Псина

В бешеном темпе вербовщик вбивал свой длинный член в дырку Кихуна, придерживая одной рукой бедро старшего мужчины. Мольба господина Сона ласкала его уши, словно музыка, даже если это была мольба остановиться. Глядя на то, как изчезает его возбуждение в столь привлекательной заднице, он гортанно застонал, разбавив комнату новым звуком. Разбитое выражение, застывшее на лице Кихуна, принесло ему новую волну удовольствия. Вербовщик ускорился. Утро началось для Кихуна достаточно странно. Во-первых, кто-то прижимался к его спине, хотя ему не составило труда угадать «большую ложку». Во-вторых, тело позади него ритмично двигалось, втираясь нижней частью в его... задницу? С воплем на устах Кихун соскочил с кровати, широко распахнув глаза. Сон с него сошёл стремительно. С постели на него взирали тёмные глаза, сверкавшие лукавством. Тело похитителя было полностью обнажено, как и его собственное. Кихун стыдливо прикрыл пах руками и побежал было в ванную, однако сильная рука схватила его за шею и вернула назад — на кровать. С громким «Ой!» Кихун упал на чёрные простыни, окончательно сбившиеся от утренней сумятицы. Похититель всем весом навалился на него, тычась лицом в шею. Кихун с содроганием ощутил, как в его бедро упирается чужой стояк. Чистое отвращение затопило всё его естество, к горлу подкатила тошнота, а его тело пришло в оцепенение, настолько ему стало страшно. Теперь всё то, что происходило ранее, показалось ему детской шуткой. Этот мужчина трахнул его рот, а теперь он нацелился на его задницу. Кихун яростно принялся брыкаться, он орудовал ногами и руками, стремясь отодвинуть от себя мужчину. Всё было тщетно; похититель не сдвинулся ни на сантиметр. — Ты, грязный извращенец! Уйди от меня, уйди!.. — кричал Кихун, не желая сдаваться. Мужчина никак не реагировал на его потуги, оставаясь безучастным. Он был неподвижен, словно скала. Похититель лежал на нём ещё некоторое время, прежде чем медленно подняться; он оперся о его плечи и удобно устроился на бёдрах. Член мужчины пачкал предэякулятом живот Кихуна, что вызвало в старшем мужчине тошноту от ситуации, в которой он оказался. Он был так беспомощен, он ничего не мог предпринять. От собственной слабости у него выступили слезы. Он ощутил, как чужие руки скользнули по его талии. Сверху раздался шумный вздох. — Такая тонкая... — восхищённо пробормотал под нос похититель, пожирая взглядом тело под ним. Даже Санву, когда они были ещё подростками, сказал ему, что его тело больше походит на женское, нежели на мужское. Тогда Кихун лишь рассмеялся, легонько хлопнув Санву по плечу. Интересно, чтобы сказал Санву, увидев, в каком жалком положении сейчас находится Кихун? Одна из рук похитителя сдавила его горло, и Кихун впал в панику; рот его открылся в немом крике, а тело стало неистово дёргаться, стремясь уйти от источника боли. Он не мог дышать, он задыхался!.. Когда его глаза уже закатывались от недостатка кислорода, хватка наконец ослабла. Кихун, получив возможность дышать, стал дико хватать ртом воздух. Легкие горели так, будто кто-то поджёг их изнутри. Из-за того, что он отвлёкся, Кихун не успел застать уход похитителя. И лишь когда тот вернулся, держа в руке квадратную упаковку, напоминавшую пачку сигарет, и маленький тюбик, Кихун замер, уставившись на своего истязателя. Вербовщик широко улыбнулся, узрев замешательство на лице Кихуна. Для такого взрослого мужчины тот был слишком наивен, ласково подумал он. Но это ему и нравилось в Кихуне — почти детская податливость и беззащитность. Казалось, будто мужчина был создан для него, властного и жестокого человека. Он вновь забрался на кровать, не глядя бросив смазку и презервативы куда-то в сторону. Вербовщик нежно погладил Кихуна по груди; после его небольшого проявления доминирования, Кихун вёл себя осторожно, не дергаясь и, казалось, даже не дыша. Вербовщик позабавленно фыркнул, покачав головой. Настоящая псина, ей-богу. Стоит только прикрикнуть, как она тут же поджимает хвост. Грудь под его ладонями была на удивление мясистой. Вербовщик с наслаждением мял её, периодически задевая соски. Когда ему надоело лишь щупать, он наклонился и вобрал в рот один из сосков. Тело под ним вздрогнуло, но вербовщик не остановился на этом, начиная сильнее всасывать чувствительный отросток. Кихун издал низкий стон и ненароком вскинул бёдра вверх. Вербовщик мысленно отметил этот эпизод. Только оторвавшись от одного, он тут же перешёл к другому, повторив всё то же самое. И вновь раздался этот чудесный звук, обласкавший его слух. С громким чмоком вербовщик отпустил сосок. Следом он стал покрывать тело Кихуна быстрыми, короткими поцелуями, постепенно спускаясь от шеи к паху. Оставив последний поцелуй на нижней части живота, вербовщик протянул руку и схватил смазку. Откупорив её, он щедро вылил на ладонь приличное количество прохладной жидкости. Он опустил глаза на мужчину, безвольно распростёртого под ним. Тот выглядел поистине горячо: раздвинутые худые ноги, покрасневшие скулы и кудри, трогательно ниспадавшие на лоб. Боги, он выглядел так же прекрасно, как одна из картин Кабанеля или даже как скульптура, вышедшая из-под руки Микеланджело. Вербовщик любовно прикоснулся к его губам, мягко сминая их. Часть смазки он вылил на анус Кихуна, мерно распределив её по ободу; затем, послав старшему утешительную улыбку, он осторожно вставил первый палец. Спальню сотряс крик боли, но вербовщик этого ожидал, поэтому на какое-то время он замер. Когда дыхание Кихуна выровнялось, он толкнул палец чуть дальше и принялся водить им взад-вперёд. С каждым разом палец встречал всё меньше сопротивления, поэтому вербовщик решился ввести второй палец. На этот раз Кихун не кричал, но вербовщик краем уха услышал, как мужчина тихонько зашипел. Растяжка была утомительной, но вербовщик терпел, потому что иначе он мог порвать другого мужчину. Ему это было ни к чему. Он хотел, чтобы их первый раз был приятным как для него, так и для Кихуна. Вербовщик принялся напористее двигать пальцами, пытаясь достигнуть той самой точки; когда Кихун испустил особенно долгий вздох, он понял, что у него получилось. Посмотрев на пах Сона, вербовщик ухмыльнулся, увидев, что другой мужчина тоже возбудился в ходе их прелюдии . Было приятно знать, что его старания окупились. Вербовщик вынул пальцы и небрежно вытер их о простынь. Он нетерпеливо разорвал упаковку с презервативами и достал оттуда один алюминиевый квадратик. Вербовщик с тихим вздохом раскатал презерватив по члену. Кихун завороженно наблюдал за тем, как он приставляет головку к его входу; вербовщик чувствовал, как дрожали ноги мужчины. От испуга ли? Не церемонясь, он одним толчком вогнал в анус почти половину своего члена. Судя по всему, он всё-таки порвал Кихуна. Упс. Стараясь быть аккуратнее после своего промаха, он вытащил член, оставив внутри только головку. На постели образовалось пятно крови. Вербовщик услышал сдавленные рыдания со стороны Кихуна; какой-то далёкой частью себя он почувствовал укол вины. Вновь опустив глаза, он заметил, что член его партнёра упал. — Прости-прости, чаги, я не хотел... — нежно прошептал он, наклонившись к уху Кихуна. Тот отвернул от него лицо, но вербовщик со своего положения всё ещё мог видеть, как слезы продолжали течь по его румяным щекам. Вербовщик продолжил двигаться только тогда, когда Кихун наконец успокоился и перестал плакать. Он совершал медленные толчки, позволяя Кихуну привыкнуть к его длине. Постепенно тело Кихуна расслабилось, и вербовщик ускорился. Шлепки и пошлое хлюпанье гулко разносились по комнате, словно они были в каком-то порно-фильме. Вербовщик коротко хихикнул, стоило ему подумать об этом. Кихун умоляюще сжимал его плечи и просил остановиться, но вербовщик был глух к его мольбам. Приближение кульминации побудило его ускориться. Он крепко сжал бёдра Кихуна и притянул его как можно ближе к себе, будто пытаясь слить их тела в одно целое. Вербовщик задал бешеный темп, отчаянно преследуя желание кончить. Он мог поклясться, что даже в подростковые годы он так не возбуждался. Совершив последние толчки, вербовщик громко застонал и кончил, всем телом навалившись на Кихуна. Он дико дрожал, пока семя неустанно извергалось в презерватив. Вытащив обмякший член, он блаженно выдохнул и повалился на кровать сбоку от Кихуна. Мужчина пустым взглядом смотрел в потолок в полном оцепенении. — Всё будет хорошо, чаги, — заверительно проговорил вербовщик. — За это будет двойная оплата. Твоей матери хватит этих денег на всю жизнь. Кихун вздрогнул при упоминании матери и закрыл лицо руками. Его плечи вновь затряслись. На этот раз вербовщик не стал его трогать и вышел из комнаты, дав старшему побыть наедине с собой. Чтобы как-то убить время, он решил приготовить поздний завтрак. Заглянув в холодильник, он отыскал глазами бананы и удовлетворённо кивнул; вербовщик хотел приготовить смузи. Он не знал предпочтений Сона, поэтому выбрал безлактозное молоко во избежание проблем. Мог ли он отыскать медицинскую карту Кихуна, чтобы больше узнать о нём? Это показалось вербовщику хорошей идеей. Напевая, он неторопливо готовил француские тосты. Он посчитал это наиболее удачным выбором для завтрака: приготовление тостов не отнимало много сил, а после утреннего рандеву вербовщик чувствовал себя выжатым. Зато весь стресс, накопленный им за долгие годы воздержания от половой жизни, испарился моментально. Вербовщик накрыл стол и позвал Кихуна. Никто не отозвался. Он постарался затолкать раздражение от чужого игнорирования как можно глубже; нельзя было давать волю каждой эмоции. Вербовщик всегда славился своим хладнокровием, но то, что происходило с ним последние три дня, разительно отличалось от его обычного поведения. Неужели Сон Кихун был настолько особенным, что сумел перевернуть всю его суть и вытащить наружу то, что он давно похоронил в гробницах своего сознания? Вина. Бога ради, он безо всякого сожаления убил своего отца, но испытал стыд, стоило только Кихуну заплакать по его вине. Кихун, Кихун, Кихун... Навязчивое желание обладать им довело его до человечности. Вербовщик знал, что человек способен измениться за год, месяц или неделю. Но чтобы за три дня? Фридрих Ницше считал, что человек является человеком благодаря способности осознавать разные вещи, а также проводить психологические наблюдения, смотря на жизнь с аналитической точки зрения. Это было так. Верно же? Вербовщик всегда смотрел на мир через призму оценивания: в каждом человеке он искал выгоду и только выгоду. Кихун должен был стать всего лишь разовым отвлечением, игрушкой. Что пошло не так? Вербовщик анализировал нынешнюю ситуацию из раза в раз, пока завтрак одиноко стыл на столе, но он так и не сумел получить ответ на поставленный самому себе вопрос. Система, доселе работающая как слаженный механизм, дала сбой. Смузи уже не казалось таким привлекательным, а тосты потеряли всякий вкус, решил вербовщик, покидая стол. Надкусан был всего один тост. Вербовщик пулей ворвался в комнату, в которой находился Кихун; мужчина всё ещё лежал на кровати, свернувшись калачиком. Кровь вербовщика вскипела от ярости: как тот смел так спокойно валяться, пока он дожидался его на кухне? Он делал всё, чтобы Кихун чувствовал себя хорошо, и чем тот оплачивал ему? Игнорированием? Настало время проявить свою более тёмную сторону.