Псина

Только попав в лифт Кихун понял, насколько высоким был дом, в котором его держали. Ему стало любопытно, как его, достаточно крупного мужчину, затащили в здание, полное камер, да и наверняка на входе должна стоять охрана. Неужели этот человек настолько влиятельный, что он без проблем смог пронести его сюда? Из задумчивого состояния его вывел бархатистый голос похитителя. — Чёрный ход и кое-какие связи, — сказал он, обернувшись к нему. Кихун удивлённо моргнул, когда понял, что мужчина каким-то образом узнал, о чём он думает. — Ты что, мысли читаешь? — небрежно спросил Кихун, когда они вышли из лифта. — Нет, просто заметил, как ты пялился на камеры, — обезоруживающе улыбнулся похититель. Кихун нахмурился: про себя он постоянно называл другого как «похититель» или просто «мужчина». Даже если этот незнакомец был тем, кто причинял ему сплошные страдания, он всё равно заслуживал называться менее безлико. — Господин, как вас зовут? — наконец решился задать вопрос Кихун. Они уже прошли мимо охраны и двигались в сторону, как полагал Кихун, паркинга. Он ещё раз оглянулся назад: габариты дома, из которого они только что вышли, особенно впечатлили его. Ему никогда не доводилось бывать в настолько высоких домах. Стеклянное здание игриво сверкало в свете солнца, нещадно ослепляя любого, кто смотрел на него, так что Кихун отвернулся, на миг зажмурившись, чтобы избавиться от неприятного жжения в глазах. — Моё имя? Хм, — мужчина внезапно остановился и поднял голову кверху. Некоторое время он молчал, пустым взглядом наблюдая за проплывающими над ними кучковатыми, белоснежными облаками. — Знаешь, у меня нет имени. Все мои документы были подделаны, соответственно всё, что там написано, начиная от фамилии и заканчивая местом рождения — всё это фальш. Прошлый «я», — мужчина сделал кавычки, — был стёрт со всех баз данных. Называй меня просто вербовщиком, это моя профессия, если можно так выразиться. Кихун сглотнул образовавшийся ком в горле. Теперь этот человек — вербовщик — казался ему ещё более жутким, чем раньше. Узнав о нём больше, Кихун окончательно потерял желание идти в полицию. Такие люди, как этот человек, хорошо заметают следы, ему явно не составит труда ускользнуть даже от самого зоркого ока правосудия. Погрузившись в дремотное оцепенение, вызванное тяжёлыми думами, Кихун пропустил момент, когда они добрались до машины. Как и ожидалось, машина полностью соответствовала вербовщику: кроваво-красная и до блеска намытая, она выделялась среди ряда других машин, как больной палец. Вербовщик. Он что, работает в каком-то офисе? Или он связан с гангстерами и занимается для них подбором персонала? Когда Кихун спросил его о том, чем он занимается, мужчина неопределённо пожал плечами, ничего не сказав в ответ. Кихун постарался унять тревожное ощущение неизвестности, крепко сжав кулаки и делая глубокие вдохи-выдохи. — Есть вещи, о которых лучше не знать, — произнес вербовщик, когда они выехали. Кихун выжидающе уставился на него, надеясь, что тот объяснит свои туманные слова, но мужчина замолчал на всю оставшуюся дорогу. Когда они подъехали к Ссанмун-дону, машина плавно повернула и остановилась у какого-то неброского здания с облупившейся краской и низкой, мятой крышей. Кихун облегченно выдохнул, стоило ему наконец-то выйти из машины. Всю поездку его задница горела адским огнём, словно туда не член пихали, а чертовы иглы. Ситуация со спиной была не лучше, порез пульсировал тупой, непрекращающейся болью. До его дома оставалось всего ничего, однако Кихун всё равно ускорил шаг, не обращая внимания на боль. — Бросаешь меня? — громко спросил вербовщик, вынуждая Кихуна повернуть голову в его сторону. Кихун подавил вспышку раздражения, молча приняв укор. Следующий путь они прошли рука об руку, хотя Кихун так и порывался вырваться вперёд, чтобы как можно скорее добраться до материнского дома, однако властная рука вербовщика предостерегающе удерживала его, словно он был не более чем собакой на поводке. — Слушай, а тебе не было стыдно от того, что ты жил со своей матерью в свои сорок семь лет? Кихун замер, услышав вопрос. Унижение, которое он сейчас ощутил, вызвало на его лице жар, оно заставило его согнуться под своей тяжестью и скорбно опустило его костлявые плечи. Конечно ему было стыдно, он ненавидел себя за то, насколько он был жалок и немощен, но он не собирался признаваться в этом своему истязателю. Он бросил короткий, любопытный взгляд на незнакомца, уловив в его глазах лукавый блеск, а на губах — зловещую насмешку. Казалось, будто рядом с ним вышагивает не человек, а сам дьявол, играющий на нервах Кихуна. Вербовщик хмыкнул, когда он проигнорировал его и двинулся дальше. Дома проносились перед ним смазанными красками и когда он наконец увидел фасад родного дома, то втопил что есть мочи, сзади ему аккомпанировал торопливый топот ног его спутника. Кихун, упершись руками в колени, с трудом переводил дыхание. Вербовщик насвистывал незатейливую мелодию, стоя позади него; он ни на секунду не запыхался, в то время как Кихун едва не выплюнул свои лёгкие к концу пути. Обеденное солнце озаряло фигуру вербовщика ореолом яркого света, образовывая над его головой подобие нимба. Кихун тихо хмыкнул, найдя эту картину довольно ироничной. Разогнувшись, Кихун собрался с силами и нерешительно постучал в дверь, мысленно надеясь, что весь проделанный путь был не зря и его мать сейчас дома. Ему нетерпелось увидеть её. Из дома донёсся слабый крик: — Кто? Кихун откашлялся. — Мам, это я. Дверь отворилась, явив ему заметно посвежевшее лицо матери. Её глаза сверкали мягким светом удовлетворения, а тело, до этого слабое, держалось на порядок лучше. Его мать выглядела здоровой. От сердца Кихуна разом отхлынули все переживания, он ярко улыбнулся и обнял свою мать, вкладывая в объятие всю свою любовь и нежность. Момент был прерван тактичным покашливанием сзади. Кихун бросил на спутника яростный взгляд, на что вербовщик скорчил невинную гримасу и игриво стукнул его по плечу, словно они были старыми друзьями. Шутовство мужчины не осталось незамеченным зорким глазом О Мальсун. — Ты! Друг Кихуна, да? Спасибо тебе, — благодарно проговорила она, мягко сжав длинные пальцы вербовщика в своих старческих, сухих руках. Вербовщик нарисовал на лице улыбку, насквозь пропитанную фальшью; Кихун видел, как играют его желваки, будто от сдерживаемой ярости. Мягко вырвав свои пальцы из старушечьей хватки, он быстро вытер их о чёрные брюки, вежливая маска на долю секунды слетела, явив Кихуну брезгливое выражение, отразившиеся в плотно сжавшихся губах и подёргивании носа вербовщика. И почти как по мановению волшебной палочки его лицо вновь расслабилось, как будто не было той короткой вспышки. Кихун опустил руку на материнскую спину, уводя её в дом, подальше от человека, что разрушил его жизнь за каких-то три дня. Но... Разве его страдания не окупились? Его мать улыбалась так, как не улыбалась никогда, её глаза, о, они сверкали ярче бриллиантов, морщины, до этого всегда скорбные и усталые, пропитались неким теплом, и Кихун почти осязал это тепло. Солнце ласково целовало кожу его матери, отбрасывая на неё игривые лучи сквозь кухонное окно и ажурные занавески. — Эй, мам, — хрипло начал Кихун, пристально вглядываясь в неё, стараясь отпечатать в памяти этот момент единения между ними. Он не знал, куда делся вербовщик, после того как тот вежливо отказался от предложения матери пройти с ними в дом и выпить чаю. В прочем, это было к лучшему. — Лекарства действительно так хороши? Ты выглядишь свежо. Его мать мягко взглянула на него. — Да, мне стало намного лучше, — честно ответила она. — Это какое-то чудо, что ты нашёл работу с такой большой зарплатой... Твой друг, он милый человек Кихун, цени его, — добродушно произнесла она. Кихун с трудом выдавил слабую улыбку, которая таила в себе боль, сокрытую ото всех, даже от чуткого, проницательного материнского сердца. Теперь он точно знал, что не сможет уйти от вербовщика до тех пор, пока он ему окончательно не наскучит. Как он мог, когда его мать так счастливо улыбалась? Если он способен заработать приличное количество денег только своим телом, то он готов. Рано или поздно его похититель наиграется и вернёт его назад, домой. На этой позитивной ноте Кихун закончил свои душевные метания и принялся расспрашивать мать о том, как она провела последние три дня. Она с энтузиазмом рассказала о походах в больницу и назначенных лекарствах, с чувством негодуя на нынешние цены. Кихун понимающе кивал на каждую её жалобу, сжимая в кармане брюк конверт с деньгами, который, перед тем как уйти, ему всучил вербовщик. Грязные, но так необходимые деньги. Кихун сдавил конверт в последний раз, затем неуверенно вытащил его и положил на стол перед матерью. — Тебе, — с небольшой запинкой пробормотал он, пряча от матери стыдливый взор. Если бы она только знала, как он получил эти деньги... Женщина трепетно взяла конверт в свои дрожащие руки и острожно вскрыла его. С её тонких губ сорвался протяжный стон неверия. — Кихун, скажи честно, ты занимаешься чем-то незаконным? Отвечай когда спрашивают, паршивец! — Кихун тупо уставился на потёртый от времени стол, в его голове противно звенело, как от мигрени, крики матери доносились до него слабым писком. — Просто прими их! Неважно, чем я занимаюсь, у меня нет проблем с законом, — устало выдал он спустя некоторое время. — Я просто переживаю, сынок, — мягко произнесла пожилая женщина, беря его руки в свои и несильно сжимая. — Ты вдруг находишь высоко оплачиваемую работу, перестаешь отвечать на звонки, что я должна была подумать? — Я был занят, прости, — глухо бормочет он в ответ. Когда Кихун наконец вышел, перед этим долго и слезливо простившись с матерью, вербовщик уже дожидался его на крыльце. Кихун молча подошёл к нему, ожидая дальнейших указаний. Он выбрал вести себя максимально покорно, чтобы не нарваться на очередную порцию боли со стороны этого тирана. Утром он проигнорировал его просьбу и вмиг поплатился за это. — Хочу есть, — капризно выдал мужчина, по-детски надув губы. Кихун удивлённо моргнул: за то время, что он находился у матери, вербовщик вполне успел бы где-нибудь перекусить. — Идём скорее, иначе я съем тебя. — Вербовщик сделал акцент на последнем слове и поиграл бровями. Поняв намёк, Кихун густо покраснел, мысленно проклиная своего спутника. Вербовщик выбрал тихое, уютное кафе, чего Кихун совершенно не ожидал, предполагая, что такой богатый человек как вербовщик выберет что-то помпезное и кричащее. Когда они зашли в помещение, над дверью негромко звякнул колокольчик. Сев за единственный свободный столик у окна, они устремили своё внимание на меню. Глаза Кихуна неуверенно бегали по строчкам, выбирая себе блюдо подешевле. Вербовщик преувеличенно громко вздохнул и захлопнул меню. — Выбери то, что ты хочешь, — бросил он раздражённо, устремив на Кихуна резкий взгляд. — Я заплачу. Кихун гулко сглотнул и кивнул, вновь уткнувшись в меню. На этот раз он стал искать то, что ему должно было понравиться. — Я выбрал, — тихо сообщил Кихун. Вербовщик улыбнулся ему и жестом подозвал официанта. К ним подошла молодая девушка с яркой, обаятельной улыбкой. Она держала телефон наготове, выжидающе глядя на них. — Твенджан ччигэ и банановый милкшейк. Кихун удивлённо посмотрел на вербовщика, подмечая у того довольно мягкий, почти детский вкус в напитках. — Мне, пожалуйста, куриные отбивные в медово-соевом соусе и каппучино. — Спасибо за заказ, дожидайтесь, — ответила официантка, коротко поклонившись им. Кихун посмотрел в окно, любуясь заходящим солнцем. Про себя он удивился: неужели он так долго пробыл дома? Разговаривая с матерью, он совершенно забыл о времени. Люди сновали туда-сюда, кто-то шёл с работы, кто-то гулял. Влюблённые парочки, румяные и счастливые, украдкой целовали друг друга, усталые матери катили коляски, нашептывая своим детям всякие нежности, пожилые неторопливо рассекали воздух деревянной клюкой. Сердце Кихуна странно защемило, когда он увидел мужчину, держащего за руку маленькую девочку. Она радостно подпрыгивала и громко смеялась, её детский, невинный голосок напомнил Кихуну звон колокольчиков над дверью. Будь он ответственнее и серьёзнее, он мог бы сейчас так же вести Гаëн за руку, обсуждать с ней всякие глупости и смеяться. Еда тяжело осела в желудке, а кофе оставил горькое послевкусие. На обратной дороге вербовщик завёл незатейливый разговор, Кихун отвечал односложно и сухо, однако вербовщик даже бровью не повёл, продолжая говорить на отвлечённые темы. Выйдя из машины, Кихун с наслаждением втянул свежий, вечерний воздух. — Наконец-то жара начинает спадать... — тихо пробормотал он себе под нос. Вербовщик, каким-то чудом услышав его, согласно промычал в ответ. Нутром Кихун чувствовал, что это последний спокойный день.