Боль не безлика

maître gims — intro (pilule bleue)

Пахнет жжеными перьями. Значит, был убит феер. Значит, была развязана война — теми, кто спустился с гор под покровом темноты в грубых одеждах цвета беспроглядной ночи, посмев нарушить спокойствие Клерасса — королевства, с которым та сторона никогда и не заключала мира; теми, кто посмел небрежно бросить в разгоревшийся костёр крылья и каждое выпавшее из них перышко, чтобы изувеченный труп напоминал всего лишь человека. Запах. От тела феера исходит запах. Страшная вонь, запах-убийца — стоит вдохнуть, и он разъедает тела до костей. Так, по ощущениям. Он, невыносимый, в считанные минуты накрывает все вокруг своим куполом, расползаясь над королевством; небо заволакивает дымом, пожирающим солнце и звёзды, разъедающим глаза, чтобы люди слепли — такова воля Ао. Клерассцам не понаслышке известны множество зловещих предвестий и предзнаменований, и каждый тихим-тихим шёпотом произнесет, что главенствует над ними оно, одно-единственное: Горящие перья — это всегда война. Неправы были эти горы, когда полагали, будто сумели предотвратить войну, нет, нет-нет, её не предотвратить — что у людей, что у детей Ао всегда найдётся повод, чтобы запахло жжеными перьями. На днях горная гряда сотрясались, не внимая молитвами похороненных в её недрах. «Вечность — горам...», им, с далекими вершинами, вспарывающими небо, всегда желают вечности, склоняясь перед ними же в глубоких поклонах, и Ао стоят, стоят столетиями, недвижимые, все такие же могущественные, величественные, без единой трещины, вечные, вот только очертания их меняются — каждый раз, когда на свет появляется феер или феерия, горы извещают об этом весь мир идущей из своих недр дрожью. Иногда — слабой, а иногда... В тот день земли королевств по обе стороны гор вздрогнут от мощного двойного землетрясения, изменившего горный рельеф — отверстие в черно-зелёной породе, сквозь которое с территорий Горного королевства в Клерасс десятилетиями пробивалась полноводная река, завалило. Воды, питавшие весь юго-восток Клерасса, его знаменитые изумрудные холмы, исчезли с глаз перепуганного народа за считанные дни, оставив после себя беспроглядно глубокую расщелину вдоль подножия Ао. Горы, эти не внявшие молитвам горы не позволили воде пробить новый проход сквозь себя — повернули реку вспять, изменив вместе с руслом и историю двух королевств. ...По утрам к подножию Ао от их вершин всегда спускается непроглядный туман, укутывает поля и холмы молочным облаком, в котором руку вытяни — не увидишь кончиков пальцев. В нем едва ли возможно разглядеть грязно-серую дымку, стелющуюся по земле от занимающегося пожара. Она бы притворилась туманом, слилась с ним, да только ветер, прибивающий дым к земле, стих, позволяя грязно-серым клубам устремиться ввысь, к едва-едва порозовевшему от наступающего рассвета небу, да и запах, запах не позволяет спутать дым с чем-либо ещё — резкий, едкий, заставляющий слезящиеся глаза закрываться, терять ориентир. Горящие перья — это всегда война. Перешептывания потрясенного землетрясением народа о том, что, должно быть, Ао породили ещё нескольких Аогари, спустя пару дней после произошедшего сменились истошными криками. И нет, вины правящего рода в том нет. Горное королевство напало без объявления войны, преследуя одну цель — отомстить за свои земли и тысячи погибших: захлебнувшихся, не сумевших сбежать от воды, уродливо разбухших и раскиданных по деревьям, унесённых водами далеко-далеко от своих домов, объявленных мёртвыми с так и не найденными телами. Там, в Клезаке, возглавляемом человеком, народ верил, что все землетрясения — проделки Аогари, заскучавших на своём троне. Там же, по ту сторону, от подножия чёртовых гор, как их кляли, сразу же начинается низменность, на которой веками ютились каменные плотно стоящие друг к другу дома — они и ушли под воду первыми. Осыпавшаяся черно-зелёная порода преградила водам великой реки путь, заставила её, не сумевшую преодолеть камень, поточить его или сдвинуть с места, повернуться вспять, выйти из берегов, затопить все окрестности Горного королевства, унося дома, сотни жизней, смывая «города-королевства», что ещё несколько столетий назад образовались подле гор. Чудовищная трагедия. Она же — прихоть Аогари. В Горном королевстве знали, как и куда ударить побольнее — стоило только перебраться по осевшим Ао, образовавшим в одном месте какой-никакой, но перевал, и клезаковцы наткнулись на защитную Крепость, едва ли оказавшую сопротивление; стоило избавиться от её воинов, и чужеземцам открылся бы путь к королевской Академии, а до неё... В той трагедии Клерасс захлебнулся в детской крови и задохнулся от запаха жженых перьев — едкого, разъедающего глаза до кровавых слез по зверски убитым феерам. Один из них — комендант Крепости. Остальные... остальные — в списках погибших, бесследно пропавших в языках пламени детей. Распределительного центра, столь беспечно выстроенного почти у самого подножия великих Ао, более не существовало — сожжен. Четыре этажа типового строения, ничем не отличавшегося от других таких же центров, разбросанных по всему Клерассу, превращены в почерневшие, обугленные и закоптившиеся руины из уродливо развалившейся кладки. От него только и осталось, что пятнадцать выщербленных каменных ступенек, ведущих в никуда. Пожары случались и ранее, да и не один десяток землетрясений выстояло это здание с заложенными в его фундамент перьями, но перед клезаковцами, заполонившими территорию центра своими угольно-черными тенями, здесь и там мелькающими в предрассветном тумане, не устояло. Натиск чужаков клерассцы едва ли сдержали — кровопролитные бои за руины продлятся до заката четвёртого от нападения дня, многие падут их жертвами — не успевшие разбежаться дети, их воспитатели, верноподданные Клерасса и те, кто пошёл на них войной. Ни один клезаковец не вернётся на ту сторону — всех перебьют. До единого. Им не простят того, что выведали, вынюхали, прознали, как и куда ударить побольнее — туда, куда со всего Клерасса свозят самых талантливых детей или тех, кого заставят обрести способность в интересах королевства. Столько их, сгинувших в этих руинах? В списках тридцать-сорок имён. И никто никогда не узнает, что случилось с ними в ту ночь.

⚔️⚔️⚔️

Им некуда идти. Некуда бежать. У них никогда не было дома. Полыхающее четырехэтажное здание, окруженное мелькающими тут и там врагами в одеждах чернее самой ночи — их единственное пристанище. И того теперь нет. Этот чёртов выжигающий глаза запах... Крылья горят. Грязно-серое, белое, чёрное — перед глазами мельтешит, едкий дым закручивает в свои вихри белоснежный туман, поднявшийся ветер разносит по округе искры и пепел. Позади — отсветы пламени, дышащие нестерпимым жаром в спины, подгоняющие бежать, бежать, бежать. Добраться бы до озёр, о которых им как-то рассказывали!.. Полагаться приходится лишь на свои ноги — среди них пятерых нет ни-ко-го, чья способность могла бы пригодиться в бегстве от клезаковцев. Один из старших чуть лучше остальных видел в темноте, разглядывал тени, как с гордостью утверждал, но от этого только все больше становилось не по себе. Заплутали. К рассвету, едва-едва пробившемуся сквозь могучие кроны лиственных деревьев, они заплутали окончательно. Ни источника, ни ручейка, ни звука струящейся воды — ничего, что указывало бы на близость озера. — Мне больно, больно, пожалуйста, хватит, — один из старших уперто тянет младшую сестру за руку, не обращая внимания на то, что она совсем-совсем не успевает за широкими шагами. Позади них — только дым, стелющийся по земле и размывающий очертания стволов, значит ли это, что за всю ночь долгих перебежек с места на место они ни капельки не отдалились от пожара? Сбились? Бежали по кругу? В темноте ведь не разобрать. — Молчи, просто молчи, — с силой встряхивает ручку, которую за запястье мёртвой хваткой держит уже... нет, нет у них временных ориентиров — может, с середины ночи, может, раньше, не знает. Сестра, что головы на полторы-две его пониже, дрожит вся, хнычет... и рука ледяная. Надо же, быстрый бег до горящих огнём лёгких не разгорячил. — Отдай её мне, — второй из братьев характером всегда был помягче, сердобольности в нем больше, что ли, вот и сейчас он берётся вести девочку дальше. — Мы с ней далеко не убежим, — разжимает пальцы и встряхивает рукой, недобро косясь на ещё двоих ровесников хиленькой сестры, привязавшихся к троим родственникам. Не смоги они бежать за старшими — никто не окликнул бы их, никто не дожидался. Так, лишняя обуза, лишние мелькающие меж деревьев головы, которые только и ищут клезаковцы. До добра это не доведёт, но и прогнать... Нет, рука не поднимется — совсем малышня, оторвется от них троих — точно сгинет в этом лесу. Черт, да когда же он кончится... Он же не может, не может быть бесконечным... Небольшое озерцо, к кромке воды которого падают чуть ли не замертво, силясь отдышаться, все же находится. Напиться бы, смыть запекшуюся кровь с голых пяток, охладить в прохладной воде горящее лицо!.. Когда падают так, как они — изможденно, объятыми страхом, до смерти напуганными, нередко теряют сознание, невольно вверяя свою дальнейшую судьбу случаю и ничему более, но сейчас, сейчас не время и не место для долгих привалов. Сейчас, когда вдали — огонь, то ползущий по стелющимся по земле травам, уже высохшим к середине лета, то вспыхивающий до самых верхушек вековых деревьев, от которых с криками разлетаются птицы. Им бы тоже — с криками да бежать подальше отсюда, но сил в изнуренных телах едва ли хватает на то, чтобы подняться и быстрым шагом направиться вслед за птицами — все дальше вглубь непроглядного леса, прячущего в своей чаще пятерых убежавших от страшной участи детей. Вековые деревья сдаются огню, трещат, падают перед ним ниц, валя своим весом соседние, приносят в жертву свои полуиссохшие стволы да пожухлые листья, пока от них все удаляются те, кто снова бежит, спотыкается, раздирает о сучья колени, не обращая внимания на то липкое и тёплое, запекающееся корочкой на изодранных конечностях, что тут же трескается от каждого движения. Они бегут и переходят на шаг, не оборачиваясь, теряют друг друга и вновь находятся, и снова спешат, спешат, спешат, слыша хруст веток уже только под ногами — оторвались от огня. А потом, ближе к вечеру, не способные найти безопасное место для ночлега, падают рядом друг с другом вокруг дохленького куста, обобрав его бледно-розовые ягоды и запихав их в рот вместе с листьями. — Мы не умрём здесь? — хрипит один из младших, обращаясь то ли к верхушкам деревьев, то ли к разношерстной компании — уставился на темнеющее над лесом небо своими желтоватыми глазами, и не поймёшь, с кем ведёт беседу. — Нет, — так же хрипит кто-то из них на грани слышимости, прежде чем наконец-то то ли уснуть, то ли потерять сознание. «Нет» — уверенность в этом пропадает к полудню, когда их находят.

⚔️⚔️⚔️

Война закончилась десять месяцев назад. Чуть позднее в воздухе перестал витать запах жженых перьев. На ту сторону не вернулся никто — горные народы Клерасса, обнажившие на подходах к своим поселениям мечи, что и до этого все были сплошь в зазубринах от яростных битв, не пропустили ни единого клезаковца, орошив худородную землю вражеской кровью. Тысячами стрел с оторванными железными и костяными наконечниками, заржавевшими от крови топорами, сотнями клинков, что ломались от яростных столкновений с вражескими, десятками погибших и проклявших ту сторону измеряется цена, уплаченная горными народами за право существовать. Некогда отдавшие свои земли Клерассу, но так и не принятые им, отчудившиеся от его городов и деревень, оставшиеся в своих поселениях у то и дело подрагивающего подножия великих Ао, брошенные в момент опасности всеми — солдатами, феерами, самим королём, они отстояли исконно свои земли, как и десятилетия назад. С тех пор их... приняли, что ли. По крайней мере, никому более не доставало смелости обзывать их скверным народом, недостойным проживания у самого подножия. Непринятыми Клерассом остались только одни. Единственные, кто всё ещё не отвоевал, не выгрыз свое право на существование — Кей-Леи. Они не ломали зазубренные клинки о врагов, доказывая, что достойны жизни, не затачивали концы палок для простеньких самодельных стрел, не вставали грудью на защиту верноподданных Клерасса — нет, нет, они не способны. Они могут лишь вдавливать в грязь лицом где-то по краям дорог честных торговцев, обворовывать обозы, им бы вечно скитаться в поисках места, где позволят остаться на подольше, им бы воды, хлеба и совсем немного — на существование, и этот презренный мизер они едва ли способны добыть честным путем. Им бы, никем не сосчитанным, выжить бы, просто выжить. А для чего живут? Для кого? От них, не способных приносить пользу и сеющих хаос, столетия назад отрешился весь Клерасс, но отчего-то правящий род издал приказ, запрещающий убивать их просто так. Презренные и презираемые... Их нельзя назвать народом; между собой они не дружны — избегают подобных себе как могут, никогда ведь не знаешь, что вытворят, на что способны. Скитаются по окраинам, редко осмеливаясь выходить в города покрупнее, в последние десятилетия их больше всего на северо-западе — в тех же местах, что облюбованы горными народами. Оттуда же многие из них родом. Говорят, что на них, Кей-Леев этих, и смотреть тошно. Тошнит, видимо, от одной мысли о том, что мог стать им, но милостью Ао не стал. Кей-Леями и рождаются, и становятся. Виной тому не только наистраннейшие и неудачнейшие комбинации родительских способностей — поистине страшное наследство, но и собственный выбор, больше похожий на насмешку судьбы или проклятье самих Ао — этакая нелепая случайность, разрушающая жизнь. Кей-Леи вечно облачены в чёрное — тот же наряд, что и у клезаковских воинов, они же — вечный источник опасности для королевства и его подданных, и, как поговаривают, именно те, кто вместо «да здравствует король» желает ему смерти. За что?

⚔️⚔️⚔️

— А-а-а, ещё одну шавку с собой приволок, — усмехается и почти что смеётся один из академцев, стремительно вымокая под дождём и в подтверждение своих слов указывая куда-то вбок. Дождь — не лучшая погода для драки, но именно он вместе со спускающимся с горных вершин туманом скрывает в отдалении от школы тех, кто посмел ослушаться запретов. Холодно, в начале апреля вечерами чертовски холодно, прилипающая к телу одежда вызывает сотни мурашек. Здесь, посреди холмов, будто укрытых мягким изумрудным покрывалом, в сумерках отчётливо видны облачка пара, вырывающихся из распахнутых ртов. У обоих вздымается грудь — до укромного местечка бежали сломя головы, и черт его знает, кто за кем. Им незачем нарываться на драку раньше времени, успеется ещё выместить злобу и ненависть — завтра, все завтра, с появлением на небе первых звёзд... но одним Ао известно, что успели не поделить эти двое за сутки до битв на озёрах. Но это... нет, далеко не первый подобный случай, это случается, случается часто. Или, как поведали бы местные, случается всегда, когда встречается тот, кто короля ненавидит, и тот, кто готов отдать за него свою жизнь. — Не знаю, что она там делает, — Кей-Лей не оборачивается — к академцам не стоит поворачиваться спиной, да и заприметить маленькую черную фигурку неподалёку он уже успел по дороге сюда — мелкая девчонка, недавно здесь появилась, он уже и не вспомнит, за что её посчитали Кей-Леем. Ей бы убраться отсюда, запереться в своей комнате и не высовываться из неё, а не застывать на вершине холма каменным изваянием. Поднявшийся ветер кружит крупные капли, неприятно бьющие по лицу и застилающие глаза; вымокшие волосы тоже мешаются, приходится сосредоточить все усилия на размытом темно-сливовом силуэте перед собой. А эта девчонка... Не важно, что ей нужно — её сюда точно никто не звал, бежать и стучать на нарушителей правил она вроде бы не собирается, да даже если и собирается — что с того... Ни учителя, ни направляющие не успеют сюда добежать, все случится раньше. — На меня смотри. Бой честный, один на один. Честный, конечно же. Академцам запрещают привозить с собой оружие, но горным народам правила не писаны — от них давным-давно отвернулись солдаты, фееры и короли, так отчего им не иметь всегда при себе пару клинков? Нападение на беззащитного? Нет, нет-нет — они бесчестны, подобные слова им не знакомы, да и академцев беззащитными язык не повернётся назвать. Кровь брызгает крохотным веером, опадая на землю вместе с дождём и исчезая где-то под грубо выделанными ботинками. Клинок рассекает кожу и задевает волосы — не отшатнись академец, он бы не промахнулся, целясь в лицо, а так... Только щека окрашивается ало-красным. Девочка слышит лишь сдавленный крик, спустя мгновения перерастающий в дрожащий, отчаянный — после сильного рывка в сторону, вызванного то ли чудовищным порывом усилившегося ветра, то ли ещё чем, рука с искривленными пальцами, выронившими клинок, безвольно повисает. Клинок подхватывается второй. Кей-Леям запрещено использовать свои способности, а потому большинство из них мастерски выучиваются использовать в драках что угодно, что уж говорить об оружии. Правда, и его запрещается направлять на верноподданных Клерасса, но как не направить клинок на того, чья единственная задача на этих озёрах — истреблять их?.. Другой Кей-Лей так и не сдвинется с места, продолжая наблюдать за дерущимися и порой не понимая из-за проливного дождя, заливающего её и без того плохо видящие глаза, кто бьёт, кто защищается, кто из двоих, успевших сцепиться врукопашную и вываляться в жидкой грязи, ранен сильнее. Кажется, все же не академец, и, казалось бы, проклятая способность позволяет девчонке вмешаться в драку и с такого расстояния, но. Отщепенцы не стоят друг за друга горой, пусть лучше объединяются те, кто пытается себя от них защитить. Дело не в возрасте — она и сейчас знает, как распоряжаться подаренной Ао способностью, просто... Кей-Лей никогда не заступится за такого же, как он. Исход этой схватки предопределен самими Ао и, вероятно, судьбой — парень в чёрных одеждах сваливается под ноги победителю то ли мёртвым, то ли без сознания, и так и остаётся на залитой водой траве, не предпринимая попыток хотя бы пошевелиться. Академец же, слегка пошатываясь, цепляется за свежую рану на локте и тут же разжимает пальцы. Ему больно, она чувствует, и боль эту легко унять, но маленький Кей-Лей и не подумает хоть что-либо предпринять — она сама за себя, как и все они. — Не стоит вступать в драку с нами, слышишь, Кей-Лей? — посмеивается, как и в самом начале, и бесстрашно подходит ближе, склоняясь и заглядывая в блеклые глаза, кажущиеся безжизненными. Они мутные, будто лишенные возможности видеть, может, когда-то были голубыми или зелёными, а теперь уж не разобрать. Светлые-светлые, и ничего в них нет, не на что засматриваться — одна пустота. — Беги отсюда. Порыв ветра, подчиняясь воле своего хозяина, несильно толкает Кей-Лея в грудь, чтобы убегала уже, а не стояла тут вечность. Странная она, эта девчонка. Да что там — все они, все они странные. Не стоит тратить на них время — как бы в лагере его не хватились, и тогда... Нет, академец подумает об этом позже, а пока что, не оборачиваясь на поверженного наглеца и посильнее сжимая пострадавшую руку, будто это поможет ослабить боль, устремляется подальше отсюда. — Я просто хотел набить ему морду, — тихо-тихо сипит парень со странно счастливым выражением лица, приходя в себя и замечая подле себя молчаливого зрителя. Девчонке на вид лет шесть, ему самому — пятнадцать, между ними пропасть длиной в девять-десять лет, помочь распластавшемуся по земле ребёнок ничем не может, да и собеседник из неё никакущий, а потому Кей-Лей разговаривает больше сам с собой, чем с ней. Тот академец перебил ему руку своим ветром — так, по ощущениям, ещё и в грудь ударил им так, что отходить придётся долго, а пока что все, что поверженный может — это закашливаться и скрести ногтями по мокрой траве, а ещё морщиться от боли и сгибаться при малейшей попытке подняться. Нет нужды показывать себя сильным ребёнку, вот и насильно выдавленная из себя улыбка пропадает, парень морщится, тихо постанывая — больно. — Ненавижу... ненавижу. Всех их. Всех. И Клерасс, и ту сторону, и весь правящий род. Не зря перешептываются, что такие, как он, вместо «да здравствует король» желают ему смерти. За что? Спустя два часа будет вынесено решение — Кей-Лея приговорят к повешению перед озёрами за причинение умышленного вреда академцу. Черт его знает, чем был вымазан тот клинок, но парень слег из-за онемения травмированной руки и нестерпимого жара, пока что ничем не сбиваемого. Правда, приговор так и не будет приведен в исполнение — Кей-Лей, «которым бы в детстве шею сворачивать, чтобы не вырастала такая падаль», скончается раньше, разъеденный изнутри своей проклятой способностью. Или, быть может, ядом — и черт его знает, знал ли погибший о том, что ему осталось недолго, и академцу решил насолить... напоследок, что ли, или же испугался последствий содеянного и лишил себя жизни сам. Тело не вскрывали — не так уж и интересна причина, по которой этого отродья стало ещё на одного меньше. ...а за то, что его тело по законам сожгут, не предавая земле — никто не возьмется копать могилу. ...а за то, что Аогари издревле приказывают не пересчитывать Кей-Леев по головам, не упоминать их в переписях, будто и не люди вовсе. ...а за то, что битвы на озёрах ежегодно проходят не для того, чтобы лучшим был дан шанс оказаться в королевской Академии... Бойня. Здесь устраивают бойню. Ненавидят. Их таких — Кей-Леев — в округе Горной школы несколько сотен. Тех, кто вместо «да здравствует король»: — Да здравствует король, — и все, как один, готовы на главных площадях городов на колени становиться, как на массовой казни опуская головы, представляя под ними плахи; там же — прикрывают глаза, унимая порывистое дыхание и сердца, рвущиеся бороться за самих себя, горбятся, чтобы слиться с другими подданными, становящимися на одно колено и приветствующими Его Величество, а в душе: Желают ему смерти.