Псина

Пока Кихун преспокойно спал в своей комнате, вербовщик задумчиво крутил барабан револьвера. Пистолет ощущался в руке приятной тяжестью. Вербовщик нежно погладил ствол; бесчувственный металл никак не отреагировал на прикосновение, оставаясь таким же безучастным. Его разум был чист и безмятежен. Он окончательно и безусловно решил для себя, что Кихун никуда от него не денется. Вербовщик серьёзно всё обдумал во время бесцельного хождения по нешироким улочкам Ссанмун-дона, пока Кихун навещал свою мать. Это больше не являлось спонтанным решением, это был осознанный и взвешенный выбор. Этот мужчина, так ловко пойманный в сплетённые им сети, был слишком лакомым кусочком, чтобы его отпускать. Он никак не мог насытиться им, это походило на то, как алчущие грешники жадно поедали явства, но сколько бы они не съедали, их голод никогда не утихал. Вербовщик бросил взгляд на камеры, демонстрирующие спальню его пленного со всех сторон. Он приблизил масштаб той, что выходила прямо на лицо Кихуна. Вербовщик с наслаждением обозревал все те муки, что отображались на лице мужчины даже во сне. Преследуемый кошмарами и мучимый болью от ран, полученных при утреннем рандеву, Кихун беспокойно ёрзал на тёмных простынях. Сердце вербовщика забилось сильнее при виде чистой картины страдания, которую рисовал ему Сон Кихун. Даже самая красивая картина в мире не могла бы соперничать с тем шедевром, что находился прямо рядом с ним — только протяни руку. И этот шедевр полностью и безоговорочно принадлежал ему. Томимый жаждой, вербовщик желал испить приторно-сладкую надежду Кихуна до дна. То, как мужчина слепо верил, что в ближайшем будущем он обретёт свободу, казалось одуряюще смешным и до нелепого милым. Только представив, как отреагирует его пленный, когда услышит, что его никогда не выпустят из этой золотой клетки, вербовщика пробрала возбуждённая дрожь. Он испустил томный вздох, полный вожделения и похоти. Осталось дождаться следующего дня. Пусть Кихун поспит, наберётся сил, — завтра они ему точно понадобятся. Кихун слабо завозился, усиленно пытаясь прогнать остатки сна. Жжение в спине вызывало у него дискомфорт почти всю ночь, это было мукой, медленно сводящей его с ума. Он завёл руку за спину и дотронулся до воспалённых краев, обводя дрожащими пальцами рану, нанесённую беспощадной рукой вербовщика. На ночь ему было приказано снять повязку, однако новой ему накладывать никто не собирался, а сделать это самостоятельно Кихун так и не смог — бинтов как назло нигде не оказалось. Стало ясно одно: вербовщик желал усложнить его жизнь ещё больше, чем он это уже сделал. Чего Кихун никогда не мог понять, так это человеческой жестокости. Люди могли мучить других людей и наслаждаться этим, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Мама всегда говорила ему, что мир не жалеет слабых, но Кихун только на собственной шкуре убедился в правдивости её слов. Ему нужно было стать сильнее, чтобы суметь выдержать удары судьбы, раз из раза испытывающие его. С кряхтением Кихун всё-таки сумел поднять своё бренное, ноющее тело. Он непременно должен подойти к вербовщику и попросить его — если не умолять — наложить повязку на спину и дать ему какую-нибудь мазь для заживления трещин (его задница всё так же нестерпимо горела). Порез на бедре не был таким глубоким, так что, по мнению Кихуна, он не нуждался в перевязке. С трудом доковыляв до ванной комнаты, он принялся неторопливо умываться. Почистив зубы и тщательно сполоснув рот от остатков зубной пасты, он поднял голову и взглянул в зеркало, висевшее над раковиной. Оттуда на него смотрел заметно уставший мужчина с лёгкой, почти незаметной сединой на висках, впалыми щеками и тёмными — от неспокойного сна — кругами под глазами. Он выглядел... потухшим. Сломленным. Кихун судорожно вцепился в край раковины, не веря в то, что видит. Не может быть, чтобы за какие-то три дня он превратился в это! Кихун всегда был жизнерадостным и оптимистичным человеком, которого не могли сломить ни одни невзгоды. Он встречал беду с широкой улыбкой, искренне веря, что так она обойдёт его стороной. «Но ведь жизненные неудачи и изнасилование — абсолютно разные вещи, соответственно, реакция на них будет различаться», — здраво рассудил Кихун. Последствия пережитого насилия шли куда глубже, чем тот же развод или разорение бизнеса, они проникали внутрь человека и медленно отравляли его, словно яд. Кихун не знал, как скоро он сможет оправиться, и оправиться ли он вообще. Но несмотря ни на что, он обязательно должен выбраться из этого поганого места. Выйдя из ванной, Кихун направился к кровати, чтобы заправить постель. Тихонько напевая под нос, чтобы отвлечься от безрадостных мыслей, он поправил простыню и накинул поверх неё одеяло. Теперь следовало переодеться. Он подошёл к невысокому деревянному комоду, где по его предположению могла храниться одежда. Так и оказалось: внутри комода громоздились стопки аккуратно сложенной одежды, включая нижнее бельё и даже носки. Только одна из полок — самая первая — имела в себе то, чего Кихун предпочёл бы не лицезреть. Взгляд Кихуна зацепился за ярко-оранжевый стикер, лежащий поверх футболок. Он вчитался в витиеватые буквы, гласящие, что содержимое полок полностью принадлежит ему. Внизу была короткая приписка, которая заставила глаз Кихуна нервно дёрнуться от раздражения. «То, что лежит в первой полке — наше общее. Без меня не трогать». Кихун озлобленно смял несчастную бумажку и выбросил получившийся шарик куда-то за кровать. Как будто он позволит использовать на себе хоть что-то из того, что там было! Он был взрослым мужчиной, у него была хоть какая-то гордость, в конце концов. Затоптанная, запачканная, но гордость. Кихун подивился неумолимой злобе, одолевавшей его в этот момент. Она была слишком удушающей для такого человека как он, не привыкшего к столь интенсивным и необузданным эмоциям. Он с силой втянул ртом воздух, затем медленно выдохнул его через нос. Он повторял это снова и снова, пока спокойствие не овладело каждой клеточкой его тела. Утихомирилось гулко бьющееся сердце, хаотичные мысли спрятались в укромных уголках его воспаленного сознания, остыла кровь, до этого неистово кипевшая в венах. Он сосредоточился на забытой в вихре ярости цели — отыскать одежду. Стоять в одних трусах было некомфортно, хотя Кихун не чувствовал какого-либо холода. Комната, в которой его держали, отоплялась хорошо, ему не на что было жаловаться. Хотя он предпочёл бы продувающий сквозняк в мамином доме, чем комфортное тепло в квартире ненормального садиста. Выбрав из целой кучи вещей простую белую футболку и серые спортивки, Кихун натянул их на себя, вновь удивляясь тому, как точно вербовщик попал в размер. Он проигнорировал гнетущее чувство дискомфорта, образовавшееся в желудке при этой мысли. Собравшись с силами, Кихун отворил дверь. Пора было поговорить с вербовщиком. Вербовщик едва не захлопал в ладоши, увидев на камерах то, с каким решительным видом Кихун распахивает дверь собственной комнаты. Ему было интересно наблюдать за великолепной яростью, отобразившейся на лице его ручной собачки при прочтении записки. Вербовщик знал, что нагота побудит Кихуна обшарить все полки в поисках одежды, поэтому намерено оставил в комоде тот стикер, с целью побесить мужчину. Едва раздался стук в дверь, он тут же подскочил с кресла, перед этим быстро нажав на клавиатуре кнопку выключения. Изображение на мониторе мгновенно потухло. Вербовщик разгладил невидимые складки на футболке и открыл дверь. Лицо Кихуна было искажено смесью неуверенности и потребности. Вербовщик сладко улыбнулся; он знал, по какой причине Кихун, несмотря на свой трепетный страх перед ним, решился побеспокоить его. Его бедная, изнывающая от боли спина, на которой он так безжалостно вырезал сакральную «R». Знак безусловной принадлежности Кихуна ему. Кихун неловко прочистил горло и выдавил: — Доброе утро. — Голос мужчины еле слышно дрожал. — И тебе доброго утра, чаги, — ласково отозвался вербовщик, пронизывающе глядя в глаза собеседника с лёгкой улыбкой. Плечи Кихуна облегчённо опустились. Улыбка вербовщика стала шире, едва он заметил эту маленькую, но весомую для него деталь. Кихун, должно быть, предположил, что раз он в хорошем настроении, то беды не стоит ждать. «Как наивно», — мысленно забавлялся вербовщик. — Моя спина... — тихо начал Кихун, затем неожиданно оборвал себя на полуслове. Вербовщик осторожно, будто стараясь не спугнуть пугливого пса, приблизился к нему, молча ожидая, когда тот продолжит. Кихун гулко сглотнул, собираясь с духом. Было очевидно, что произошедшее вчера оставило на нём неизгладимый отпечаток. Он банально боялся попросить у него такую тривиальную вещь, как бинт. Вербовщик ощутил удовлетворение: страх Кихуна чётко показывал, какую огромную власть он имел над ним. Триумф, который вербовщик испытал в этот момент от осознания своей вседозволенности, затопил его с ног до головы. Ах, бедный и наивный Кихун, ещё не знает, что ждёт его сегодня. Угомонив рой мыслей, наполненных самыми различными извращёнными идеями, вербовщик мягко похлопал Кихуна по плечу, как бы утешая его. — Тебе нужно наложить повязку, я правильно понял? — заботливо поинтересовался он, напустив в голос побольше сожаления. Правильная тональность должна была сделать своё дело. Вербовщик стремился расположить Кихуна к себе, а для этого первым делом нужно было завоевать доверие Кихуна. Кихун кивнул; ужас в его глазах сменился недоверием. Про себя вербовщик чертыхнулся, гадая, где он поступил не так. — Пошли скорее, тебе, наверное, больно, — тихо произнес он, используя уже не сожалеющий тон, а более покровительственный, но не властный. Играть с Кихуном становилось всё сложнее, но вместе с тем повышался азарт. Кихун не был таким примитивным и тупым, как его бывшие партнёры, настолько скучные, что вербовщик убивал их ещё в первый день. Он обладал той глуповатой наивностью, присущей обычно детям, и именно это отличало его от прочего мусора. Отчаянная вера в чудо, самоотверженность и невинность помещались в одном человеке с удивительной лёгкостью, что приводило вербовщика в замешательство. Вербовщик мягко обвёл контуры своей метки на спине Сона, с наслаждением впитав в себя болезненный вдох, сорвавшийся с губ другого. Вдоволь налюбовавшись тем, что вышло из-под его руки, он подошёл к шкафу и выудил оттуда аптечку, ту самую, которую спрятал от Кихуна накануне. Достал из неё антисептик и моток бинтов, усадил Кихуна на кровать и принялся за работу. Вербовщик вылил жидкость на ватный диск и осторожными движениями прошёлся им по ране. Кихун тихо зашипел, но не вздрогнул. — Ты отлично справляешься, милый, — мягко проговорил вербовщик и оставил на ране быстрый поцелуй. Кихун бросил на него возмущённый взгляд через плечо, но ничего не сказал, слишком напуганный, чтобы что-то возразить. Когда пришло время накладывать повязку, вербовщик слегка расстроился: ему было жаль скрывать такую красоту под слоями бинтов. Закончив, вербовщик не удержался и вновь поцеловал Кихуна, на этот раз в шею. На губах остался солёный пот, который он с удовольствием слизнул. Некоторое время они молчали, прежде чем тихий голос Кихуна разрушил устоявшуюся тишину. — Почему я? — спросил он, смотря на него своими невозможными щенячьими глазами. Вербовщик тонко улыбнулся. — Не знаю. Просто увидел и захотел, понимаешь? — легко и честно ответил он, поправив локон, упавший на лицо Кихуна. Тот озадаченно фыркнул и покачал головой. — Так дело не в моих долгах? — неуверенно осведомился мужчина, полностью повернувшись к нему передом. Вербовщик отрицательно качнул головой. — На самом деле я должен был предложить тебе игру... Игру на деньги, — сказал он, принимая серьёзный вид. — После этого я бы дал тебе визитку, сказав, что есть возможность заработать ещё больше, если ты позвонишь по этому номеру и согласишься принять участие в более крупных играх. В том месте, куда бы тебя отвезли, четыреста пятьдесят шесть игроков соревнуются между собой за приз —сорок пять миллиардов вон. Кихун мало понимал то, о чём ему толковал вербовщик, однако на названной сумме он широко распахнул глаза, из его рта вылетело удивлённое «Что?» Вербовщик презрительно рассмеялся. — Да, сорок пять миллиардов. Люди убивают и предают ради этих денег, они готовы на всё, лишь бы выбраться из той нищеты, куда привела их никчёмная жизнь. Кихун поджимает губы и на некоторое время замолкает, переваривая сказанное. — Так... — с запинкой начинает он, — я тоже должен был стать частью этой игры? Вербовщик утвердительно кивает, бросая на него тёмный, выжидающий взгляд. Что скажет Кихун, когда поймёт, насколько ему повезло оказаться в роскоши и сытости вместо этого смертельно-опасного места? — Скажи мне, Кихун, ты бы убил за эти деньги? — громко спрашивает вербовщик, резко поддаваясь вперёд. Ему был жизненно необходим ответ Кихуна, каждый его нерв замер, ожидая тех роковых слов, которые должны были сорваться со рта другого. Его лицо находилось слишком близко к лицу Кихуна, буквально нос к носу, а их дыхание сливалось в одно целое, образовывая горячий поток воздуха, обдающий губы неимоверным жаром. Это до ужаса интимно, решил про себя вербовщик. Кихун прожигает его немигающим взором, не предпринимая ни единой попытки отодвинуться. — Нет, — трогательно шепчет он прямо в губы вербовщика. И весь контроль, тщательно возведённый им, рассыпается в пух и прах, как песчаный замок. Он голодно бросается на мягкий, податливый рот Кихуна, отчаянно желая испить всю ту наивную доброту, которую нëс в себе этот человек. Несмотря на весь скепсис, ранее одолевавший вербовщика, он выбрал слепо довериться словам Кихуна, отчаянно нуждаясь в том, кто будет уравновешивать его нечеловеческую злобу. Они с Кихуном были теми самыми Инь и Янь — двумя противоположными силами, взаимодополняющими друг друга.