проблем отправить Чея в Англию. Чей всегда был для него слишком молод и принадлежал к той возрастной категории, которую Кинн давно оставил позади. Они были так похожи во многих отношениях, но им просто не повезло с местом и временем. Кинну оставалось только держаться до тех пор, пока Чей не уедет, унося с собой искушение, которое он собой представлял.       Кинну приходилось сосредотачиваться на работе, потому что его тоска по Поршу была настолько сильной, что он рисковал нарушить своё обещание держаться от неё подальше. От этих усилий у него на каждом шагу сводило желудок.       Кинн выбросил Порша из головы и открыл предложение из офиса Вегаса о расширении технологического подразделения его компании. Расширение корпорации было изнурительным процессом, требовавшим бесконечных часов исследований и разработки стратегии. Это было именно то, что ему было нужно.       Он открыл первую страницу документа и с наслаждением погрузился в чтение монотонных подробностей.

**

      После ещё одной недели восстановления Кинн наконец смог вернуться в свой офис, но большую часть времени, пока он восстанавливался, он работал. В первые недели он почти не думал о Порше, разве что по ночам, когда сон становился убежищем и пыткой, наполненным призраком Порша, сотканным из воспоминаний и моментов, связанных его подсознанием. Кинн одновременно жаждал и боялся теней сна, которые создавал его разум, потому что в каждом из них, какими бы радостными ни были моменты, которые он переживал заново, всегда наступал момент, когда Порш неизбежно исчезал. Кинн проснулся в таком смятении, что ему пришлось попросить у врача более сильное снотворное, чтобы погрузиться в сон без сновидений. Это была плохая привычка, от которой он не мог избавиться, особенно учитывая его внезапные и постоянные расстройства желудка. Они были настолько сильными, что волны тошноты заставляли его замирать на месте, а иногда и сгибаться пополам. Он подумал, что у него могла развиться пищевая аллергия или язва, но повторный визит к терапевту показал, что его симптомы не имеют физической причины и могут быть вызваны стрессом, что мало утешило Кинна. — Кинн! — услышал он, как его окликают по имени, когда однажды вечером закрывал свой кабинет, как и в любой другой день. Он обернулся и увидел, как по коридору идёт Вегас. — Вегас. Я что-то забыл? — спросил он, совершенно сбитый с толку появлением кузена в его башне. Они делились друг с другом расписанием и всегда знали, где находится другой, поэтому его неожиданный приезд застал его врасплох. — Хотел напомнить тебе о нашем сегодняшнем ужине. — Вегас замолчал, увидев, что Кинн никак не отреагировал. — Я попросил твоего помощника внести его в твой график.       Кинн вдруг вспомнил. Он также вспомнил, что Порш должен был пойти с ним в качестве его спутника. Это было семейное мероприятие для узкого круга, и, судя по всему, важное. Танкхун предположил, что в связи с попыткой принять новый закон о равноправии в браке Вегас и Пит могут объявить о своей помолвке. Танкхун только недавно снова начал общаться с ним после его разрыва с Поршем, хотя он никогда не упускал возможности поделиться тем, как он разочарован тем, что Порша больше нет в их жизни. — Кроме того, — сказал Вегас с неловким видом. — Я подумал, что будет справедливо сообщить тебе, что Пит пригласил Порша. Это важный для нас вечер, и Пит хочет, чтобы он был там.       Кинн сдержал эмоции. Конечно, Пит хотел, чтобы Порш был там. Он был его лучшим другом и той причиной, по которой они с Вегасом вообще познакомились. Кинну нравилось думать, что он тоже приложил к этому руку, но теперь, когда они не были вместе, это было лишь ещё одним воспоминанием, которого он старался избегать.       Мысль о том, что он проведёт вечер рядом с Поршем, но не сможет назвать его своим, вызвала внезапную острую боль в животе. Ему удалось сдержать гримасу, заставившую его лицо вытянуться, и сохранить нейтральное выражение. Внезапно он понял, что его тело бунтовало с тех пор, как он прогнал Порша. Тошнота и расстройство желудка были вызваны отсутствием Порша, и это на мгновение дезориентировало его. Единственная мысль, которая звучала громко и ясно, заключалась в том, что он не мог рассчитывать на то, что его тело не восстанет против него, если они снова окажутся в одной комнате.       Кинн обернулся, якобы чтобы убедиться, что дверь в его кабинет закрыта, но на самом деле он хотел избежать необходимости лгать Вегасу прямо в лицо. — Прости. Но у меня дела.       Он попытался пройти мимо Вегаса, но тот не сдвинулся с места. Вегас встал перед ним, преградив путь к отступлению. — Ты ведь выдумываешь. В твоём расписании ничего не запланировано. — Ты прав. А теперь, если позволишь, я пойду. — На этот раз Кинн успешно протиснулся мимо него, заметив на лице Вегаса выражение крайнего удивления. Это было бессовестно грубо, но Кинн не мог выдать себя, объясняя причины, по которым он не пришёл на ужин, который явно был для него важен. Он также понял, что холодная жестокость — эффективный способ избавиться от назойливых людей. Это сработало с Поршем и сработает с Вегасом.       Надо отдать Вегасу должное: он больше ничего не сказал. Он просто смотрел на него, как будто какая-то фундаментальная часть уравнения, над которым он ломал голову, встала на своё место. Он медленно отошёл в сторону, пропуская Кинна. Уходя, Кинн чувствовал на себе его взгляд. С тех пор как умерли их отцы, отношения между ними были вполне сносными. Этим поступком Кинн, возможно, испортил их отношения. — Кинн! — окликнул его Вегас, когда палец Кинна уже был готов нажать на кнопку лифта. Когда Кинн обернулся, Вегас открыл рот, но тут же закрыл его и покачал головой. — Тогда приезжай в эти выходные. Мы поужинаем втроём: ты, я и Пит. Ты ведь свободен в субботу, верно? Или твоё расписание снова врёт?       Кинн оценил этот жест. В отличие от него, Вегас вёл себя зрело. — Не в этот раз. — Какое облегчение, — пошутил Вегас, а затем сказал более серьёзно: — Нам жаль, что ты не сможешь прийти.       Кинн ничего не ответил. Вегас мог бы послать его куда подальше и был бы прав. Но Вегас понимал, что это ложь, и знал, почему он это делает. Не было такой вселенной, в которой он был бы достаточно силён, чтобы находиться рядом с Поршем, особенно после того, как их отношения закончились. Он боялся, что пройдёт какое-то время, прежде чем он сможет смириться с мыслью о том, чтобы быть с ним в платонических отношениях и при этом не хотеть прикасаться к нему и заявлять на него права самым публичным и неоспоримым образом. Кинн просто ещё не добрался до этого места.       Он кивнул кузену подбородком — это было самое большее, что он мог сделать в знак признательности, — а затем нажал кнопку вызова лифта и вошёл в кабину. Неважно, какую ложь он пытался выдать за правду. Они оба знали, что он проведёт ночь один.

***

      В субботу вечером Вегас встретил его у двери, одетый в красную шёлковую рубашку на пуговицах, которая выглядела элегантно, несмотря на кричащий цвет. Кинн был одет повседневно: в чёрную футболку и чёрные джинсы, которые были на нём уже больше десяти лет и стали мягкими на ощупь. Поршу нравилось класть голову ему на колени и прижиматься щекой к ткани, оставляя на ней запах своего шампуня и своего тела, который, как представлял себе Кинн, всё ещё сохранялся на ткани. В конце концов, он не стирал эти джинсы с тех пор, как в последний раз надевал их с Поршем. Он старался не слишком много думать об этом решении или о любом другом, которое было связано с Поршем.       Кинн расправил плечи. Было трудно не думать о Порше, ведь он был связан почти со всеми сферами жизни Кинна. Он вёл себя безрассудно и беспечно, чего никогда не позволял себе с другими любовниками, которые знали своё место и придерживались его. Он предоставил Поршу так много свободы, впустил его в свой круг общения и в свою семью, как будто тот должен был там быть и не собирался уходить. Куда бы он ни посмотрел, везде оставался след Порша. Он был подобен ливню, от которого Кинн не мог укрыться, — капли тёплой воды стекали по его телу, попадая в самые неожиданные места.       Кинн был настолько очарован тем, как хорошо ему было с Поршем, что намеренно забыл о том, что у их отношений есть срок годности. Возможно, из-за того, что с момента их знакомства прошло так много времени, он рассчитывал, что время и скука ослабят их отношения и сведут их на нет. Но этого не произошло. Их отношения развивались и становились всё глубже, пока не превратились в виноградную лозу, которая оплела каждый памятник и камень в огромном саду жизни Кинна. Теперь он изо всех сил пытался вернуть своей жизни ту форму, которая была у неё до Порша.       Отремонтированный лофт, в который он вошёл, изначально принадлежал Вегасу и до сих пор сохранял его фирменный стиль — насыщенные цвета и эклектичную коллекцию предметов, отражающих разнообразные и причудливые вкусы Вегаса. Он был мастером своего дела и работал точно, но у Вегаса были интересы, которые удивили бы любого из его коллег. Однако посреди этого барочного собрания диковинок бросалось в глаза и присутствие его партнёра. На первый взгляд Пит казался самым заурядным человеком на свете. Но как только он открывал рот, стало ясно, что это утверждение далеко от истины. Он был радугой, сотканной из блеска и дерзости, и эти яркие, почти кинематографические цвета сочетались с богатым, фактурным декором.       Каким-то образом, несмотря на контраст, они дополняли друг друга.       Пит вышел навстречу Кинну, когда они уже собирались сесть в гостиной. В руке он держал бокал с привычным напитком. — Виски без льда, один бокал.       В его голове промелькнула старая картинка, но он отогнал этот образ. — Спасибо.       Пит держался вежливо, но в его движениях чувствовалась напряжённость, которая совершенно не соответствовала его характеру. Кинн не был глупцом. Пит и Порш были лучшими друзьями на всю жизнь. Ему бы не понравилось, если бы Кинн порвал с Поршем и причинил ему боль, и Кинн был полностью готов к последствиям этого недовольства.       Они поболтали о пустяках, и Вегас рассказал о структурных изменениях, которые они внесли в первоначальное пространство, чего Кинн не сразу заметил. За пределами опорных стен пространство позволяло вносить практически любые изменения, которые они и вносили с тех пор, как Пит переехал. Преимущество жизни в таких отремонтированных помещениях заключалось в возможности обустроить их по своему вкусу. Кинн на мгновение задумался, был бы Порш счастлив в его роскошном высотном кондоминиуме или предпочёл бы такое пространство — тёплое, обжитое, с возможностью бесконечных изменений.       Порш тоже был здесь.       Кинн отогнал навязчивые мысли о Порше и сосредоточился на настоящем.       Ужин был простым и изысканным. Вегас нашёл в лице Пита человека, разделявшего его страсть к еде, хотя сам Вегас предпочитал быть шеф-поваром, а Пит был счастливым обладателем его талантов. Физическое недомогание Кинна, которое он всегда испытывал, отдавалось низким гулом в животе. Они говорили о компании и бизнес-плане Вегаса, который они успешно представили совету директоров. — Твое предложение натолкнуло меня на мысль, над которой я размышлял несколько месяцев. — Кинн описал свой многоэтапный план по самому масштабному расширению недвижимости Тирапаньякун за всю историю компании. — Это займёт у тебя год, — сказал Вегас, когда Кинн закончил излагать свои планы. Пит тем временем выглядел достаточно заинтересованным, но лишь настолько, чтобы не показаться невежливым. — Финансовое положение компании позволяет взяться за это. Благодаря экономической политике нового правительства город вступает в фазу расширения. Сейчас самое время взяться за дело, — ответил Кинн, гордясь тем, как хорошо он справился сегодня вечером, ни разу не поддавшись настойчивому присутствию Порша, которое он ощущал в каждом уголке их квартиры. — Ладно, хватит о работе, — вмешался Пит, щедро наполняя бокалы красным вином и поднимая свой. — Мы не хотели, чтобы ты пропустил важную новость, даже если ты решил не приходить сюда со своей семьёй. — Он мило улыбнулся, но в его словах прозвучала явная насмешка. — У меня были дела, — сказал в оправдание Кинн, и его голос прозвучал раздражённо даже для него самого.       Вегас приподнял бровь, но больше ничего не сказал. — В любом слу-у-уча-ае-е, — ответил Пит, растягивая каждый слог, словно бросая перчатку к ногам Кинна. — Я сделал Вегасу предложение, и он согласился. Ты только что нажил себе очень надоедливого родственника.       Кинн ничуть не удивился, разве что тому, что смог порадоваться за своего кузена, несмотря на приступ зависти, от которого у него скрутило живот. Он подавил желание согнуться от боли и выпрямился на стуле. Он обошел стол, чтобы пожать руку кузену. — Поздравляю, — он похлопал его по спине, а затем повернулся к Питу. — Добро пожаловать в семью.       В ответ Пит пожал ему руку. — Спасибо. Мы устроим небольшую церемонию и подождём, пока не примут закон о браке, чтобы всё было официально. — Это… это потрясающе, — сказал Кинн, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он подавил её. — Но, возможно, вам придётся подождать несколько лет. Консерваторы продолжают тормозить эту инициативу. — Да пофиг, — Пит отпустил его, встал рядом с Вегасом и обнял его за талию. Вегас положил руку Питу на плечо и прижал его к себе, и они оба устроились так, словно прилетели на самолёте именно в такой позе. — Я же не собираюсь отказываться от идеи пожениться только потому, что государство не одобряет наши отношения. Но мы будем первыми в очереди, когда закон примут, даже если нам будет по девяносто лет.       Кинн тихонько рассмеялся. — Надеюсь, до этого не дойдёт. — Да уж, — сказал Вегас, улыбаясь своему почти мужу. Он отпустил его. — Время для десерта? — Он многозначительно посмотрел на Пита, а затем кивнул в сторону Кинна. — Развлеки Кинна, пока я всё организую.       Пит быстро чмокнул его в щёку и сел на стул рядом с Кинном, на котором не сидел весь вечер.       Кинн наблюдал за тем, как он устраивается поудобнее, и пододвинул к нему свой бокал с вином. Он не дал Кинну опомниться и сразу перешёл к делу. — Послушай, я знаю, почему ты не пришёл на ужин на этой неделе.       Кинн вдохнул, и его желудок, который ему удалось успокоить, снова забурлил. — Как я уже неоднократно говорил, у меня были другие дела.       Пит фыркнул и сделал глоток вина. — Как я уже сказал, я знаю, почему ты на самом деле не пришёл вчера.       Кинн сделал глоток своего вина. — Я не понимаю, о чём ты говоришь.       Пит покачал головой. — Нет, ни за что, ты пытаешься одурачить меня в моём собственном доме. — С каждым словом голос Пита становился всё резче, пока он не успокоился. — Я просто хотел сказать тебе, что отказываться от ужина было необязательно. Порш тоже отменил встречу, вероятно, по той же причине, по которой ты отказался.       Кинн поставил бокал на стол. Ему и в голову не приходило, что Порш может не прийти на помолвку его друга. Пит и Порш были как две капли воды похожи, и ему стало не по себе от мысли, что он лишил Порша возможности разделить этот важный момент с его другом.       Порша там не было. Тогда почему он чувствовал его присутствие повсюду?       Он не смог сдержать слов, которые сорвались с его губ. — Он… с ним всё в порядке?       Пит закатил глаза. — У тебя есть его номер. Узнай. — Он заблокировал меня. — Кинн захлопнул свой предательский рот. Он не хотел этого говорить. Несмотря на то, что он расстался с Поршем, это всё ещё причиняло ему боль.       Пит посмотрел на него широко раскрытыми глазами. — И откуда, скажи на милость, ты знаешь, что он заблокировал твой номер, если ты ему не звонил?       У Кинна участилось дыхание, что никогда не было хорошим знаком. Он заставил себя успокоиться и на этот раз осушил бокал до дна. Он заблокировал единственную попытку связаться с ним. Он был пьян и не мог справиться с непреодолимым желанием поговорить с ним, наплевав на свои намерения и решения. Ему было тошно от того, что он чувствовал.       Когда он протрезвел, то был благодарен Поршу за то, что тот его остановил, потому что в таком состоянии он был готов предложить ему и солнце, и луну, лишь бы тот вернулся.       Кинн не мог вспоминать ту ночь без чувства стыда за то, как близко он был к тому, чтобы нарушить своё обещание позволить Поршу жить своей жизнью. — Это был момент слабости, — пробормотал Кинн. — А может, — возразил Пит, — это был единственный раз, когда ты сделал что-то, в чём был хоть какой-то смысл.       Кинн стиснул зубы. Он пришёл на этот ужин не для того, чтобы слушать такое. — Поаккуратнее. Ты ещё не член семьи. — Мы что, внезапно превратились в мафию? — огрызнулся Пит. — Кому ты угрожаешь?       Кинн был в ярости. Он не решался заговорить, потому что был близок к тому, чтобы сжечь за собой все мосты в отношениях с Питом. Он придержал язык только из уважения к Вегасу и Поршу.       Пит закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Прости, я знаю, что перехожу границы. — Так и есть, — ответил Кинн. — Я говорю с тобой не как член семьи, — продолжил он. — Я говорю с тобой как человек, чьему лучшему другу без всякой на то причины ты разбил сердце, хотя было ясно, что ты хочешь быть с ним так же сильно, как он хочет быть с тобой.       Кинн фыркнул, и в каждом его слове слышался сарказм. — У меня никогда не было ощущения, что ты такого высокого мнения обо мне. — Да хер его знает, — глаза Кинна расширились от дерзости этого парня, но Пит продолжил. — Но по какой-то дурацкой причине Порш тебя любит. И по менее загадочным и очевидным причинам ты явно любишь его, потому что мы все знаем, что он чертовски крут.       Кинн снова фыркнул, на этот раз тише. — В этом нет никаких сомнений.       Пит расслабился, и только тогда Кинн заметил, как сильно он был напряжён на протяжении всего ужина. — Скажу прямо: у тебя есть деньги, у тебя есть средства. Чёрт возьми, ты прилетел на Самуи на частном самолёте только для того, чтобы забрать его домой. Ты хочешь сказать, что всерьёз не мог представить себе ни одного сценария, при котором он получил бы желаемое, а ты — то, что хочешь, без крайних мер? Пит покачал головой. — Разве он не стоит того, чтобы терпеть неудобства, связанные с отношениями на расстоянии, если тебя беспокоит то, что он хочет вернуться в Нью-Йорк?       Кинн с трудом подавил раздражение и привычную склонность к самопожертвованию, чтобы прислушаться к словам Пита. — Дело не только в этом. Порш заслуживает того, чтобы испытать всё, что подразумевает жизнь и учёба за границей. Привязывать его ко мне на этом этапе его жизни жестоко и неправильно. Он заслуживает лучшего. — И это ты решаешь, что для него лучше?       Пит сверкнул на него глазами, словно приглашая поспорить с тем, что он говорил. Кинн коротко рассмеялся. — Порш молод и недальновиден. Сейчас он думает, что влюблён, но что будет через два, три или пять лет? Что, если он поймёт, что я не стоил того, чтобы ради меня отказываться от лучших лет своей жизни? Теперь я не только лишил его возможностей, но и заменил их сожалением и даже обидой. — Кинн взял свой пустой бокал, глядя на единственную каплю, которая безнадежно прилипла к стенкам. — Я всё обдумал. Так будет лучше.       Пит бросил на него такой взгляд, словно был готов его задушить, и Кинн внезапно обрадовался, что Вегас находится в соседней комнате и, возможно, сдерживает его более жестокие порывы. — Без обид, но ты такой же тупой, как этот стакан, который ты держишь. — Никаких обид, — съязвил Кинн, протягивая руку за бутылкой вина и наливая себе полный бокал, наплевав на правила этикета. — Меня обзывали и похуже.       Пит взял у него бутылку и долил его бокал свой, что осталось в бутылке. — Ты этого не заслуживаешь, но я всё равно это сделаю. — Пит не стал чокаться с Кинном. Он просто сделал большой глоток вина и залпом выпил половину бокала. — Выпускной у Порша на следующей неделе. Он сдал свой дом Лотти и его партнёру, которые уже переезжают туда. На следующий день он уезжает в Лондон с Чеем и собирается пробыть у него две недели, чтобы помочь ему освоиться, прежде чем приступить к работе в «Эксельсиоре» на Манхэттене. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросил Кинн.       Пит пожал плечами. — Теперь твоя очередь действовать.       Они подняли головы как раз в тот момент, когда Вегас вернулся в комнату с красиво украшенным пирогом с кокосовым заварным кремом. Один только запах привлёк бы внимание Кинна, несмотря на тошноту, но он думал только об одном.       Порш действительно уезжает.       Ему с трудом удалось проглотить этот изысканный десерт.

**

      Кинн раздумывал, не заехать ли ему по пути домой в какой-нибудь элитный, но очень скромный бар. Мысль о том, чтобы провести вечер в четырёх стенах в таком состоянии, была невыносима. Он ни с кем не встречался с тех пор, как начал встресаться с Поршем. Но даже если бы у него были активные контакты, к которым он мог бы обратиться, чтобы быстро перепихнуться, он не думал, что сможет заставить себя прикоснуться к другому телу, кроме тела Порша.       Остаться ни с чем — вот его единственный выход.       Ему не нужно было беспокоиться о том, как добраться домой. Биг при необходимости подождал бы его всю ночь и доставил бы в целости и сохранности. Он был очень надёжным.       Он подумал о том, чтобы позвать Тэ на встречу, но ему не хотелось, чтобы ещё один человек говорил ему, насколько ошибочными были его решения в отношении Порша. Ему нужно было забыться, полностью раствориться в бутылке самого дорогого алкоголя в округе.       Он превращался в чёртово клише.       Бармен был довольно приятным парнем, чуть старше Порша и ближе к возрасту Кинна, компетентным и совершенно ничем не примечательным. Проведя час на барном стуле, снова и снова прокручивая в голове слова Пита, он почувствовал, что его шатает. Виски сотворил своё волшебство, и он был пьян, но ещё не совсем. Играла живая группа, какой-то латиноамериканский ритм, который в последнее время был в моде в клубах и барах. Порш пытался танцевать под эту музыку, когда они выходили на улицу, но не старался попадать в ритм. Это не делало его менее привлекательным. Порш, даже плохо танцующий, всё равно был лучшим из того, что Кинн когда-либо видел.       Когда выступление закончилось, солист группы сел за барную стойку рядом с ним и попросил портвейн. Кинн уже видел его раньше: светло-загорелая кожа, вьющиеся тёмные волосы и черты лица, которые говорили о том, что он не тайец, но и не чистокровный европеец. Он перестал обращать на него внимание, погрузившись в мысли о Порше, выпускном и его окончательном отъезде, которые всё больше вгоняли его в уныние. Теперь он чувствовал на себе взгляд мужчины и отчаянно хотел, чтобы тот ушёл.       И клише продолжали сыпаться. — Тебе, дружище, есть чем поделиться, — сказал певец на безупречном английском, указывая на Кинна пальцем руки, в которой он держал тонкий хрустальный бокал. Кинн очень хорошо говорил по-английски, но он слишком много выпил и не был уверен, что сможет подобрать нужные слова. И, честно говоря, ему не хотелось прилагать усилия. — Как и всем нам, — невозмутимо ответил Кинн, надеясь, что его безразличие убедит собеседника в том, что с ним шутки плохи.       Мужчина рассмеялся и развернулся на табурете, чтобы всем телом повернуться к Кинну. Кинн с трудом сдержался, чтобы не застонать вслух и не послать мужчину куда подальше. Парень, который явно плохо разбирался в языке тела, протянул руку. — Марк       Кинн вздохнул, взглянул на протянутую руку и снова уткнулся в свой напиток. Он проигнорировал протянутую руку и заговорил, не отрываясь от бокала. — Джом.       Парень опустил руку, пожал плечами и попросил бармена долить ему в опустевший стакан. — Ты не похож на Джома, но это не страшно. Будь Джомом, если хочешь быть Джомом.       Кинн взглянул на мужчину, гадая, о чём, чёрт возьми, говорит этот Марк, особенно учитывая, что на нём были тёмные очки, хотя они находились в помещении, и обтягивающая кожаная куртка поверх чёрной футболки с блёстками, которую, должно быть, чертовски жарко носить в такую ночь, как эта. — Спасибо, но сегодня я не ищу компанию.       Мужчина снова пожал плечами и отодвинулся от Кинна, чтобы сесть лицом к зоне отдыха в клубе с пустой сценой в углу. — Понимаю, Джом. Ты не хочешь говорить. Я уважаю твоё решение. И не беспокойся о том. Я просто убивал время до следующего выступления. Знаешь, мне нравится общаться с людьми. Я объездил весь мир со своей маленькой группой. Людям нравится смотреть на достопримечательности и локации — на всё это туристическое дерьмо. Но люди создают место, и именно так я узнаю города, в которых бываю.       Кинн снова взглянул на мужчину. Ему бы следовало разозлиться из-за его бессвязной речи, но в том, как непринуждённо мужчина с ним разговаривал, было что-то такое, что заставило Кинна ослабить бдительность. Даже в солнцезащитных очках мужчина производил впечатление человека, который повидал всякое и не склонен осуждать. — Я не особо разговорчив, — сказал Кинн. — Многие неразговорчивы. Нужно быть смелым, чтобы заявить о себе. — Мужчина улыбнулся искренней, добродушной улыбкой, которая должна была обезоружить Кинна. Она слишком сильно напоминала ему о Порше. Он отвернулся и сделал большой глоток виски, пока мужчина продолжал. — К счастью, я практически не испытываю смущения. Мне не составляет труда открыть рот. — Мужчина изучающе посмотрел на Кинна. — Ты выглядишь так, будто тоскуешь. Девушка разбила тебе сердце?       Кинн усмехнулся, но, возможно, дело было в алкоголе, а может, в добродушии собеседника, но он почувствовал, что должен ответить. — Это он. И нет, он не разбил мне сердце.       Мужчина кивнул. — Круто, круто. Так что, он не отвечает тебе взаимностью или что-то в этом роде?       Кинн должен был положить конец откровенно неуместному любопытству этого человека, но вместо этого сделал прямо противоположное. — Нет, ничего подобного. — Он постучал по стойке, беззвучно прося налить ему ещё. — На самом деле он отвечает мне взаимностью. Но он молод. Слишком молод. И скоро он уедет слишком далеко.       Марк достал пачку сигарет и предложил Кинну одну, но тот отмахнулся. У него была своя пачка, которую он и достал. Он зажал сигарету губами и позволил Марку прикурить. Кинн сделал затяжку и выпустил дым через нос. Марк последовал его примеру. Когда он полностью выдохнул, то спросил: — Так насколько далеко?       Кинн сделал вторую затяжку, и никотин смешался с головокружительным ощущением опьянения. — Типа, где-то на другом конце света, далеко-далеко. — Я тут пою Bad Bunny, в то время как тебе на самом деле нужно что-то в стиле старой школы, например, Хосе Хосе или Луис Мигель. Знаешь, сентиментальная музыка с островов. А что у тебя? Bird Thongchai? — Это даже не твоё поколение.       Марк отмахнулся от комментария. — Ты знаешь, что я имею в виду. Такую музыку, под которую хочется выкурить косяк и выпить литр «Бакарди».       Кинн поморщился. — Звучит отвратительно. Мне и так плохо, без тростникового рома, спасибо.       Марк невозмутимо пожал плечами. — Значит, у вас двоих нет шанса?       Кинн посмотрел на потолок, который начал покачиваться, словно оживая. Он заметил пятно от воды в верхнем углу — без сомнения, оно осталось после сезона дождей. Слова Кинна становились всё более невнятными. Он был не из тех, кто рассказывает о своих делах незнакомцам, но алкоголь и тоска развязали ему язык. Он надеялся, что больше никогда не увидит этого человека. — Дело в том, что он молод. Я не… Я не хочу его губить. Мы находимся на разных этапах жизни, и с моей стороны было бы неправильно его сдерживать.       Марк поправил очки на носу. — И ты, очевидно, ещё не забыл его.       Кинн горько усмехнулся. — С таким же успехом я мог бы прыгнуть в реку и плыть против течения, чтобы добраться до другого берега, чем забыть его.       Он кивнул, обдумывая его слова. — Но почему ты пытаешься его забыть? Не обижайся, но в этом и проблема людей. Они слишком заняты тем, что пытаются не дать чему-то причинить им боль, и поэтому теряют способность чувствовать… или становятся деревяшками, как их называет моя мама. — В этот момент зазвенела одинокая гитарная струна — кто-то вышел на сцену. Марк приложил палец к уху. — Эй, послушай. — Бар начал наполняться скорбным мужским голосом. Он был таким проникновенным, что Кинну показалось, будто он слышит слёзы в его голосе. — Парень, выпустивший этот альбом, продал более 4 миллионов копий с этим первым синглом. Весь альбом — это его плач по разбитому сердцу. И есть причина, по которой люди хавают это дерьмо. Потому что боль и страдания — тоже часть жизни, чувак.       Кинн вглядывался в его лицо, вслушивался в его акцент, в то, как легко он переходил с английского на испанский и даже вставлял немного тайского, когда не мог ясно выразить свою мысль. В нем поднималась горечь. Еще мгновение, и ему пришлось бы прикусить губу, чтобы она не задрожала. — Я хочу забыть, потому что не хочу чувствовать… это. — Кинн вяло махнул рукой. — У меня не очень хорошо получается, понимаешь? — Да, конечно, — Марк закурил ещё одну сигарету. — Если этот парень так важен для тебя, как ты говоришь, то у тебя не всё в порядке. И это нормально. Не пытайся так усердно забыть. Просто смирись с этим. Напейся. Поплачь немного. Это пойдёт тебе на пользу.       Кинн улыбнулся, и впервые за долгое время эта улыбка была искренней. — А я-то думал, что ты типичный клоун.       Марк легонько толкнул его в плечо и громко расхохотался. В памяти Кинна всплыло, как он боролся с Поршем в постели в какой-то абсурдный час ночи. На этот раз Кинн не стал отгонять воспоминание, а позволил чувству счастья, которое он испытал в тот момент, завладеть собой, прежде чем тёмная пустота реальности снова его украла. Он склонил голову над бокалом, от алкоголя все поплыло перед глазами. — Думаю, мне пора идти. — О, ладно, — Марк порылся в кармане и чуть не уронил сигарету на штаны. Кинн взял её у него из рук и затянулся, отбросив все притворные попытки быть трезвым и вежливым. Марку, похоже, было всё равно. Он протянул ему ламинированную карточку с названием клуба, написанным жирным цветным граффити. — «Студия 58», в следующую пятницу вечером. Загляни. Приведи друзей. Или не приводи. Решать тебе.       Кинн повертел карточку в руках, изучая её, прежде чем убрать в карман. — Не знаю, как так вышло, что я заговорил о… о нём.       Марк пожал плечами. — Музыка, выпивка, моё милое личико, — рассмеялся он, проводя рукой по волосам. — Иногда просто легче выговориться незнакомому человеку. — Он встал, когда встал Кинн, и похлопал его по спине. Он оказался намного ниже, чем думал Кинн. — Я напишу о тебе песню. Что ты об этом думаешь, Джом, дружище?       Кинн пьяно кивнул. — Сделай это.       Марк рассмеялся и, поднявшись на сцену, легонько толкнул гитариста и взял электрогитару. Он подмигнул Кинну и сыграл несколько аккордов.       Вот и всё. Вот и вся ночь Кинна. Алкоголь, сигареты и разговор с незнакомцем. И ностальгия. Возможно, он приложит усилия и отправится в «Студию 58», чтобы посмотреть его выступление, но, скорее всего, не сделает этого. У него внезапно возникло ледяное предчувствие, что после Порша всё будет именно так. Кинн, наполовину сломленный, идёт по жизни, избегая всего, что может напомнить ему о Порше. В поисках мест, где нет ностальгии, чтобы скоротать время. Он будет вступать отношения, которые появятся и исчезнут, не оставляя после себя ничего, кроме тонкой полоски осадка, — сигнала для тех немногих отважных влюблённых, которые могли попытаться что-то найти в сердце Кинна, но ничего не находили, потому что единственный человек, который когда-либо пустил глубокие корни в его душе, ушёл.       Его охватила внезапная тоска по всему этому.       Он расплатился по счёту, оставил пару оплаченных напитков для Марка и его группы, а затем, спотыкаясь, вышел на улицу и увидел Бига, верного и преданного, как всегда, который ждал его с открытой задней дверью машины.

**

      Кинн споткнулся в темноте своей квартиры. Он пошёл в тот бар, чтобы не видеть зияющую перед ним пропасть небытия. Он надеялся напиться до такого состояния, чтобы не замечать бесконечного эха в том пустом пространстве, которое когда-то наполнял голос Порша. Несмотря на огромное количество выпитого алкоголя, который разрушал его внутренние органы и мозг, он был слишком трезв, чтобы не осознавать, что через несколько дней Порш навсегда исчезнет из его жизни.       Ему не удалось сохранить непринуждённые отношения с Поршем. Ему не удалось избавиться от постоянной тоски по нему. И в довершение всего он даже не смог напиться настолько, чтобы заглушить эту щемящую, щемящую тоску, которая теперь пульсировала в его теле, как живое существо.       Он должен был пить, чтобы чувствовать себя менее, а не более.       Им овладел беспричинный гнев. Ему надоело постоянно чувствовать себя плохо — и душой, и телом. Он на негнущихся ногах побрёл к шкафу в своей спальне. После нескольких попыток ему удалось открыть дверцу и нырнуть внутрь. Едва держась на ногах, он в темноте нащупал шкатулку с памятными вещами и снял её с полки, повинуясь лишь инстинкту. Несмотря на свою массивность, он был лёгким, как воздух, словно то, что он когда-то вмещал, превратилось в шёпот, растворившийся в воздухе.       Он всегда забывал своих любовников. Почему же он не мог забыть Порша?       Он взял коробку в руку и, пошатываясь, побрёл на кухню, открыл мусорное ведро и выбросил туда коробку со всеми бумажными конструкциями. Он захлопнул крышку и чуть не упал, потеряв равновесие. Ему удалось доползти до огромного дивана, на который он уложил Порша в порыве ревности и тоски, превративших его желание в нечто необузданное и всепоглощающее. Он не мог смотреть на свой диван, не представляя, как Порш лежит на широком подлокотнике, пока Кинн трахает его тело.       Кинну придётся подумать о том, как от него избавиться.       Кинн лежал на диване лицом вверх и смотрел на стык между окном и крышей своего пентхауса. Оттуда на него мерцали несколько звёзд, достаточно ярких, чтобы пробиваться сквозь световое загрязнение ночного Бангкока. Комната начала кружиться, а вместе с ней и его разум, и желудок, пока он не погрузился в сон без воспоминаний. Его последней мыслью было, что он всё-таки успел выпить достаточно.       Несколько часов спустя Кинн проснулся. Тьма по-прежнему давила на него, как тяжесть тёплого тела. Его сон был пустым и тёмным, как сон пьяницы, но на грани пробуждения он почувствовал, что был не один. Он ощутил присутствие Порша, которое удалялось от него, как море, отступающее от берега. Он протянул руки, но нащупал лишь пустоту. Не за что было ухватиться. Отчаяние охватило его, оставив сердце пустым и горьким, а в уголках глаз собрались слёзы.       Он хотел отбросить свои горести и снова погрузиться в сон, но вспомнил того глупого парня, с которым разговаривал в баре, и его слова: Не пытайся так усердно забыть. Как будто он мог. Он был дураком, если думал, что сможет загнать Порша в тёмный угол своего сердца, как он поступал со многими другими до него.       Он с трудом поднялся, не обращая внимания на тошноту и слёзы, подступающие к горлу. Он встал с дивана. Медленно, но с неумолимой точностью он подошёл к мусорному ведру и вытащил коробку, которую засунул туда. Он ненавидел себя. Как он мог похоронить творение мощного сердца Порша на дне хромированного мусорного ведра, как и все остальные вещи? Порш сделал это для него. Это было важно. Порш был для него важнее всех остальных, с кем он когда-либо был. Он никогда не избавится от этой правды в своей душе.       Кинн вернулся к дивану, крепко сжимая в руках коробку, и опустился на него. Сквозь пелену слёз Кинн заглянул внутрь и погладил каждую поделку, каждое крошечное творение, созданное с любовью рукой Порша. Слёзы свободно текли по его лицу, застилая обзор. Порш сделал это для него. Он вложил в них своё сердце и время, и каждая поделка рассказывала свою историю, связанную с определённым этапом их отношений. Таким образом Порш хотел показать ему, что Кинн тоже был важен для него. Кинн принадлежал ему, и он знал, что никогда больше не испытает ничего подобного ни с кем другим.       Кинн сидел со своим сокровищем до самого рассвета, размышляя о бесконечных реалиях, в которых он себе отказывал, и плакал — за себя, за Порша, за всё то, чем они могли бы стать, но чему не суждено было случиться. Он позволил чувствам завладеть собой, вместо того чтобы постоянно подавлять их до такой степени, что ему становилось физически плохо. Он прочувствовал каждое болезненное воспоминание и оплакал его, зная, что его горе будет возвращаться снова и снова, не переставая терзать его. Когда солнце уже не рассекало ночной небо своими лучами, а ярко сияло в бескрайней синеве, он взял коробку и на этот раз поставил её в углу своего шкафа, надёжно спрятав от тех, кто мог бы забрести внутрь и начать исследовать содержимое. Затем он приступил к долгой, бесконечной работе по складыванию всего, что было связано с Поршем, в крошечную шкатулку на память, которую он крепко запер бы и навсегда спрятал ключ.

**

      День выпуска Порша выдался редким для этих мест: было облачно, влажность низкая, а температура вполне комфортная. Кинну казалось правильным, что Порш выпускается в такой прекрасный день.       Обычно выпускные церемонии проводятся зимой, но из-за программы обучения Порша его факультет проводил выпускной весной, что делало тёплую погоду ещё более примечательной.       В университетском кампусе было полно людей, которые толпились вокруг актового зала в ожидании окончания церемонии. Кинн в последнюю минуту обратился к одному из своих университетских знакомых, чтобы тот достал ему приглашение, так как количество мест было ограничено. Кинн оказался в дальнем конце зала, что его вполне устраивало. Он не хотел, чтобы его заметили. Он даже не был уверен, что хочет быть здесь, но всё равно пришёл, бережно держа в руках программу выпускного. Он периодически открывал её, чтобы посмотреть на имя Порша, выделенное курсивом, а затем аккуратно закрывал.       С той же деликатностью Кинн похлопал себя по карману пиджака. Внутри он нащупал аккуратно сложенное объёмное сердце, которое он положил во внутренний карман. Он взял за правило носить это маленькое послание с собой на работу и на мероприятия, где он мог быть уверен, что оно не разобьётся в суете повседневной жизни. Это крепкое маленькое сердечко составляло ему компанию и немного облегчало случайные боли, которые поселились у него в груди и животе. Но в некоторые дни, как, например, сегодня, и десяти сердец не хватило бы, чтобы развеять его тоску.       Порш уезжал навсегда. Они виделись в последний раз.       Церемония казалась бесконечной, хотя количество выпускников было невелико. Кинну приходилось напоминать себе, что каждый человек, выходящий на сцену, приближает его на одного человека к единственному важному для него. Когда в торжественной тишине зала прозвучало имя Порша, сердце Кинна сжалось так сильно, что он подумал, не понадобится ли ему врач прямо здесь и сейчас. Даже в дальнем конце зала Порш казался высоким и красивым, он двигался с плавной грацией в своих мантии и поясе. Он вежливо поклонился профессору, которая вручила ему диплом. Она отбросила формальности и шагнула вперёд, чтобы обнять его. Кинн знал, что это доктор Массала, которая направляла и поддерживала Порша на его необычном пути к знаниям.       Кинн не осознавал, что плачет, пока не почувствовал, как одинокая тёплая слеза скатилась по его щеке и повисла на подбородке. Порш так много сделал, от столького отказался, чтобы достичь этого. На это у него ушло больше времени, чем обычно, и, возможно, он не получил желаемых оценок, учитывая, насколько тяжёлой была его жизнь, но он справился. Кинн надеялся, что, когда придёт время возложить на его голову венок благодарности, он оставит несколько цветов для себя, потому что он сделал невозможное и сделал это в одиночку.       Кинн наклонился вперёд, чтобы посмотреть, как Порш отпускает своего профессора с искренней улыбкой на миллион бат, а затем пожимает руки другим высокопоставленным лицам на сцене. Он добился своего и теперь мог следовать за своей мечтой хоть на край света. Было больно видеть его и не иметь возможности сказать, как он им гордится. Но это ещё больше укрепило его в правильности принятого решения. Порш заслуживал жизни, полной впечатлений и успеха, а не того, чтобы его сдерживал мужчина старше его, который уже прошёл этот путь и только будет мешать ему или, что ещё хуже, заставит его сожалеть о том, чего он лишился из-за того, что предпочёл влюблённость своим амбициям. Было больно, но Кинн был доволен тем, что поступил правильно.       Когда церемония закончилась, он последовал за небольшой группой людей, вышедших из зала. Кинн старался держаться в тени. Порша было легко заметить в толпе благодаря его высокому росту и выдающимся чертам лица. Вскоре его окружили Пит, Вегас, Йок, Чей, Лотти и, к удивлению и благодарности Кинна, очень ярко одетый Танкхун. Его пронзила мысль о том, что он тоже должен был быть там, с ними, но он отогнал её. Это тоже было следствием его выбора.       Он прислонился к дереву, пока Порш смеялся в компании друзей и семьи, и достал телефон. Это был не его личный телефон, а рабочий, с номером, которого, как он знал, у Порша не было. Он не назвался. Порш либо догадается, либо нет.       Поздравляю. Никто не будет гордиться тобой так, как я.       Он подумал о том, чтобы добавить эмодзи — Порш всегда подшучивал над ним из-за того, что он пишет самые грамматически правильные, ничем не украшенные тексты. Он позволял себе использовать эмодзи только в переписке с Поршем — в большинстве других ситуаций это выглядело непрофессионально. Ему захотелось добавить эмодзи сейчас, но он передумал.       Он нажал «Отправить» и увидел, как Порш прервал разговор с Йок, чтобы достать телефон из объёмного кармана. Он проверил сообщение и резко поднял голову, оглядываясь по сторонам. На его лице отразилась паника, пока он искал кого-то в толпе. Кинну пришлось подавить в себе желание прорваться сквозь толпу, подхватить его на руки, лично поздравить и сказать, как сильно он по нему скучал. Но это было бы эгоистично и жестоко. Нет, Кинн поступил правильно, и когда Порш уедет из Таиланда, он освободится от удушающей хватки, которой Порш сжимал его сердце, и снова сможет наслаждаться другими аспектами своей жизни. Кинн был в этом уверен.       Убедившись, что Порш перестал его искать, Кинн растворился среди деревьев и направился туда, где его ждал Биг. — Куда, Кхун Кинн?       Кинн достал свой iPad, и каждый раз, когда он проводил пальцем по экрану и вводил пароль, перед его мысленным взором появлялось неодобрительное лицо Порша. — Офис, пожалуйста.       Кинн не стал дожидаться подтверждения от Бига, зная, что его верный водитель сделает всё, что ему скажут.       Порш никогда не учился, когда был с Кинном, и настаивал на том, чтобы Кинн не работал. Это означало, что всё их внимание было сосредоточено друг на друге. Никогда ещё Кинн не уделял никому столько внимания. И больше никогда не уделит. В животе у него всё перевернулось и забурлило от тошноты, а Кинна охватила такая ярость, что он чуть не швырнул свой iPad в окно машины. К счастью, он не поддался этому порыву. Он просто выбросил всё это из головы, успокоился и приступил к работе.       Так или иначе, он будет двигаться дальше. Он должен был в это верить. Он не мог представить, какой была бы его жизнь в противном случае.