Псина

Длинное, худощавое тело Кихуна было покорно распростёрто под ним, пока вербовщик ненасытно прижимался ртом к выступающему кадыку, остервенело облизывая и кусая его. С искусанных губ Кихуна срывались томные, наполненные наслаждением, вздохи. Пальцы вербовщика, щедро политые смазкой, усиленно разрабатывали задний проход Кихуна, на этот раз более тщательно подготавливая его к будущему проникновению. Он нещадно долбил по простате, от чего Кихун судорожно вздрагивал от остроты ощущений и периодически скулил. Вербовщик впитывал глазами конфликт, отображавшийся на лице Кихуна с самого начала их прелюдии. Мужчина не мог сопротивляться тому удовольствию, которое он получал, однако разум его всё ещё сопротивлялся, выражая своё несогласие через судорожные подёргивания мышц, будто подготавливая тело своего владельца к побегу. Это был тот самый случай, когда голова и тело работали в разных направлениях. Одна сторона вербовщика до одури желала опустошить его, человека, что так прочно засел в его мыслях, разбить ту хрупкую надежду, что ещё теплилась в мужчине, другой же стороне хотелось сохранить эту невинность, граничащую со святостью, и оберегать её, как реликвию. Вербовщик проклинал двойственность своих потребностей, тяжким грузом отягощавших его душу. Это было поистине утомительно — думать в совершенно противоположных направлениях. Тихие, едва слышные стоны партнёра ещё сильнее раззадоривали похоть вербовщика. Его член обильно истекал предэякулятом, а бёдра судорожно дрожали, до того сильным было возбуждение, которое он испытывал в этот момент. Закончив вылизывать острый кадык, вербовщик поднял голову и уставился на розовое от стыда лицо Кихуна. Его влажный, полуоткрытый рот так и манил к поцелую; он не стал сопротивляться соблазну и пылко прижался к мягким губам, инициируя глубокий, чувственный поцелуй. Кихун нерешительно ответил на него, схватив вербовщика за плечи и наклонив голову в сторону, чтобы угол наклона стал ещё глубже. Вербовщик улыбнулся в поцелуй, стоило ему ощутить чужой стояк своим животом. Было отрадно, что не он один наслаждался происходящим, но, к сожалению, возбуждение Кихуна долго не продлится. Когда вербовщик всё-таки нашёл в себе силы оторваться от чужих губ, он взглянул на лицо Кихуна и обомлел от того, насколько развратным оно предстало перед ним: распухшие от длительного поцелуя губы, румяные щеки и поблескивающие от вожделения глаза. Кихун выглядел покорённым. Его грудь тяжело вздымалась, а кадык ходил туда-сюда от того, насколько часто сглатывал Кихун. Вербовщик тихо усмехнулся и встал с кровати. Кихун растерянно посмотрел на него, но ничего не сказал, продолжив лежать в том же положении, в каком он его оставил, проявив удивительное послушание. Усилением воли оторвав глаза от длинных ног мужчины, слишком привлекательных, чтобы игнорировать их, вербовщик направился к столу, где ранее оставил револьвер. Он крутанул барабан, полюбовавшись тусклым блеском одной-единственной пули, затем вставил его на место с негромким щелчком. Вербовщик услышал копошение позади себя; кажется, Кихун начинал нервничать. Настало время веселиться. Размашистыми шагами добравшись до кровати, он устроился между призывно раздвинутых ног Кихуна. Однако пистолет, который он так старательно пытался спрятать за бедром, не остался незамеченным, понял вербовщик, услышав учащённое дыхание другого мужчины. — Тш-ш, не бойся, — нежно прошептал вербовщик, прижав холодное дуло к губам Кихуна. Тот испуганно вздрогнул, на его глаза навернулись слезы, готовые вот-вот пролиться. Он не решился даже слова вымолвить, слишком парализованный животным ужасом, что одолел его в этот момент. Голодные глаза вербовщика, точно фотоаппарат, запечатлели выражение чистой паники, отобразившейся на чужом лице. Он наклонился к жилке, дико бьющейся на шее Кихуна, и слизнул с неё каплю пота, застонав от терпкости вкуса. Чужой страх послал ему новую волну возбуждения, от которой его член заинтересованно дёрнулся. Вербовщик убрал пистолет от губ Кихуна, уловив облегчение, мелькнувшее в глазах другого. Ради издёвки он вернул револьвер назад, и вновь эти полные ужаса глаза... Как же всё-таки забавно! Жестом вербовщик велел Кихуну подняться с подушек и улёгся на них вместо него. Он продолжал сжимать в руке пистолет, будто не желая расставаться с любимой игрушкой. Кихун растерянно застыл сбоку от него, будто дрессированная собака, ожидающая дальнейшей команды от своего хозяина. — Ты знаешь, как скакать на лошади? — неожиданно спросил он, вводя Кихуна в ступор. Мужчина удивлённо поднял брови, на секунду задумавшись. — Нет, — с заминкой ответил он, неловко сжавшись, когда лицо вербовщика озарилось яркой улыбкой. — Сейчас узнаешь. Вербовщик пальцем поманил Кихуна к себе. Тот неуверенно подполз к нему, остановившись всего в дюйме от пышущей жаром кожи вербовщика. Воспользовавшись смятением Кихуна, он схватил того обеими руками за талию, чтобы затащить его длинное тело на своё собственное. Так упругая, сочная задница Кихуна оказалась точно над его изнывающим членом. Руки вербовщика властно опустились на поднятые кверху ягодицы, принимаясь с каким-то особенным пылом сжимать и мять их. Вдоволь насладившись ощущением мягкой кожи под своими ладонями, вербовщик переместил одну из рук, опустив её на участок между лопатками, и несильно надавил, побуждая партнёра прогнуться в спине, чтобы он мог получить доступ к очаровательным розовым соскам, призывно торчащим на мясистой груди. Вербовщик легонько подул на один из сосков. Сверху раздался шумный вздох. — Мне нравятся твои сиськи, — задумчиво изрёк вербовщик. — Они удивительно большие для того, кто ни разу не был в спортзале. Щеки Кихуна стыдливо вспыхнули, и он резко прикрыл грудь, на которую без зазрения совести пялился вербовщик. — Ну-ну, чагия, не прячь себя, — прошептал мужчина, убирая руки Кихуна. — Ты великолепен, — вслед затем добавил он не без восхищения. Кихун замялся, подивившись искренности, прозвучавшей в словах вербовщика. Он с силой втянул носом воздух, стараясь успокоиться, чтобы слезы, неожиданно набежавшие на глаза, не смели пролиться. Всё, что сейчас происходило, было нежеланно ему также, как и раньше, но он должен был утолить голод вербовщика, пресытить того, в ином случае свободы ему не видать. Это значило переступить через себя и свою гордость, отдаться на поводу другого, терпеть даже дуло пистолета у лица. Вербовщик, заметив его нервозность, в знак утешения погладил его по бедру. Легче не стало. «Ты настолько отвратителен, что тебя даже похититель жалеет», — подумал Кихун, с силой впиваясь ногтями в плечи вербовщика. Так он мелочно вымещал свою злость. Одна из рук вербовщика скользнула между его половинок, и Кихун ощутил, как вокруг его обода закружили пальцы; он сдавленно выдохнул, когда в него ввели сразу два. Это было слишком хорошо, слишком приятно, поэтому Кихун непроизвольно поддался вниз, сильнее насаживаясь на длинные, поистине великолепные пальцы. Где-то на периферии он услышал через чур довольный хмык, донешийся снизу. — Ты молодец, Кихун, продолжай в том же духе, — проворковал вербовщик, начиная быстрее двигать пальцами. Кихун с трудом подавил стон. Когда вербовщик вытащил пальцы, Кихун уже знал, что его ждёт. Ко входу приставили кончик члена, скользкий от предэякулята и смазки. Половина длины вошла на удивление легко, но дальше была боль, та самая обжигающая и нестерпимая. Вербовщик держал его за бёдра и контролировал весь процесс, проталкивая своё естество дюйм за дюймом и следя, чтобы Кихун не смел даже двинуться. Он смутно помнил свои отчаянные мольбы прекратить, но вербовщик ни разу не остановился, продолжая в неустанном темпе долбиться в него, словно кобель в гоне. Поза наездника делала угол проникновения более глубоким, благодаря чему вербовщик без труда мог доставать до простаты, раз за разом обрушивая на неё давление своим длинным, толстым членом. Кихун мечтал закрыть уши и глаза руками, чтобы не слышать пошлых шлепков кожи о кожу и не видеть искажённого в чистом экстазе лица вербовщика. Но ему было приказано смотреть. Кихун не смел ослушаться, не тогда, когда пистолет прижимается прямо к твоему горлу. Любуйся мной, чагия, открой свои прекрасные глаза и любуйся. Если говорить честно, то вербовщик действительно был красивым мужчиной. Рельефное тело, высокий рост, симпатичное лицо — всё это в совокупности делало его лакомым кусочком для большинства женщин. И мужчин. Поэтому Кихун недоумевал, почему вербовщик нацелился именно на его старую задницу. Ради всего святого, даже Ынджи не считала его красавцем, что уж говорить о других. Он был обычным неудачником с посредственным лицом и нелепо-длинным телом. Что двигало вербовщиком? Почему он выбрал именно его? Почему? Почему?? ПОЧЕМУ??? Слезы Кихуна свободно падали на грудь вербовщика; вся горечь и безысходность от положения, в котором он оказался, неудержимо выплескивались из него. Вербовщик с необычайной нежностью утирал его слезы, продолжая вскидывать бёдра вверх, ненасытно толкаясь в его задницу. Контраст его действий почти поражал. Чувствуя приближение кульминации, мужчина опустил одну руку вниз и сжал возбуждённый член Кихуна. Он плавно задвигал рукой вверх-вниз, иногда обводя головку большим пальцем, чтобы собрать скопившийся предэякулят и размазать его по длине для лучшего скольжения. Кихун хрипло застонал, его бёдра затряслись, а лоб покрылся испариной — он был близок к тому, чтобы кончить. Его половая жизнь была заброшена давным-давно, он уже успел позабыть, насколько может быть приятной мастурбация. Ощутив, как в него ударила тёплая струя спермы, Кихун через пару мгновений тоже кончил, свалившись на грудь вербовщика полным беспорядком. Некоторое время в комнате раздавалось только их шумное дыхание. Они долго лежали без движения, уставшие и перепачканные спермой. Забытый пистолет бесхозно валялся рядом с бедром вербовщика, но Кихун не испытывал даже капли страха, глядя на него. Кихун почти кожей ощущал произошедшие в нём изменения. Тревога, что зиждилась в нём с момента похищения, безвозвратно канула в лету, а горе, колючими иглами пронзавшее сердце, странно утихомирилось. Взглянув в подернутые пеленой восхищения глаза вербовщика, Кихун точно удостоверился: свободы, о которой он так грезил почти час назад, быть и не могло. Вербовщик соврал ему. Он не наиграется. Пока Кихун принимал душ, вербовщик, всё ещё грязный от пота и спермы, задумчиво крутил в руках револьвер. Пуля, до этого находившаяся в барабане, лежала на кровати. Вербовщик собирался выбросить её. Та часть него, что до безумия была одержима Кихуном, в конечном итоге одержала вверх над той, что желала уничтожить его. «Всё-таки человек — существо странное», — подметил вербовщик, убирая пистолет в выдвижной ящик в столе. Надо бы сказать Кихуну, когда тот выйдет из ванной, чтобы он приготовил им завтрак. Желудок неприятно сосал стенки от голода. Часы над дверью показывали половину одиннадцатого. Когда Кихун вышел из ванной, вербовщик подметил, что мужчина побрился и расчесал волосы. — Выглядишь замечательно, любовь моя, — томно проговорил он, довольно ухмыляясь. В ответ Кихун послал ему тонкую улыбку, которая не коснулась его глаз. Было очевидно, что пусть мужчина и смирился со своим положением, ответной теплоты от него ожидать пока не стоило. Но ничего, вербовщик умел ждать. — Чаги? — громко позвал вербовщик, когда Кихун вышел из комнаты и, судя по звукам, доносившимся с кухни, занялся приготовлением кофе. — Мне побольше сахара! — Я не твоя чëртова жена! — воскликнул Кихун в ответ. Вербовщик заливисто рассмеялся. Их совместная жизнь обещала быть забавной.