Псина

Вербовщик наслаждался страхом в чужих глазах. Это давало ему знать, что он всё ещё мог контролировать ситуацию. Он глубоко вдохнул ужас, исходящий от другого, и судорожно облизнул пересохшие губы, будто пытался попробовать этот ужас ещё и на вкус. Вербовщик сильнее надавил на грудь Кихуна, удерживая мужчину на месте. — Сейчас ты лежишь и не рыпаешься, ясно? — холодно отчеканил он, ногтями впиваясь в нежную кожу. В ответ последовал лихорадочный кивок, вполне удовлетворивший его. На лице вербовщика заиграла улыбка, не сулящая ничего хорошего; обычно она появлялась тогда, когда он раздавал пощёчины тем жалким отребьям, которые смели именовать себя людьми. Он достал из комода нож, используемый исключительно для развлечений — сегодня как раз был тот самый день, когда вербовщик хотел вдоволь повеселиться. Тело Кихуна было распластано на постели, на фоне чёрных простыней оно казалось болезненно-бледным. Он напомнил вербовщику Святого Себастьяна на холсте Рени; не хватало только торчащих стрел и связанных рук. Хотя последнее можно было легко исправить. Бечëвка лежала в его комнате, поэтому вербовщик неспеша двинулся туда. Он вытащил из шкафа верёвку, доселе ещё не использованную. Вербовщик задумчиво провёл по ней пальцем, скользя по грубой шероховатости. Да, самое то. Предсказуемо, но когда он вернулся, Кихун стоял наготове: в руках у него была бритва, которую вербовщик из интереса оставил в ванной вчерашним вечером, чтобы посмотреть, насколько далеко может зайти старший мужчина, судя по всему, не слишком склонный к насилию. Несмотря на напускную увереность, руки Сона дрожали, а зрачки нервно бегали по комнате. — Разве это не забавно — псина против волка? — язвительно бросил вербовщик, ухмыляясь уголком рта. Он небрежно швырнул бечевку на кровать, не отрывая глаз от мужчины напротив, впитывая образ неповиновения, представший перед ним. Прежде чем ответить, Кихун громко сглотнул. По его лицу тëк пот. — А разве это нормально — удерживать кого-то силком? — спросил он, вызывающе вскидывая подбородок. Мысленно вербовщик поаплодировал ему за попытку бунта, пусть даже она выглядела достаточно жалко. — Мой дорогой, — насмешливо начал вербовщик, — твоя мать может жить только благодаря мне. Ты же не хочешь, чтобы я отнял у неё эту возможность? — Как ты смеешь говорить о моей матери? — вскричал Кихун, делая шаг вперёд. — Зачем ты вообще похитил меня? Какую выгоду ты от этого получаешь? А? — Выгоду? — Вербовщик громко захохотал, драматично согнувшись в животе. Веселье, которое он испытывал, не позволило ему оставаться внешне безразличным. — Ты смеешься... — глухо отозвался Кихун; вербовщик слышал, как голос мужчины звенит от едва сдерживаемой ярости. Вербовщик легко ушёл в сторону, когда Кихун рванул вперёд и взмахнул бритвой. Не успел Кихун развернуться, как вербовщик выбил у него из руки бритву — та с негромким стуком упала на паркет. Кихун вновь предпринял попытку наброситься на него, неуклюже размахивая руками. Вербовщик плавно уклонялся от этого подобия ударов, прежде чем ему это окончательно опостылело. Одного удара хватило, чтобы вывести Кихуна из строя. Мужчина бессвязной грудой свалился у его ног, издав жалкий хрип. Вербовщик поднял его на манер невесты и нежно погладил щеку, на которой уже расцветал синяк, ничуть не портящий привлекательность Кихуна. Вербовщик бросил ношу на постель. Кихун вяло попытался отползти от него. Взяв бечëвку, вербовщик грубо потянул Кихуна к себе за ногу. Поскольку мужчина всё ещё отходил от последствий удара, не составило труда связать ему спереди руки. Он ощутил жар в области паха — во время их игр он успел порядком возбудиться. Значит, его тело достаточно отдохнуло для новых утех. Это радовало. Вербовщик снял спортивки, надетые им перед тем, как пойти на кухню. Было бы кощунством сидеть за столом с болтающимся членом. Он надеялся, что дырка Кихуна всё ещё растянута, ему не хотелось вновь возиться с подготовкой. Приставив член к заднице Кихуна, он провёл головкой по ободу, оставляя после себя капли предэякулята. Вербовщик дотянулся до ножа, ранее брошенного им на кровать, и резко провёл лезвием по бедру Кихуна, заставляя того дёрнуться от неожиданности и зашипеть от боли. Вербовщик насладился видом стекающих капель крови и обмакнул в неё палец. Он слизнул кровь. Кихун с ужасом взирал на него, закусив, судя по всему от боли, губу и прижимая связанные руки к груди, будто защищаясь. — Ах, чаги, — пропел вербовщик, начиная медленно толкаться внутрь, — ты даже на вкус великолепен. Ты создан для меня, не так ли? Как бы Кихун ни старался отодвинуться от него, вербовщик вновь тянул его к себе, ещё сильнее насаживая на свой член. На этот раз крови не было, от чего вербовщик слегка расстроился. Его тёмное «я» жаждало насилия, он хотел причинить как можно больше боли Кихуну, наблюдать, как тот рассыпается в его руках. Окинув взглядом соблазнительные изгибы тела старшего мужчины, ему пришла в голову идея. Он перевернул Кихуна на спину и тут же навалился на него, прижимаясь грудью. Вербовщик почти в животном темпе втрахивал Кихуна в кровать, жадко припадая к его коже губами то тут, то там. Он оставлял после себя россыпь меток, обозначающих принадлежность Кихуна ему одному. Когда вербовщик почувствовал приближение оргазма, он схватил нож и с силой высек на спине своего партнёра букву «R» — тоесть «Recruiter». Крики Кихуна, сопровождавшие сий процесс, обласкали его уши, словно серенада. Он собственнически сжал тонкий стан Кихуна и, совершив последние толчки, сокрушительно кончил прямо внутрь. Вербовщик с громким хлюпаньем вытащил обмякший орган, слегка поморщившись от вида спермы на нём; он никогда не занимался сексом без презерватива, так что ощущения для него были новые. Хорошо, что он предусмотрительно почистил Кихуна, пока тот спал (было удивительно, как мужчина не проснулся, пока его тащили в ванную), так что беспокоиться было не о чем. Очередные рыдания Сона отяготили помещение. Смесь хрипов и завываний неприятно резали чувствительный слух вербовщика, что капало ему на нервы. Он раздражённо вздохнул, поднялся с кровати и вяло побрёл в душ, дабы смыть с себя пот, кровь и сперму. Стоя под горячими струями, уносящими всю его грязь, он задумался над тем, как приятно было причинять Кихуну боль. Однако доставлять ему удовольствие тоже приносило ему удовлетворение... Ну что за диллема? Хотя можно и чередовать — получиться что-то вроде кнута и пряника. Этот метод даст ему отличную возможность приручить Кихуна, привязать его к себе, как питомца. Когда вербовщик закончил принимать душ, то наскоро обтерся полотенцем, а затем обмотал его вокруг талии. Схватив с верхней полки аптечку, он вернулся в комнату. Кихун лежал в том же положении, поза нисколько не изменилась. Вербовщик разрезал путы на его руках и Кихун с болезненной гримасой стал растирать покраснения, образовавшиеся на коже. Вербовщик достал марлю и, действуя предельно аккуратно, принялся убирать кровь. Кихун жалобно заскулил и вербовщик нежно потер его бедро, пытаясь успокоить. Кихун отдернулся от его прикосновения, как от ожога. Вербовщик недовольно нахмурился, но решил промолчать, чтобы ещё больше не спугнуть партнёра. Порезы были глубокие, видимо, он затронул дерму. Закончив убирать кровь с ран, он бросил окровавленную марлю на пол, не слишком беспокоясь о беспорядке. Вербовщик достал антисептик, откупорил его и, придерживая горлышко одной рукой, стал выливать содержимое на порезы. Кихун, к его облегчению, не двигался, от него исходили лишь короткие, еле слышные стоны боли. Вербовщик закончил процедуру тем, что закрыл раны повязкой, наложенной им быстро и профессионально. — Я оплошал, знаю, — тихо начал вербовщик, устраиваясь напротив Кихуна. — Могу я искупить свою вину? — спросил он, добавив в голос побольше сожаления. Кихун развернулся к нему и вербовщик ощутил ликование, похожее на то, что он испытал в разговоре с О Мальсун. — Позволь мне увидеть маму, — скрипучим голосом отозвался Кихун. Что и следовало ожидать от хорошего сына, подумал вербовщик. — Конечно, мой дорогой, но есть одно условие, — сказал вербовщик, невинно улыбаясь. Он придвинулся к Кихуну и положил ладонь ему на щеку. — Ты должен будешь вернуться ко мне, иначе я убью твою милую Гаëн. Каждое слово этого человека отдавало ненаигранной угрозой, мрачным предупреждением. Табун мурашек прошёлся по коже Кихуна, пока он неотрывно смотрел в тёмные омуты монстра, а именно им и являлся его похититель. Безжалостный зверь, глубоко запустивший когти в его плоть и не желающий вытаскивать их. Сердце Кихуна застучало так быстро, будто стремилось пробить рёбра, настолько сильно им овладели страх и отчаяние, его вечные спутники в этом месте. Всё его сопротивление, борьба — неужели это бессмысленно? Он действительно ничего не может сделать против этого мужчины? Его мать и дочь — они обе в опасности, их жизни висят на волоске. Кихун ощутил, как что-то внутри него оборвалось. То была надежда. В полиции никто бы не поверил ему, стали бы насмехаться, мол, старый, да кому ты нужен? Кихун даже не был конвенционально привлекательным, с чего бы его похищать и тем более насиловать? Он безнадёжен, абсолютно жалок, он — ничтожество! — Я ничтожество, я ничтожество, я ничтожество... — сам того не замечая, начал бормотать Кихун. Немигающий взор вербовщика сделался более заинтересованным. «Вот что делают с человеком бессмысленные привязанности», — презрительно подумал тот, негромко усмехнувшись. — Ах, Кихун-ши, — прошептал мужчина прямо на ухо Кихуну. Кихун никак не отреагировал, продолжая безучастно глядеть куда-то в стену и повторять одно и то же. — Неужели ты передумал? В принципе, я могу навестить госпожу О один... — Не успел он закончить, как Кихун ловко оседлал его в одно мгновение и крикнул ему в лицо: — Стой! Я еду с тобой! Кихун сам сначала не понял, что он сделал. Только когда насмешливая улыбка засияла на лице похитителя, он неловко свалился с него и отполз на другой конец кровати. — Мой милый, как бы я не был страстен, всё-таки возраст уже не тот, чтобы по три раза в день стояло, — с оттенком разочарования произнёс мужчина, скорчив полную сожаления гримасу. Кихун не нашёл это весёлым. Похититель лишь вздохнул и, зачесав растрепавшиеся волосы назад, сказал: — Иди, прими ванну, только осторожно, постарайся не намочить повязки. Когда Кихун, прихрамывая, двинулся в сторону ванной комнаты, он игриво добавил: — И вычисти себя, у тебя сперма с задницы течёт. Кихун сердечно послал его. Пихать в анус пальцы, чтобы вымыть себя изнутри, оказалось непростой и очень болезненной задачей. Грёбанный идиот, похитивший его, порвал его зад! Кихун никогда не испытывал такой боли и унижения, ему хотелось выблевать все внутренности, пока его трахали, как какую-то дешёвую шлюху. Порезы, скрытые под стерильно-белыми повязками, горели так, словно на них вылили кислоту. Интересно, что сказал бы Чонбэ, увидив его сейчас, пихающего в себя пальцы и стенающего от невыносимой боли? Утешил бы он его? Кихун так сильно отчаялся, что его разум спроецировал добрый голос Чонбэ, успокаивающий его. Кихун уткнулся лицом в колени и горько заплакал. Обтираясь полотенцем, он обратил внимание на дверь: на ручке висела одежда, судя по всему, предназначающаяся ему. Кихун осторожно снял её, затем отобрав из кучи то, что служило верхом, натянул на себя. Это оказалось простой чёрной водолазкой. Порывшись, он отыскал нижнее бельё и брюки, наскоро надел их и покрутился перед зеркалом. Вещи сидели на нём удивительно хорошо, видимо у вербовщика действительно была вся информация на него, вплоть до размера одежды. Он аккуратно сложил оставшуюся стопку вещей на стиральной машине. Кихун испустил долгий вздох, убрал упавшие на лицо пряди за ухо и вышел из ванной. Похититель показал ему большой палец, когда увидел его. — Я рад, что ты выбрал именно эти вещи, они хорошо подчеркивают твою талию, — прокомментировал тот, подмигнув ему. Кихун смерил его пустым взглядом, на что мужчина обидчиво надул губы. — Ты такой молчаливый, чаги, скажи же хоть слово! Например, можешь поблагодарить меня за одежду. Кихун показал ему средний палец.