Боль не безлика

Война закончилась восемь лет назад. The Tech Thieves – Fake

— Какой? — Тридцать седьмой западный. — Да будь он проклят. Джеймс ругается себе под нос почти на бегу — нужный кабинет в западном крыле, до него бежать и бежать, минуя длинные коридоры, лестницы и несколько поворотов, где всегда толпится столько людей, что и не протолкнешься, даже если распихивать всех локтями. Не будь здесь никого, он пробежал бы этот путь и с закрытыми глазами, миновал лестницу и прямо, прямо, прямо, до... Тридцать седьмой западный? Да будь он проклят. Почему «западный»? Просто тридцать седьмых два — один в восточном крыле, отдан под комнату совещаний учителей, второй же просто учебный, в западном — класс картографии. Его кличут проклятым, и есть за что — в нем никто надолго не задерживается. Класс расположен в самом конце коридора, и, да будь он проклят — Джеймс не успеет прибежать к началу урока из северного крыла, где располагаются спальные комнаты. Правда, отнюдь не большинство — мало кому повезло проживать в главном здании, помещения которого никто не рискнул переделывать под учебные — слишком много возникло бы возни с маленькими комнатушками и разделяющими их толстыми стенами. В ширину они не достигали и трех метров, селили в них по двое, но таких комнат — всего несколько десятков, а учеников, стекающихся в Горную школу со всех близлежащих поселений, намного, намного больше. Расселяют их по спальным корпусам, выросшим вокруг главного здания. Камня хватило лишь на первые этажи, остальные — деревянные, с хлипенькими полами, по которым и ходить порой страшно — ещё пара лет и кое-где прогниют насквозь. Комнаты в них побольше — на шесть-восемь человек для взрослых и до десяти — на детей. Может, и тесновато, зато зимой не холодно — надышат, и не нужно никаких печей и каминов. Джеймсу с Айларом повезло — их привели в школу сразу же после того, как одного из Кей-Леев, отселенного ото всех в главном здании, прибили — освободилась комнатка, куда тут же принесли вторую узкую кровать. Повезло ещё, что эти двое — братья, а родственников все же старались по возможности селить вместе — так меньше вероятность, что не поладят с соседями и разнесут все своими способностями. В последнее время Айлару нездоровится, ночами его лихорадит; сегодня — не первый день, как он решает пропустить уроки. И черт с ними — конец года уже, ничего нового и важного им не расскажут. А вот Джеймс... тоже с радостью пропустил бы, но он не на хорошем счету и не болен — значит, получит выговор и останется драить парты, если его сегодня не хватится парочка учителей. Кто сказал, что жить при школе — удобно, потому что можно приходить на занятия всегда вовремя?.. Он бы опаздывал, даже если бы уроки начинались прямо в их с братом в комнате. Как — не знает, но точно умудрялся бы каждое утро. Вот такой вот он — разгильдяй и немножко невежа. Джеймс Стиллорд. Первый из пяти. Недавно ему исполнилось пятнадцать, столько же — Айлару, его двойняшке. Ао распорядились так, что они мало похожи, пусть какие-то общие черты и прослеживаются, если присматриваться. Заостренные скулы, подростковая неказистая худоба (присущая большинству местных), тёмные волосы, только у Джеймса прямые, с выбивающимися в разные стороны неровными прядями, а у Айлара — слегка волнистые; примерно одинаковый рост, не выделяющий их из толпы. Не похожими на братьев их делает разный цвет радужки, что может показаться весьма странным, если не знать их способности. У Джеймса глаза карие — потемнели. У Айлара, второго из пяти и тоже Стиллорда, радужка синяя-синяя, под стать феерам из правящего рода — Аогари. Но это лишь... издержки способности, как приходится объяснять всем и каждому — вон, у младшей сестры глаза светлые-светлые, и у них с Джеймсом, вероятно, когда-то, до приобретения отразившихся на внешности способностей, были такие же. Это у них... этакая семейная особенность. Айлар — человек, а не феер, иначе кто бы принял его в Горную школу?.. Отправили бы в Академию. Старший Стиллорд (а старше Джеймс всего на четверть часа, не более) прекрасно ориентируется в темноте — откровенно скучная способность, а вот Айлара Ао одарили водной — уже поинтереснее, но тоже не редкость. Он, знаете, не из тех великих, кто способен менять русла рекам, перегонять с одной вершины гор на другую грозовые тучи, проливать дождь по своему желанию и создавать воду по одному взмаху руки, нет. Тогда бы, опять же, он учился в королевской Академии, а не здесь. Верх его многолетних тренировок — может обернуться водой, больше напоминающей прозрачный сгусток или желе, не распадающееся на капли. Иногда Айлар так и делает, укладываясь спать в... наполовину полный стакан, да, почему бы и нет — единение с водой успокаивает. По большей части между братьями царит взаимопонимание, перебраниваются редко, а в последнее время — и вовсе нет, не до этого. Младший сгорает от лихорадки, той самой, что относится к болезням от магии — не заразна и трудноизлечима. По крайней мере, так говорят местные лекари, обещая, что следующая повозка из ближайшего города привезёт необходимые снадобья. Мол, были, но «закончились как раз не вовремя». Дождаться бы её, этой повозки, но под конец учебного года всем не до неё. Айлар постоянно чувствует слабость, иногда его тошнит и сворачивает пополам от боли в груди и меж лопаток. Лекари пытались было списать это на обыкновенный страх перед приближающимися битвами на озёрах, до участия в которых многие ежегодно стараются «не допуститься», притворяясь больными; им со смехом советуют успокаивающие травы, и Айлару было советовали, вот только все это слишком затянулось, и парню на глазах становится хуже. Он смиренно ждёт лекарство, говорит, потерпит, и обещание держит. Держится. Остаётся в комнате с мокрой тряпкой на лбу и даже из-за захлопнутой двери слышит топот брата — и правда, торопится. Картография — предмет интересный (мог бы им быть), если изучать на нем местность двух соседствующих королевств, разделенных великими Ао, а не заниматься какими-то цифрами... Подсчётом месторождений, населения, посевных площадей под различные культуры, мостов и торговых путей, пролегающих через юго-восточные земли к центральным. Ску-ко-ти-ща. Изучать бы, что творится на той стороне, а не подсчитывать ради оценки указкой на картах все крупные тракты, пронизывающие Клерасс. К чему это?.. Чтобы не забывали счёт? Стиллорд и без того неплохо научен считать. Один — беглый взгляд на ряд закрытых дверей, ведущих в различные классы. Два — лестничных пролёта до нужного этажа, и черт, как же не вовремя временно перекрыли нужную лестницу, из-за чего приходится бежать в обход. Три — три, уже три минуты, как идёт урок. В прошлый раз за подобное опоздание учитель его чуть ли не проклял, вытянув старческую костлявую руку в сторону Джеймса и проклиная и его, и других любителей опоздать, и школу в самой глуши Клерасса, и обстоятельства, из-за которых он здесь... В общем, выживает из ума старикашка. Можно подумать, будто бы его цепями к этой школе приковали, а не сам он однажды решил здесь осесть! А теперь проклинает все так самозабвенно, что вокруг ничего не видит и не слышит никого, кроме себя самого — можно спокойно дойти до своего места за последней партой у самого окна и затихнуть там, дожидаясь окончания гневной тирады и продолжения урока. Четыре — вдоха, оперевшись ладонями о коленки перед тем самым тридцать седьмым западным, чтобы хоть немного отдышаться и не съесть половину слов в коротком, но, несомненно, полном притворного раскаяния: «извините за опоздание». До просьбы пройти на свое место Джеймс обычно не доходил — картограф начинал ругаться раньше. Пять — слов в этом «извините за опоздание, можно войти?», и все они остаются непроизнесенными, потому что, распахнув после короткого стука дверь, Стиллорд цепляется взглядом за пустующее кресло, наполовину задвинутое за массивный стол... Никого?.. Около тридцати одноклассников не считаются — за учительским столом никого, среди учеников тоже нигде не виднеется седая макушка. На столе вместо табеля посещаемости валяется скомканная сухая тряпка, которой никто не удосужился попытаться стереть какие-то крестики и рисунки с доски. Явился раньше учителя — значит, не опоздал. Можно облегченно выдохнуть. Шесть. Шесть раз, пока дыхание окончательно не восстанавливается. На Стиллорда никто не обращает внимания — в классе как стоял, так и стоит галдеж. Джеймс кривится, бегло оглядывая эти надоевшие за столько лет лица, и проходит к пустующей парте у окна. Учебник приземляется на стол, карандаш — на пол, и укатывается куда-то вперёд. Шесть. Дальше шести счёт не пошёл. Джеймс облокачивается на протяжно скрипнувшую парту с редкими кусочками ещё не облепившегося лака и выглядывает в приоткрытое окно, подставляя разгоряченное лицо прохладному весеннему ветерку. Погода выдалась прекрасная — вершины гор не затеряны среди туч, вся горная гряда видна как на ладони. — Старикашка уволился, — сосед спереди зевает, лениво оборачиваясь. — Да ладно... Мог бы ради приличия довести последнюю неделю, — фыркает Стиллорд, подкладывая учебник под подбородок и почти что растекаясь по парте. — Надеюсь, они снова будут искать замену полгода, — парень зевает и отворачивается, чтобы уткнуться лбом в руки. Хочет доспать свое, и никакой шум ему не мешает. Замечательно. Жаль, что по комнатам не разойтись — поймают раньше, чем дойдёшь, развернут и отправят в кабинет. Даже в пустой. Даже если картограф покинул школу, а на замену ему вновь никого нет и не предвидится. У них так половина предметов частенько не преподаётся — некому. Глава Горной школы только и делает, что бесконечно ищет замены. Кто-то находится быстро, а кто-то... вон, этого старикашку полгода ждали, а как появился — повесили на него все классы. Не удивительно, что сбежал. Рады ли такому раскладу ученики? За всех сказать невозможно, но вот класс Стиллорда уж точно не переживал ни секунды. У них наконец-то подходил к концу второй год предпрофильных классов — тех самых, где ученикам не давали времени лишний раз вздохнуть, а когда это удавалось сделать, то, знаете, выходило тяжело так, с нарастающим ощущением безысходности. В предпрофильных классах обучают «всему и сразу», из-за чего учебный день растянут до бесконечности — в зимнее время, вон, начинался задолго до рассвета и заканчивался затемно. От такого ежедневного вливания в них всего и сразу голова пухнет. Все держались только на одной мысли — в следующем году, как и в трех последующих за ним, останется всего лишь несколько обязательных предметов, а большинство можно будет выбрать самим. Профильных. Для кого-то этот одиннадцатый учебный год, проведённый в Горной школе, и вовсе последний — не всякому мастерству можно обучиться в этом захолустье на краю Клерасса, кто посостоятельнее, переберется в центральные земли или на юго-восток, где и работы больше, и людей... Если кто-то сумеет отличиться, отучится последние несколько лет в Академии. Подавляющее большинство ни на что не претендует — им всем здесь, будь то выходцы из горных народов или Кей-Леи, прекрасно известно, что двери в Академию открываются единицам, в их число не попасть, и даже пытаться не стоит. Многие здесь же и закончат последние четыре года, обучаясь мастерству, которому отдадут в дальнейшем всю свою жизнь. Джеймс — из тех, кому больше некуда подальше, да и не отпустят его вглубь королевства, вот и придётся провести здесь ещё четыре года. Кем?.. Да кем придётся — решит в самый последний момент, ближе к осени... или когда там от него требуется ответ. Каждый раз, когда здесь сменяются учителя, кружась перед глазами бесконечной вереницей, ожидаешь чего-то... чего-то... Нового и необычного, что ли, и бывает — везёт, бывает — нет. Здесь все картографы проездом — и каждый стремится изучить что-то свое, разведать, расширить границы Клерасса, в конце концов, затерявшиеся где-то в непроходимых лесах, начинающихся в сотне миль на северо-запад от Горной школы. Приезжие картографы, натуралисты, естествоиспытатели, да и много кто ещё — всех не перечислить, останавливаются здесь — нашли себе этакую перевалочную базу, где, переводя дух, попутно преподают, и иногда это как глоток свежего воздуха — слушать о новых открытых растениях, рассматривать их, медленно покачивающихся в банках, изучать зарисовки сливающихся с непроходимой местностью птиц, но когда вам новый учитель без всякой связи с уроками прошлого картографа начинает рассказывать о древнейших торговых связях между городами... Какие города, какие названия на древних языках, которыми они малоуспешно давятся день за днем на обязательных уроках? Им даже имя учителя не запомнилось. Он — этакая трясина, полная беспросветно скучных знаний, учеников засосало в неё месяцев на пять. Старикашка за все это время не удосужился рассказать ничего интересного — только и делал, что мучал всех никому не нужными (по скромному мнению Стиллорда) древними языками и названиями на них. Он всю жизнь занимался составлением и изучением карт торговых миссий, и его уроки... это было скучно, чертовски скучно. Голова удобно устраивается на скрещенных руках, а чтобы не провалиться в сон от безделья, Джеймс вслушивается в разговоры, заведенные разбившимися на небольшие группки одноклассниками. Бессмыслица, да и только — со всех сторон шушукаются, кто-то делает ставки, из какого уголка Клерасса прибудет следующий картограф и сколько здесь продержится — месяца три-четыре или же побьёт рекорд в одиннадцать дней, принадлежащий... кажется, четвёртому на их памяти учителю, и сбежит раньше? Хорошо бы, чтобы его просто не было — вот, на чем все дружно сходятся. Здесь, как говорили многие, любопытно остановиться на день-два, не больше — этого хватит, чтобы обойти единственное на всю округу каменное здание вдоль и поперёк, передохнуть и пополнить запасы воды перед продолжением пути. Перевалочная база, да. Жаль только, в последние два года эти каменные стены почти не принимали путешественников, да и парадный вход, расположенный с южной стороны здания, использовался по назначению все реже. Горная школа напоминала продолговатый крест, раскинувшийся своими концами строго на все четыре стороны света. Северная часть здания, отданная под комнаты, чудовищно длинная, такая же, как восточное и западное крыло вместе взятые, тогда как южная — всего лишь сравнительно небольшой вестибюль, которым мало кто пользовался — ученики предпочитали выбегать на улицу из остальных шести выходов. Здание — старое, но добротное, четырехэтажное, с вальмовой крышей, выложенной темно-зелёной черепицей. Спальное крыло отделено от учебных широким переходом, на первом этаже из него трижды в день шныряют в огромную столовую ученики. Учителя проживают здесь же, скромно занимая три этажа над вестибюлем — в южной части здания, что всем на руку — до их слуха из северного крыла ничего не долетит. Повара, лекари и остальные, кому не досталось места над вестибюлем, обосновались либо в выстроенных вокруг школы спальных корпусах, либо ютились в крохечных комнатках, которые нет-нет да попадались в планировке школы. Только конюхи и пастухи проживают отдельно ото всех — лошадей крайне мало, и держат их вместе со скотом подальше от главного здания, за чередой невысоких холмов — с их подветренной стороны. Сама Горная школа располагается у подножия великих Ао, до них всего каких-то две или две с половиной мили пешком пройтись по полю, на котором почти ничего не растёт кроме вереска да густой травы, кажущейся изумрудной. Горы — опасность, горы — неизвестность, горы — источник тревоги и вечного страха. Страшны не сами Ао, нет-нет — страшны те, кто по ту сторону. Те, кто никогда не переставал враждовать с Аогари. Перевал, на котором все так боятся увидеть однажды человеческие фигуры, единственный перевал, по которому могут с той стороны перебраться люди, но по которому не пройдёт ни одна лошадь — переломает ноги, располагается достаточно далеко от Горной школы; территория вокруг неё считается относительно безопасной. Здесь просто нет ни-че-го, что могло бы заинтересовать клезаковцев — куда ни глянь, одни холмы, кое-где покрытые редким лесом, меж которых извивается проселочная дорога. В окрестностях нет ничего ценнее старой мельницы да загонов для скота — лет сорок назад перебежчики подожгли и то, и другое, воспользовавшись перевалом, ненадолго появившимся из-за изменений горного рельефа. Он и сейчас, перевал этот, или что от него с годами осталось, заметен — глубокая здесь и там обрывающаяся полоса, этакий медленно затягивающийся шрам, будто бы выдолбленный горными ручьями в черно-зелёной породе. В последнее время горы молчат, но молчание это — признак нехорошего затишья. Время ползёт убийственно медленно — от урока не прошло и половины, а ведь впереди ещё — основы военного дела, после которых ещё часа три корпеть в библиотеке — в комнаты их выдают крайне редко, под конец учебного года на это не стоит и надеяться — библиотекари опасаются, как бы кто не растащил их сокровища по домам. Джеймс хмыкает, представляя, как спустя пару часов они будут то и дело шикать на всех, кто своими разговорами гоняет пыль из угла в угол — у всех мысли забиты не ненавистной учёбой, а предстоящими ежегодными битвами на озёрах. Хочется спать, мешают галдящие за окном птицы и одноклассники, воспользовавшиеся тем, что никого из учителей так и не появилось, и сдвинувшие стулья и скамейки вместе — они постоянно кочуют из кабинета в кабинет, ломаются и чинятся здесь же; младшим классам их не хватает — то и дело стоят во время уроков, если не успевают стащить откуда-нибудь хлипенький стул или целую скамью. Кто-то раскачивается, выжимая из древесины жалобные скрипящие звуки — кажется, она не переживёт этот урок, превратившийся в бурные обсуждения недалекого будущего. В этом году им предстоят их первые битвы на озёрах — всем наконец-то исполнилось пятнадцать, или вскоре исполнится, неважно — так или иначе, до них допускались все под конец одиннадцатого класса. Учились, к слову, в Клерассе с пяти до девятнадцати лет, посвящая целых пятнадцать лет жизни тому, чтобы привить себе любовь к королевству и к правящим им феерам, позже — научиться читать и писать, пройти болезненный процесс поглощения бесполезных знаний и в конце концов овладеть каким-либо мастерством. — Кей-Леям опять несладко придётся, — при их упоминании Стиллорд невольно начинает прислушиваться и тут же чертыхается себе под нос — в мысли просачивается сестра, над которой Айлар трясётся больше положенного. Да, Кей-Лей, да, им приходится несладко, но ей только тринадцать — не доросла ещё до озёр; затаится на их время в комнате, никуда не высовывая нос, и все обойдётся. Обходилось же как-то все эти годы. Правда, не всем удаётся спрятаться. Их здесь... Человек тридцать-сорок на пару тысяч обычных учеников. В прошлом году выпустилось трое, восемь погибло на озёрах, один из них — пятилетний. Как, спрашивается, это произошло, если его и близко у озёр не было?.. Год назад никто не ответил, убийцу не нашли — ясно же, что среди своих искать не будут, а как добраться до академцев? Да никак. Но в их причастности не сомневаются. Одно словосочетание «королевская Академия», где-то случайно оброненное, сразу же привлекает внимание; оторопь, любопытство, страх, воодушевление, неприязнь, азарт — внутри, казалось, при её упоминании все вспыхивало одновременно, тягуче растекаясь по всему телу. Об Академии ходили самые разнообразные слухи, и никогда не угадаешь — быль или небыль. И то, и другое находилось своих слушателей, восторгавшихся и ненавидящих, самонадеянных и запуганных, сплевывающих от неприязни и шикающих на других, чтобы не мешали внимать. Академцы будто из иного мира; в большинстве своём их отбирают на службу Аогари совсем детьми — всех, кому повезло появиться на свет таким или приобрести в первый месяц жизни редкостную способность из разряда таких, что способны заинтересовать самого короля. Разве рассказы о них могут быть скучны?.. Им дано поворачивать реки вспять, облегчать даже самые невыносимые страдания, вытягивать из древних реликвий частицы самих Ао, им подвластны ветра и сама природа, да все, черт возьми, им, чьи способности даже самое богатое воображение не выдумает, подвластно — всех и вся перед собой склонить готовы по малейшему приказанию Аогари. Говорят, нет... скорее шепчутся, что даже фееры среди академцев имеются. Правда, не раскрывают своих личностей. Может, все, что просачивается сквозь толстые стены, окружающие Академию, и не более чем слухи, но... интересно же. Интересно и любую небылицу послушать о тех, кто лично знаком с Аогари. Это вам не ученики Горной школы, среди которых часть — Кей-Леи, часть — огневики, которых среди горных народов больше, чем среди кого-либо еще, травники и обладатели самых примитивных способностей, часть... вот, как Джеймс — его способность из разряда таких, что они и особой пользы не приносят, и не вредят — нейтральные, ничем не примечательные. Если честно, Стиллорд и сам бы не смог чётко описать, что именно у него за способность — кажется, в темноте видит чуть больше остальных, но вместе с этим в ней на глаза постоянно попадаются тёмные сгустки чего-то странного, к чему не возникает желания подойти ближе. Они пропадают при свете дня, но редко-редко Джеймс находит их забившихся по углам, никому более не видимых; они, как и способность Стиллорда, бесполезные, знаете, абсолютно. В Академию ему дорога заказана. Хоть пытайся себя проявить, хоть нет. Правила говорят обратное, но... Нет, он себя прекрасно знает — лишний раз и пальцем не пошевелит ради этих озёр. Для таких, как Джеймс — с бесполезными, то есть, способностями, существует одна-единственная лазейка — в Академию берут не только тех, кто сумел выделиться способностью, но и тех, кто умом. Вон, в позапрошлом году такое приключилось — способность у паренька была самая обыкновенная — огневик, только и знал, что свечки зажигать по щелчку пальцев, но свое приглашение получил. Получил, после того как был окружён и избит академцами до полусмерти в одном из полуразвалившихся домиков, которые повсеместно встречаются неподалёку от озёр... Айлар припомнил бы эту историю получше, Джеймс же то, что произошло там, помнит смутно — огневик, безусловно, был умен, он истратил сотни листов на какие-то чертежи, а некоторые из них оберегал столь ревностно, что даже в своей комнате в Горной школе во время битв на озёрах не оставил, взял зачем-то с собой. К слову, за отказ отдать все, что имел при себе, а именно — их, академцы его почти что забили, как скот. После двух недель забытья избитый очнулся уже в окружении лекарей Академии — по окончании битв на озёрах трепетно оберегаемые им смятые листочки попали в нужные руки наблюдавших за всем направляющих, только и всего. Об этом, к слову, огневик лично рассказывал своим друзьям ровно через год, когда встретился с ними, будучи в темно-сливовой форме академцев. Наслушаешься подобных историй и так и не поймёшь, что из себя представляют эти битвы — чью-то изощренно жестокую придумку или же возможность для кого-то из них. В последнее верилось с трудом. Ладно, кого обманывать? Не верилось вовсе. В других частях Клерасса, более плотно населённых и не столь... позаброшенных, что ли, как эти, битвы на озёрах представлялись дикарством — проводились они только здесь, в Горной школе, до которой не доезжала ни одна королевская комиссия. В Академию мало кто попадал с самого появления на свет — в неё отбирали талантливых детей со всего Клерасса, забирали тех, кто отличился способностью, из школ в центральных землях по наводкам учителей, обязанных отчитываться комиссиям о каждом, кто выделяется среди своих сверстников, каждом, в чьей способности видят неисчерпаемый потенциал, каждом, кто способен сослужить хорошую службу Аогари и всему Клерассу. А дальше решение за королевской комиссией — кого забирать с собой, а кого — нет. С Горной школой все обстояло иначе — несколько десятков лет назад её выстроили на самых дальних территориях присоединенных к Клерассу горных народов, выстроили это огромное, единственное на всю округу каменное здание из жалости к безграмотности местных, что ли, которую было приказано повсеместно искоренить. В первые годы существования Горной школы в неё наведывались комиссии, но повозки в сторону Академии неизменно возвращались пустыми — некого было брать, не-ко-го. Выходцы из горных народов — воины, как никто наловчившиеся затачивать и закалять смертоносное оружие, которым они остервенело охраняли свои территории у великих Ао; воины, не сумевшие противостоять Аогари — вот уже более полусотни лет им, правящему роду фееров, принадлежат все территории у подножия черно-зелёных гор. Здесь, в особенности в северо-восточной части этих окраин, огневики и обладатели «бесполезной дряни» — может, они и годятся на охрану подножия великих Ао, но ни на что больше. Приобретенные способности здесь — редкость, Ао наделяют каждого врождённой, повторяющей родительскую, и так — из поколение в поколение на протяжении не одной сотни лет. Здесь не к кому присматриваться, некого отбирать, но. И из вековых закономерностей находятся исключения. Или же — исключительные. Способностью, разумом, духом, а порой и всем вместе взятым. В поиске их лучшие умы и измыслили то, что стало называться битвами на озёрах — тех самых, что напитаны подземными ручьями из недр самих Ао, и которые всякий путник обойдёт стороной, как бы не хотелось ему напиться — боязно приближаться к этой воде. Академцев и учеников Горной школы к ним сгоняют насильно. А там, стоит первым звёздам зажечься на небосводе, два разных мира, разделенных двумя продолговатыми озёрами, сталкиваются в непримиримых битвах, преследуя каждый свои цели. Там-то и дозволяется проявить себя так, как удастся, а наблюдателям отдаётся на суд, достоин ты или нет. Перейти в Академию, конечно же. Не наблюдают лишь за Кей-Леями — их, представляющих опасность для окружающих, переводить запрещалось, какими бы талантливыми не были. Хотя... могут ли они быть таковыми? Джеймс не уверен. На озёрах Кей-Леи претендовали лишь на одно — выжить, не более. Иногда удавалось, а иногда... убивали их, позже документально списывая смерти на несчастные случаи, самоубийства, да на что угодно, только не на руки академцев. Год на год не приходится — жертв озёр среди Кей-Леев то больше, то меньше, то вовсе их нет, но последнее — редкость. Расправлялись обычно с теми, кто только-только достиг пятнадцати — на их первой и последней битве, а с такими, как пятилетний ребёнок, погибший в прошлом году... Тоже легко, в общем-то, с ней расправились, а вот кто — так и не нашли. А ведь искали, и довольно долго — во время битв ни один академец, равно как и ученик Горной школы, не могут покинуть территории озёр, это исключено, а потому убийца... Черт, нет, здесь не убивают своих же. Джеймс Стиллорд, как и большинство клерассцев, предпочитал не предаваться размышлениям о том, почему королевский указ запрещает убивать Кей-Леев безнаказанно, но на их жизни повсеместно закрывают глаза. Он не собирается удручать себя подобными мыслями ещё года два — там сестре исполнится пятнадцать, и Айлар будет трястись над ней пуще прежнего. Из-за неугомонных и, кажется, не умолкающих ни на секунду одноклассников мысли Стиллорда забиваются предстоящими битвами, в которых, может, участвовать и откровенно боязно, но даже так любопытно. Кто-то даже собирается сражаться всерьёз — весьма легкомысленно, ведь, если честно, выдающихся способностей тут нет ни у кого. Не ждёт их эта Академия... Нет, хватит о ней — наслушался так, что голова трещит. Последний урок Джеймс еле-еле пережидает, постоянно сверяясь с часами — ему передали, что наконец-то можно забрать письмо, и теперь все мысли только о том, как бы сбегать на мельницу, забрать его, засесть в их с братом комнате и читать, читать, читать, пока наизусть не выучит каждую строчку — вот, что для него действительно важно.

⚔️⚔️⚔️

Пустой класс с выкрашенными в белый стенами, стулья, стоящие вразнобой, приоткрытое окно, впускающее запахи весны. Внимание ни на чем не заостряется, Стиллорд глубоко в своих мыслях — перебирает все события прошедших дней, пытаясь понять, для чего же его попросили задержаться после урока в пустующем помещении. Он закончился давным-давно, а учитель, задержавший его и пообещавший вскоре вернуться, где-то пропал. Нет, оставлять Джеймса действительно не за что — даже вчера, когда выяснилось, что картограф в спешке навсегда покинул их захолустье, не сбежал с урока и никому не попался на глаза... У него не лучшая репутация, но все же... А вот и звук торопливых шагов — наконец-то. — В город некому ехать, — без ненужных предисловий мужчина лет сорока, отвечающий за их класс, швыряет на учительский стол какие-то бумаги и усаживается за него, устало выдыхая и потирая глаза, под которыми темнеют доказательства того, что не спит он ночами, просто не может — сам говорил, душа у него за каждого ученика перед ежегодными битвами болит — сердобольный. Стиллорд к этой сердобольности всегда относился с неким недоверием, подолгу разглядывая все новые и новые седые волоски в некогда каштановых прядях учителя. — До окончания озёр все заняты. «...следующая повозка из ближайшего города...» — как вы там, лекари, говорили?.. Только для того, чтобы повозка хоть что-то привезла, её надо сначала с кем-то отправить — из Крайнего никогда и никто не приезжает сюда просто так, а всю почту и снадобья, как правило, привозит мельник — к нему-то все и обращаются, когда требуется хоть что-либо достать. После последней поездки он слег и все никак не встанет на ноги — тяжело заболел, надолго. Жаль его, конечно, вечного трудягу, но чёрт, как же не вовремя! Айлар ведь... потерпит ещё неделю-полторы?.. Нет, слишком долгий срок. — Вдвоём с сестрой поедете. Повозку приготовим послезавтра к рассвету, — все последующие слова о накопившихся документах и необходимости их передачи в архив пронеслись мимо ушей подобно вольному ветру. Что?.. Подождите. Чёртов тридцать седьмой западный. — Мне взять её с собой? Зачем? Ей нет даже пятнадцати... — начинает, но не заходит слов, чтобы закончить — в голове пустота. — Лишние руки тебе не помешают, да и... — вы поглядите на эти заломленные пальцы. Джеймс знает, точно знает, что последует следующим. Сердобольный, да-да, конечно, помнит. Да почему он вообще помнит, что у Стиллордов сестра — Кей-Лей?.. — От озёр она будет подальше. Надо же — прошлогодний случай с убийством пятилетнего Кей-Лея всё ещё жив в учительской памяти, но почему-то у Джеймса этот факт не вызывает ничего, кроме стремительно усиливающегося раздражения. Да почему он должен брать эту девчонку с собой?! Почему он вообще должен ехать в Крайний вместо озёр?! Правда, на последний вопрос ему уже дали ответ — Айлар, как-никак, его брат, и в интересах старшего Стиллорда съездить в город. Остальные откажутся — никто из тех, кто ещё мог бы заменить мельника, не захочет пропускать ежегодное событие, а у Джеймса из-за брата, вроде как, и выбора нет. Отказаться по причине того, что не справится, не выйдет — с мельником он не раз ездил в город сдавать тяжеленные мешки с мукой, с запряженной лошадью не раз прекрасно справлялся, да и дорога знакомая, не заблуждает. — Хорошо... хорошо, — ему долго говорят ещё о нескольких поручениях и объясняют, где находится здание с архивами, прежде чем ученик несколько раз кивает и уверяет, что все понял. Когда они наконец-то заканчивают разговор, а учитель убегает по своим делам, оставив ключ, за окном кровоточит солнце, разливаясь красно-оранжевым облаком над всей горной грядой перед исчезновением на той стороне. Зрелище завораживающее, но недооцененное одним угрюмым учеником, смотрящим в окно и видящим в нем свое отражение. Тишина. Что-то глубоко внутри скребется и протестует, но разве провести день-другой наедине с сестрой — настолько плохая затея? И пропустить эти озера, на которых ему и показать-то нечего? Конечно, поучаствовать в них интересно, но можно и нарваться на академца, который вздумает переломать все кости... Черт. Нет, нет, нет. Наоборот, старший Стиллорд должен радоваться тому, что ничего не потеряет, не явившись на эти битвы — ему там ничего не светит, а вот Айлар... Айлар благодаря ему наконец-то дождётся снадобий — радостная, поистине радостная весть, Джеймс привезёт ему все, ничего не забыв. И всё-таки... нет, нет-нет, не стоит об этом даже задумываться. Он и его способность не представляют из себя н и ч е г о. Значит, должен радоваться.

⚔️⚔️⚔️

В столовой, которую всем ученикам положено посещать с часу до двух дня в обеденное время, кормят не так уж и плохо — серый хлеб с солью, суп, состоящий преимущественно из варёной картошки и морковки, щедро приправленных какой-то зеленью, дымящийся стакан воды с сахаром и мятой; сегодня — рыба, иногда бывает и мясо, так умело приготовленное вместе с грибами, что одно от другого порой и не отличить. Может, всему виной пережаренность и того, и другого, но какая разница? Вкусно же. Жаль только, что не дают добавки, да и запоздавшим редко оставалось хоть что-либо, но каждый понимал — здесь, около гор, питаться подобным образом — счастье. Места хватало — низкие длинные деревянные скамьи, расположенные по обе стороны столов такой же длины, готовы были вместить всех, хоть и недовольно поскрипывали каждый раз, когда на них кто-то присаживался. Здесь, в просторном помещении со множеством полукруглых окон, врезанных в каменные стены и вечерами закрываемых белыми шторами в цветочек, если присмотреться, можно было найти и стулья. Никто и никогда не говорил, что они предназначены только для учителей, но так уж выходило — больше никто на них и не садился. Учителей в Горной школе уважали или старались уважать — далеко не каждый согласится рисковать жизнью, ежедневно встречаясь с разновозрастными Кей-Леями, которых здесь не один десяток. Сегодня Стиллорд долго вглядывался в лица всех тех, кто был одет полностью в чёрное, но сестру так и не выглядел — уже начала прятаться от академцев, что ли? Впрочем, главное — успеть предупредить ее о предстоящей поездке до ночи, чтобы собралась и была готова к рассвету. А можно... можно и не сообщать ничего лично — с утра Айлару стало чуть-чуть получше, он изъявил желание самостоятельно спуститься на обед, которым уже пару недель как довольствовался только в их комнате. Вот, кто прекрасно ладил с их сестричкой, так пусть и передаст... Да, так и будет, только он озвучит свою просьбу чуть позже — занят. Джеймс, читающий за выскобленным ножом столом очередное письмо от «своего ненаглядного друга», как шутливо раз за разом повторял Айлар — явление частое. Именно этим старший Стиллорд и занят — перечитыванием письма, полученного вчера у едва-едва вставшего на ноги мельника. — ...а ведь однажды наступит день, когда твой ненаглядный перестанет тебе писать. Тогда, может, перестанешь читать за едой и ронять морковку в стакан? — бледный, замученный болезнью, но пребывающий в хорошем настроении брат не мог не обратить внимания на эту морковку. И каждый раз так, каждый раз. — Что?.. — вот она, привычная реакция на в очередной раз повторяющееся «твой ненаглядный», как обычно Айлар в шутку называл его. — Нет. Этого не случится.

⚔️⚔️⚔️ Abandoned – IVOXYGEN Восемь лет назад.

Говорят, это счастье — когда случается то, что

делит жизнь на существование и «после».

...Это не случается в середине лета, как только Джеймс вместе с братом, сестрой и другими детьми, убежавшими от пожара, впервые переступает порог Крепости. ...Не случается и в конце того же лета, когда он обживается, знакомится с окрестностями, обнаруживая, что со всех сторон Крепость окружена только горами и несгоревшей частью леса, а вокруг нет никаких поселений и, как следствие, людей. Никого. Вообще никого. И поговорить не с кем — за полтора месяца, проведённых в Крепости, он встречал здесь и там одну и ту же служанку... Единственную, кто хоть как-то присматривал за этим местом. Что ж, это объясняло, почему все комнаты, что были жилыми, дети убирали самостоятельно, а пустые всегда стояли закрытыми, накапливая пыль и ветшая — Джеймс как-то заглядывал в те, что выходили окнами во внутренний дворик, но едва разглядел, что там внутри. ...Не случается, когда ему говорят, что обжился, намекают, что скоро пойдёт в школу не потому, что должен учиться, вовсе нет — потому что становится обузой, как и четверо остальных. Господин милостиво принял их такими, каких нашёл подле своего обветшалого жилища — заморенных, в крови и копоти, босиком, без звонких монет, происхождения и интересных способностей, одну — так вообще Кей-Лея, не готовых хоть что-либо отдать за крышу над головой, да ещё и с одной на всех непримечательной истории, прозвучавшей пятью голосами. Господин дал им все — пищу и кров, одежду, закрыв глаза, казалось бы, на все. Привязанность. Первая привязанность. Это случается во время каникул в конце осени — в те годы они ещё были, в один из холодных дней ноября. Джеймс начал привязываться. Его звали Итори. Темноволосого мальчика с дрожащими ладошками, почему-то покрытыми пылью. Так очаровательно и искренне улыбающегося, что невозможно не улыбнуться в ответ. Того самого, кто после очередных криков и ругательств человека, велевшего называть себя Господином, но так и не назвавшего детям своего имени, принявшего их такими, какие пришли — заморенных, в крови и копоти, босиком, без звонких монет, происхождения и интересных способностей, подошел, легонько коснулся чужого плеча и гордо произнёс: — Ты не бойся, ведь я не боюсь. Джеймс только кивнул тогда, смотря на свои дрожащие руки, но бояться не перестал — он почему-то знал, что Итори тоже боится. Боится, но неизменно к нему ночами босиком — так, чтобы шагов не было слышно, прибегает, садится подле и что-то рассказывает, что-то слушает сам. Что — вспомнить уже не удастся. Итори красивый, но на сына Господина не похож — у Господина глаза темно-карие, жестокие, как и у Джеймса, у Итори же — намного светлее и теплее, что ли, красивые такие, только ресницы часто выпачканы в пыли, что постоянно оседает на его ладошках. У него чуть-чуть — самую малость — раскосые глаза, а ещё тёмные пушистые волосы с вьющимися концами, добрая улыбка, играющая на тонких губах и сползающая с них, только если Господин ругается. А он часто, громко, по делу и без дела — что-то кричит, нередко запрещая показываться ему на глаза по несколько дней, поэтому Итори в своей комнате, что близко к покоям Господина, иногда и не ночует. Это случается во время последних осенних каникул в школе, когда Джеймс возвращается в Крепость, а к нему ночью приходят с робким: — Итори. Меня зовут Итори, а ты — Джеймс, знаю. Я останусь?.. Остался. И на эту, и на следующую, и на все до конца вдруг оказавшихся короткими каникул. И в сердце вошёл с каждым: ...я люблю чёрный чай, а ты? Пробовал заваривать его с мятой? ...ага, длинные, надо подстричь, но мне нравятся эти мелкие кудряшки на концах, что скажешь? ...мне правда больше нравится рисовать сразу пером и без наброска, а они меня ругают, что так нельзя. ...брат и сестра? А я раньше жил с четырьмя младшими, представляешь? ...нет, это не больно, только страшно немного. Но я уже два раза сбегал через окно от Господина, вот, смотри — видишь эти железные решётки? Они вроде только для красоты, но крепкие, тебя тоже выдержат. ...ты меня смущаешь. У тебя тоже красивая улыбка, тебе говорили? ...мама? Не знаю, где она — отдала в Академию, я сразу в третий класс пошёл. А ты тоже учишься там? Не видел тебя раньше. А Джеймс учится не там — в обычной Горной школе на окраине королевства, и это — причина, по которой он с тех последних осенних каникул — со следующего года их отменили, каждые три дня, а то и чаще, ходит отправлять письма. В Академию. А ещё с тех пор на завтрак — не важно, что, но с чёрным чаем, который мало кто любил, и с тайком где-то нарванной мятой, а на каждом уроке искусства он начинает рисовать человека с кудряшек, которые учитель все время заставляет стирать. Только Итори уже не сотрешь. С бумаги — может быть, но только с нее. ...лошади такие красивые — когда вырасту, заведу себе охотничью. Знаешь, такие серые в яблоках? ...п-правда? Тогда обещаю приходить к тебе каждый вечер, раз можно. ...мне Господин сказал, что мы чем-то похожи, как думаешь, что он имел в виду? ...не люблю гулять в лесу, как ты провел там так долго? Мне нравятся горы. ...у меня тоже мало друзей, мы похожи. Будешь моим другом? Правда? Ты не перестанешь со мной разговаривать? — Этого не случится. Не случается, когда что-то едва ощутимо начинает меняться — на зимних каникулах они вновь встречаются в Крепости, а на тонких губах почему-то не играет улыбка. — Ты не бойся, ведь я не боюсь. Джеймс только кивнул тогда, смотря на свои дрожащие руки, но бояться не перестал — он почему-то знал, что Итори тоже боится. Он и сейчас боится, но уже точно знает, почему Итори — тоже. — Сколько тебе лет? — спрашивает, потому что ни в одном из нескольких десятков писем задать этот вопрос почему-то не успел, смотря на Итори, что словно дикий зверёк, впервые увидевший людей — и страха перед ними ещё нет, но и подойти ближе, принять ласку и еду не может, боится. Стоит посреди пустого каменного коридора, сомневается. Только Итори все же намного смелее зверька — сам подходит ближе, встаёт на цыпочки, чтобы прошептать ответ точно в ухо и быстро отстраниться. Почему, если в Крепости — всего одна служанка, да и той нет поблизости? — Что? Ты на два года младше меня?.. Да, Итори на два года младше него, в таком возрасте искрятся счастьем, им же обжигают всех вокруг, только в глазах его похолодало. Чёрный чай с мятой, он не согревает тебя, Итори? И черты лица какими-то заостренными стали, будто не ест вдоволь. Но в Академии не могут не кормить. Досыта. Все ещё видно, что красивый, видно, что может очаровательно улыбнуться и кого-нибудь этой улыбкой очаровать. При долгожданной встрече это и делает — отогревает улыбкой не хуже чёрного чая, который они тут же идут пить только вдвоём. Но почему-то кусает губы, по ним каждый раз видно — только начали покрываться свежей корочкой, до крови. Сейчас вроде и не зима, чтобы губы трескались, но они у него теперь просто всегда. «Теперь» — это с тех самых пор, как он срывается в комнате друга, сейчас единственного, почти обжигается чаем, и, не заметив, как пьет вторую — ему Джеймс свою кружку незаметно подсунул в попытке отогреть холодные глаза и руки, рассказывает. Не о серой в яблоках охотничьей лошадке, не о причине, по которой недавно отстриг кудряшки на самых концах, не о горах, которые так нравятся. ...И после этого Джеймс Итори ждёт на озёрах ещё сильнее, это доходит до навязчивой проверки времени, которое все никак не желает идти быстрее, до желания уничтожить все сутки перед их встречей. В полученном письме Итори написал, что скоро приедет. Интересно, как? Ему ведь в этом году четырнадцать исполняется — по крайней мере, по документам, где ему по ошибке приписан лишний год. Правда, в письме упоминалось, что он может задержаться — возможно, доберётся до Горной школы под конец битв или вообще после них, сам не знает, не знает и Джеймс. Пока что все, что ему остаётся — это лишь прижимать к груди этот драгоценный сложенный в несколько раз листок бумаги в ожидании того, когда он точно так же прижмет к себе Итори, который наверняка соскучился ещё сильнее, чем написано чернилами. Они не виделись где-то с зимы, Джеймс вот скучает, безумно скучает. И недоумевает, почему в конце Итори ссылается на второе письмо — Стиллорд его не получал. Вероятно, оно ещё в пути.

⚔️⚔️⚔️

Поздний вечер, за окном — наконец-то умолкнувшие птицы, почти съеденное горизонтом солнце. Ему недавно исполнилось пятнадцать, но ощущал он себя гораздо, гораздо старше. Почтительно склоненная голова, бесконечно повторяемые «да, Ваше Величество», «как Вам будет угодно», из которых стал состоять весь его словарный запас, и взгляд, опущенный в пол. Нет, была бы его воля, он никогда бы больше не смотрел в эти синие глаза напротив. Устало приоткрывает веки — и даже так то, что у него в глазах, выглядит потрясающе, знает, что скоро этими глазами полюбуются жители подножия. Битвы на озёрах всего через два дня, на рассвете академцы выедут на них. — Будь осторожен. Это твоя первая битва на озёрах, Таори. И тихое «да, Ваше Величество» в ответ.