Боль не безлика

GOD IS DEAD — GRAVECHILL

Говорят. Говорят. Говорят. Слагают легенды, молвы пускают, превращая их в страшные сказки. Втолковывают, возражают, бормочат, твердят, кивают, запинаются, заикаясь, кричат, приписывая озёрам всякое. Говорят, на озёрах неразбериха, кто слабее — прячется, кто сильнее — ищет. Говорят, первозданные озёра стращают тем, что лишают способности. Говорят, над мутной водой загораются с тихим шипением звёзды. А ещё спрашивают, мол, «самое страшное — люди?», на что старшие отвечают отказом, не вдаваясь в подробности. О чем говорят-говорят-говорят — не столь важно, можно не прислушиваться. Зачем? Проверит сам. Через день. Это его первая битва на озёрах.

⚔️⚔️⚔️

Небо сегодня затянуто мутной дымкой. На последний перед самими первозданными озёрами привал многочисленные повозки останавливаются незадолго до рассвета. Изумрудные холмы, простирающиеся от самого подножия Ао и до горизонта, покуда хватало глаз, в такое время устелены густым белоснежным туманом. В него войдёшь — потеряешься, но вовсе не это останавливало академцев, не изъявивших желания выбраться из душных повозок, в которых их трясло по этим холмам не один десяток часов — снаружи промозгло, того и гляди, роса превратится в иней. Костры развели посреди разъезженной дороги уже после того, как туман уполз обратно в горы, с коих он всегда и спускался с наступлением темноты. Подле этих костров академцы рассаживаются поудобнее, кутаясь в темно-сливовые плащи — так всяко приятнее, чем в повозке, ещё бы роса поскорее исчезла, позволив поудобнее развалиться на темно-зелёной траве!.. — Ночь не порадовала нас звёздами. Порадуй хоть ты, — к нему подсаживается некто особо навязчивый и не то чтобы хороший знакомый, но посчитавший своим долгом... полюбоваться, что ли. Звёзд на небе нет и не было — все они здесь, в этих глазах, сияют ярко-ярко. — Отвали, — избегает зрительного контакта, рассматривая проглядывающие сквозь густую траву голубые пролески. Нежные-нежные, со склоненными к земле крохотными цветками, словно прятались от взглядов чужаков, посмевших нарушить их покой. Совету Таори не следуют — наоборот, настырный академец подвигается только ближе, заинтересованный вовсе не в тепле от костра — даже не замечает, что чуть не задел ладонью откатившуюся от огня тлеющую головешку. — Отвали, говорят тебе. Нет, слова не подействуют, ударять — нет желания, остаётся только... Глаза в глаза. Парень вздрагивает, стоит ему увидеть напротив себя вместо зрачков, радужки и белков звёзды и, как и все, кто ещё считает Таори ходячим развлечением, на пару секунд застывает, рассматривая глаза, теряется в них, бегает зрачками в попытке найти чужие. Неудача. Осознание. Отведение глаз. В миллионный раз повторенный сценарий. — Да ты ещё и пьян, — вот теперь — сильный толчок в грудь, от которого подвыпивший неуклюже заваливается на спину, головой приминая пролески. С отвращением обтерев с двух сторон ладонь о росу, Таори возвращает её к огню, морщась — нет ничего отвратительнее запаха алкоголя, которым дыхнули в лицо, как нет ничего ненавистнее подобных ситуаций, после которых их невольные зрители притихают, но мысли их слишком громки — вон, отводят взгляд, когда он встречается со звёздным-звёздным. — Как протрезвеет, прибежит извиняться, — хмыкает друг, качая головой, и мягко тормошит Таори, вынуждая повернуться в свою сторону — противоположную от костра и увиливающих от звёздных глаз взглядов. Не сказать, что академец рад повиноваться, но все же делает это, выдыхая пар изо рта — по утрам вблизи гор чертовски холодно, воздух прогреется ближе к полудню. — Да его с этими извинениями... — далее следует отборная брань, о которой бы непременно доложили его направляющему, если бы кто-то из старших услышал, но им везёт — громкие голоса у соседнего костра перекрикивают весь их тихий разговор. Айре старается удержать серьёзное выражение лица, но под конец не сдерживает улыбки — даже закашливается со смехом. — Тоже мне, друг называется. Тем не менее, злость сходит на нет — приставший к нему академец действительно пьян, и пьяным с него нечего взять — вряд ли осознавал, что городил. Не он первый, не он последний... Да, друг как нельзя кстати разрядил обстановку — даже те, с кем они греются у одного костра, уже рассуждают о предстоящих битвах, закончив прислушиваться к раздражённому академцу. У Айре вообще характер такой, одним словом если описывать — мягкий, вечно он старается сгладить все острые углы и сделать вид, будто бы ничто не способно его растревожить. Ни в одном движении и даже ни в каких чертах лица Айре резкости нет, он даже не выглядит угловатым или нескладным, как большинство парней их возраста. У него как будто бы... нет ни единого изъяна, ни единой особенности, за которые можно было бы зацепиться взглядом. Разве что один едва ли заметный шрамик на границе шеи и подбородка, но это — так себе особенность. У Таори есть такой же. Сейчас, после долгой дороги в трясущейся на каждом подъёме повозке, Айре со своими темными растрепанными волосами и широко распахнутыми темно-карими глазами похож на взъерошенного птенца. Главное, случайно не поделиться подобными сравнениями вслух — оскорбится. Айре всегда выглядел младше своего возраста и порой говорил, стоя перед зеркалом, в котором, по его словам, год за годом не менялось отражение, как ненавидит это, и на дух не переносил все слова и намёки о своей миловидности. Разговаривать больше не о чем — после ночной тряски всех клонит в сон, а потому, наплевав на росу, Таори раскладывает на траве неподалёку от костра свой плащ и укладывается на него, притягивая ноги поближе к груди и не укрываясь. Веки тут же смыкаются, скрывая два звёздных неба — привычка быстро засыпать на любых горизонтальных поверхностях давным-давно как-то сама выработалась. Айре продолжает греться у костра как ни в чем не бывало — после всего, что с ними случалось за те долгие годы, что они делят на двоих одну комнату, кажется, что друг друга своим поведением они уже вряд ли умеют удивить. Друзья так не похожи, у них из общего — крохи детства, проведённого вблизи Ао, совместные уроки по подчинению своих способностей и использованию их на благо Клерасса, а ещё небольшая, но светлая комнатка с неплохим видом на территорию Академии. Поначалу им не удавалось ужиться — Таори оказался каким-то дерганым и постоянно ругался, стоило соседу забыть с вечера плотно задернуть шторы или оставить между ними прореху, пропускающую тонкую полоску лунного света. Айре это всегда казалось странным, но задергивать плотную ткань вошло в привычку. Примерно так же, как незашторенные окна, Таори терпеть не мог лошадей, предпочитая им долгие прогулки пешком, пусть все и говорили, что из него вышел бы прекрасный наездник — худой и невысокий, как и Айре, только на пару сантиметров пониже — может, никогда и не вытянется до метра семидесяти трёх. Наездник из него так и не вышел. Может, из-за прогулов занятий по верховой езде, может, из-за лошадей, недовольно фыркающих и трясущих гривой при его приближении, может, из-за постоянных пропаж у выделенной Таори лошади уздечки и седла, которые он сам же потихоньку выкрадывал и уносил, разрезая ножом подпруги. От направляющего потом влетало знатно. Да, может, у Таори и мерзкий характер — иногда иначе и не скажешь, но он просто устал. Устал от пальцев, которыми постоянно тыкали в его сторону, пока он не пригрозил все эти пальцы переломать. Устал от бесконечных «а где твои зрачки?», «куда ты смотришь?», «а ты вообще что-то видишь?» и других, но в сущности своей одних и тех же вопросов. Да, зрачков не видно, но он не слепой. Да, он прекрасно видит, а вот куда и на что обращает взгляд, никому знать не обязательно — смотрит по сторонам, как и все, и при этом звёзды в глазах не меняют месторасположение, сдвигаясь вправо-влево-вверх-вниз. Так, только иногда падают в уголки глаз, бесследно исчезая. Устал и от бесконечного шушуканья о своих способностях — при появлении Таори в Академии каждый второй спешил посплетничать о нем, «звездоглазом парне, прикрывающем свои синие глаза звездами, чтобы не выдавать свое родство с Аогари», который «на самом деле феер, но своих способностей не показывает, чтобы никто не догадался, как их у него много», который «если не феер, то имеет невероятную способность, которую держат в секрете ото всех, прикрываясь звёздами в глазах — ребёнка без выдающихся способностей не взяли бы в Академию». Устал. От. Каждого. Слова. И, знаете, что-то изнутри подсказывает, что после этих битв на озёрах местные насочиняют о нем ещё с десяток сплетен — никого ещё эти звёздные-звёздные глаза не оставляли равнодушным. Таори лично повыдирал бы каждому сплетнику язык, но кто позволит?.. К слову, лишать жизни на этих озёрах он тоже не имеет права — не каждому академцу это дозволено, точнее... Не каждый получает подобный приказ.

⚔️⚔️⚔️

Крайний встречает хорошей погодой и отсутствием любопытных взглядов, хотя посмотреть есть на что — огромные крытые повозки со стороны Горной школы появляются нечасто, а эта ещё и управляется Джеймсом в одиночку — сестра спит во время пути, а трогать её как-то не хочется. Повозка — деревянная, поскрипывающая на всех ухабах, запряжена одной упитанной лошадью, плетущейся с низко склоненной головой (Стиллорд просил двух, но не доверили). Этот город — место обмена товаром между горными народами и теми, кого волей судьбы заносит сюда из центральных земель. Крайний похож на огромный рынок, окружённый низенькими, прилипшими к земле одноэтажными домами торговцев; все, как один, деревянные, за исключением одной лишь кузницы, но с огромными каменными подвалами под собой, чтобы было, где хранить товар. Если из этих подземных хранилищ вытаскивали одежду, слипающуюся в один непонятного цвета ком, запах плесени, въевшийся в каждую складку, потом никак из неё не выветривался и не отстирывался. Первое строение, которое Джеймс силится отыскать, щурясь из-за яркого солнца, оказывается в мрачном переулке неподалёку от въезда в город — здесь, в отдалении от центральной улицы и лотков со всевозможным товаром, до непривычного тихо. Местного аптекаря знают все, ему нет нужды вешать на обшарпанные двери со следами окопчения табличку с указанием, что именно здесь можно приобрести лечебные травы и настойки. Массивные двери ночью запираются на засов, как и пара окошек с резными вставнями, но это так, скорее дело привычки — никто не стал бы грабить одного на много миль вокруг аптекаря. Крайний так прозван за то, что он — последний город перед горами, да и от него до ближайшего крупного поселения добираться около полутора суток на резвой лошади, с повозкой... бывало, что и все пять. Исконное название города, записанное на древнем языке, выговаривалось с трудом, вот и не употребляется уже с полсотни лет. Крайний — название простое и, главное, говорящее само за себя. Это — единственный город, в котором Джеймс побывал на все пятнадцать лет своей жизни, об остальных городах с каменными домами знает лишь из книг да рассказов, но неизменно засматривается на дорогу, выложенную брусчаткой вплоть до самого горизонта и уходящую на юго-восток — где-то там, всего в двух-пяти днях езды совсем другой мир... — Присмотри за лошадью, — беглый взгляд цепляется за пару мальчишек, играющих в прятки у деревянного колодца и нескольких сомнительного назначения построек — у всех низенькие, плоские крыши, а окна забиты наглухо — нежилые. На вид мальчишки не голодранцы, но это не значит, что не умеют стащить узду с лошади или мешочек со скудным запасом еды из повозки, вот и приходится велеть сестре присмотреть за всем, пока Стиллорд сходит за снадобьями от лихорадки. Девочке тринадцать. Третья из пяти. Мэри. Кей-Лей. Последнее звучит как приговор, но... это он и есть. Мэри исполняет полупросьбу-полуприказ молча — выбирается из повозки, усаживаясь на место кучера, и замирает, даже не прикоснувшись к длинным поводьям, что на её глазах медленно сползли на землю. И пусть. Руки дрожат — никак не удержали бы, да и вести лошадь сейчас никуда не надо. Ей бы всего лишь дождаться брата. Всего лишь пережить недолгое пребывание в Крайнем и выдержать путь назад — вроде и не такой долгий, но для девочки, неважно себя чувствующей, он будет бесконечным. Всю дорогу знобило, приходилось укрываться войлочной попоной за неимением чего-то более тёплого. И сейчас тонкие пальцы сильнее прижимают к себе концы никак не согревающей колючей сваляной шерсти — она холодная. Её не греет человеческое тело, хотя кто Мэри такая — человек или нет, она не осмелится предположить. Решать не ей. — Монетки не найдётся? — один из беспризорников подбирается ближе, чтобы заглянуть своими хитрыми, бессовестно-жалостливыми карими глазищами в чужие, но их не разжалобить. Мэри молча отпускает края попоны, та мгновенно сминается, оказываясь где-то на коленях, а две раскрытые холодные ладошки показывают, что никаких монеток нет. Только мальчик смотрит не на монетки — тёмная одежда, точно такая же, как у вражеских солдат, которых он по малолетству не помнил, но наслышан обо всем, что они творили, перечеркнута длинной серебряной лентой, поблескивающей на солнце — Кей-Леев иногда заставляют надевать подобные в городах, чтобы становились более заметными. Красиво? Безобразно. От безобразной красоты отшатываются. За неё всё решили люди. У людей этих в глазах горы рушатся, леса выжигаются, вражеские руки заносят клинки над невинными, они ведь помнят, прекрасно помнят облачение воинов Клезака — чёрная одежда с парой карманов на груди, плотная такая, почти не мнется, загорается даже от сильного огня не сразу, прочная, ни одной ниточки не выбивается. Аккуратный воротник, совсем немного открывающий шею, и бесчисленные нашивки на поясе для того, чтобы крепить оружие. Мэри всегда казалось, что как не стирай её, одежду эту, выданную Кей-Леям и обязательную для ношения, прижав к носу ткань, будет одно и то же — раздраженные ноздри. Невольно начинаешь слышать запах крови и свист стрел, врезающихся в деревья и чаще — в человеческие тела. Кто-то говорил, что нет, конечно же нет, одежда специально пошита для Кей-Леев, её не снимали с мёртвых вражеских воинов, кто-то этому верил, кто-то — нет, предпочитая правде леденящие душу слухи, Мэри же было все равно. Но она чувствовала запах. Если бы указ не заставлял Кей-Леев носить исключительно черную одежду, из толпы обычных людей с неопасными способностями Мэри и не выделялась бы, а так... Неспроста именно чёрный — цвет формы солдат вражеского королевства — Клезака, цвет, которого боятся больше огня после событий восьмилетней давности, пусть пожары и случаются чаще войн. Нет того, кто, увидев Кей-Лея на улице, не вздрогнет — людям этот чёрный ненавистен, никто после войны не носит его, чтобы случайно не быть спутанным с этими. Только клезаковцев форма чёрная да у Кей-Леев — солдаты Клерасса одеты в коричневое или зелёное, что имеет смысл, ведь большинство стычек, требующих вмешательства грубой силы, проходят в вечнозеленых лесах, среди которых эти цвета незаметнее остальных. Кей-Лей. Кажется, сейчас мальчик видел перед собой не человека — существо. ...А внешний вид этих существ такой обманчивый — одеть в красивое яркое платье девочку с тёмными, слегка вьющимися волосами до плеч, с красивым, только почему-то пустым взглядом бледно-зелёных или бледно-голубых (из-за способности и вызванной ею мутации и не определить), с вечно холодными руками, самой смертью в одну из ночей поцелованными — и кто подумает, что Кей-Лей? Способность ведь внешне никак, кроме глаз, ставших водянистыми, не проявляется, и так даже лучше — меньше причин для того, чтобы быть убитым. ...разве вместо её ногтей когти? ...разве из горла доносится звериное рычание, пока тело покрывается шерстью? ...разве в её тонких, из-за бледности кожи почти полупрозрачных пальцах зажат нож, приросший к ним ради совершения убийства? ...разве она хоть чем-то отличается от человека? — Чудовище. Нет. Но таково их решение. Таков их приговор. Попрошайка бежит прочь, прочь от Кей-Лея, способности которого не знает, да ему и не надо — он бежит от чудовища, умеющего вытворять что-то ужасное, обладающего страшной способностью, способной унести жизни десятков, сотен людей. В голове Мэри — колокола, они звенят, бьют тревогу многоголосым перезвоном, дрожь металла передаётся телу, теперь дрожат не только руки. Внутри происходит война не из-за брошенного в страхе «чудовище», нет, она к этому давно привыкла, Кей-Лей же, просто вокруг неё собираются различные запахи, кружат хороводы, каждый миг обдавая новой волной невыносимой вони. Гарь, гниющие отходы, испаряющийся яд — нет, у неё нет способности чувствовать запах человеческих душ, вовсе нет, отвратительные запахи — всего лишь дополнение к основной способности. Да простит её брат за то, что Мэри никак не приглядывает за повозкой, сильнее сжимая голову и почти что пряча её меж худых колен, синяки на которых спрятаны под чёрной тканью — просто это невыносимо, об этом хочется кричать, но сжимается горло. Джеймс, ты ведь знаешь, правда знаешь, что твоя сестра мучается от своей способности в сотни раз сильнее, чем Айлар от лихорадки? Только у Джеймса, вышедшего из лавки аптекаря с травами в руке, нет ничего, что могло бы помочь сестре. Травы от лихорадки — у неё лихорадки и близко нет, отсутствие сочувствия в приказе возвращаться в повозку — иногда оно и нужно, хоть небольшое и мимолетно проскакивающее во взгляде, а если и не сочувствие, то... Хоть что-нибудь, пожалуйста, хоть что-нибудь, что мягче этого: — Переночуем в таверне, не привлекай там лишнего внимания к нам. Травы от лихорадки не помогут, ничто не поможет тому, у кого способность — управлять болью, тому, кто эту боль к себе притягивает, в себя впитывает, тому, кто с этой болью не справляется и больше всего на свете боится заставить окружающих корчиться от режущей, колющей, тянущей — любой, кроме той, что в душе, и никак не может пообещать, что этого никогда не случится. Не подходить к ней лишний раз, держаться поодаль — вот, чем руководствуются клерассцы, и никому бы в голову не пришло поступать так, как старший Стиллорд — находиться рядом, но не обращать никакого внимания на девочку, закрывать глаза на все происходящее с ней, зная одно: Ей больно. И немного больнее от того, что Джеймс делает вид, будто не знает этого.

***

Итори пообещал приехать к самому концу битв на озёрах, даже заверил в письме, что ему даже будет где остановиться, что весьма странно — вокруг ни единой таверны, да и в окрестностях Горной школы другу раньше не доводилось бывать. Впрочем, все это не имеет значения — главное, чтобы добрался до происшествий, а там разберутся. Стиллорд тихо радовался, украдкой прижимая к груди адресованные ему письма, с которыми не было ни сил, ни желания расстаться, и в очередной раз задумывался о том, что то, что жизнь свела его с Итори — большое счастье. Наверно, самое большое в его жизни. Удивительно, но, кажется, в друге, что на два года младше его, Джеймс нашёл что-то родное, свое, что-то, чего нет ни у Айлара, ни у Мэри, ни у остальных двоих, кого тоже приютил Господин. Разлука длиной в несколько месяцев кажется невыносимой. В Крайнем всего одна таверна, в ней вечно шумно, пахнет алкоголем и ароматными травами, развешенными под потолком и задевающими головы высоких посетителей, а ещё здесь часто кончается еда, но удивляться не приходится. Ничего, наедятся в школе или в комнате наверху — какой-никакой, но запас пищи у них с собой имеется, и ждёт их в мешочке, благоразумно забранном на ночь из повозки. А пока что — кипяток в деревянной кружке и комнатка на двоих, которую хозяйка таверны отвела им с сестрой за пару звонких монет. Мебель в ней старовата, местами протерта, зато меж кроватями у окна расположился крохотный столик с задвинутой под него табуреткой. Хозяйка не поскупилась и на свечу в медном подсвечнике — Стиллорда, занятого перечитыванием писем, все более чем устраивало. Лекарства для Айлара куплены, с утра пораньше предстоит разобраться с грузом, который велено передать владельцу одной из лавок в обмен на обговоренный товар, и с документами для городского архива. Хорошо бы не провозиться до ночи и выдвинуться по направлению к школе засветло — задерживаться не хочется. Стиллорд планировал забраться под тонкое одеяло пораньше, чтобы заснуть в умиротворенном одиночестве — Мэри под вечер ушла «повидать большой город» и до сих пор где-то бродит, хотя обещала вернуться не позже первых звёзд, а небо, вон — все в них. И когда только успели появиться?.. Не уследил. Ещё бы. Звёзды появляются беззвучно. Джеймс со вздохом ставит стакан с кипятком на выщербленный стол, после устало трет ладонями виски, глаза и лоб. Чёрт, и зачем только вспомнил — вместе с первыми звёздами начинаются битвы на озёрах, что сейчас, должно быть, в самом разгаре. В тесном помещении мгновенно становится душно, мысли скачут, набрасываются на него одна за другой, отгоняя только-только обретенное умиротворение. В душу закрадывается одна, стремительно отгоняемая — лучше бы на озёрах себя и свою бесполезную способность показывал, чем находился здесь, вдали от школы. Стиллорд так крепко зажмуривается, что следом перед глазами предстает нечеткая, расплывающаяся картинка, ему кажется, что по стене тихонько проползает что-то тёмное, но не маленькое, как паук или сороконожка — что-то, напоминающее пятно размером с кулак. Мерещится. Наверняка из-за дрожащих огоньков свечей. Небольшой подсвечник с догорающей свечой, блики огня на оконных стёклах, ночная тишина и вид на тёмный дворик таверны. Все, с него хватит. Хватит и рассматривания незамысловатого убранства комнатки, и бодствования на сегодня. Свечу бы потушить, но Джеймс не лишает себя удовольствия понаблюдать за последними попытками огонька хоть где-то достать себе пропитание. Не находит. Потухает. Под совершенно равнодушный взгляд. Спать он укладывается без сестры, решая, что в темноте Кей-Лей уж как-нибудь сделает пару шагов к своей кровати, ни на что не натыкаясь и не тревожа его сон. Почти так и выходит —вернувшись после долгой прогулки, Мэри тихо распахивает дверь и молча укладывается на свою кровать, даже не думая раздеться. Девчонка немного подволакивает правую ногу из-за недавно поврежденного колена — кажется, что-то такое рассказывал Айлар, и именно эта неровная, непривычная слуху походка и будит отвернувшегося к стенке Стиллорда. Чёртова походка с тяжело опускающимся на поскрипывающие половицы правым ботинком! Мэри знает, прекрасно знает, что брат не спит, поэтому без малейшей осторожности несколько раз поворачивается с боку на бок под поскрипывание кровати и древних половиц, не боясь его разбудить. Оба обходятся без пожелания доброй ночи. Разговаривать им не о чем. Каждый молча погружается в свои мысли, Кей-Лей — в те, что о своем немногочисленном окружении, Джеймс — в те, где Итори, те, что хранят воспоминания о времени, проведённом с другом. И вроде тёплые-то воспоминания, но почему-то становится холодно.

***

Холодно. В конце осени тепла и не дождёшься, а если в комнате нет камина, отапливать её приходится собственным дыханием, но его едва ли хватает на то, чтобы греть ладошки. Не свои, конечно же. Ладошки Итори. Чёрный чай с мятой, горячее дыхание и пара свечей, которые они зажигали по ночам, чтобы Итори не боялся темени по углам — так и проходил недлинный отдых от учёбы. Разговоры, разговоры, бесконечные разговоры, сначала о том, что так грело душу — о мечтах и вариантах изменить прошлое, если бы это только было возможно, а когда тёплые слова и мысли заканчивались, они уступали место мрачным, выползающим из каждого уголочка памяти, заставляющим в тысячный раз испытывать одни и те же отвратительные чувства, напоминающим об утре, что обязательно наступит, о солнце, что обязательно взойдёт. Как бы Итори не мечтал об обратном. Ведь утром просыпается *Господин.* В холодной Крепости не во всех комнатах есть камины, но свечей, подсвечников и спичек столько, будто когда-то только ими и отапливались, поэтому частые пропажи двух свечей из разных залежей всегда остаются незамеченными. Да и замечать пропажи особо некому — служанке, что ли? Ей нет до них дела. Свечи сгорали — тогда обычно и заканчивались ночные разговоры, но бывало, что Итори засыпал раньше, сморенный нелегким днем, оставляя друга задумчиво смотреть на два огонечка, упрямо борющихся за жизнь. Те, находясь слишком близко, иногда заглатывали друг друга, чтобы потом вновь разделиться, горели в лужице расплавленного воска, колыхались, стоило на них подуть, но боролись, боролись, боролись до самого конца, и один неизменно потухал чуть быстрее другого. Каждый раз, наблюдая за ними и погружаясь глубоко в свои мысли, Джеймс корил судьбу, задавая ей один и тот же вопрос — ну разве это честно, что в течение учебного года их разделяет такое огромное расстояние? Разве это честно, что он, Джеймс, учится в обычной Горной школе, а его лучший друг — в Академии? Нет, не подумайте, Стиллорд не завидует, просто... Итори не обладал какой-то невероятно полезной способностью, но учился в месте для особо одарённых. Судьба над ним посмеялась — его способность проявилась слишком поздно — судя по документам, далеко не в первый месяц жизни и даже не в первый год. Чаще всего подобное случается у фееров — этакое затишье длиной в несколько месяцев или лет до того, как у окрепшего тела появится власть сразу над всеми способностями, разом вырвавшимися из своеобразного заточения. Джеймс, как и большинство клерассцев, точнее не знает и не скажет — достоверного о детях Ао известно мало. Мог Итори быть феером? Да. Только свою историю он рассказал слишком коротко — ни одна из свечей даже до половины догореть не успела, когда закончился рассказ Итори о том, как после пребывания в распределительном центре его зачислили в Академию и воспитывали там, как будущего феера, ожидая, когда его способности раскроются в полной мере или хоть как-либо дадут о себе знать, а потом... Случилось страшное. Итори получил бесполезнейшую способность — управление пылью. Оттуда и вечно испачканные ладошки, и смех более одарённых учеников — тех, кто одним взглядом мог заставить встать на колени или подчинить своей прихоти все, что вздумается, и ругань Господина, который... Черт, да все они надеялись, что Итори окажется не таким. Но он оказался. Бесполезным. Тогда-то Господин и начал сходить с ума — Итори не был его сыном, племянником или ещё кем-то, он всего лишь... всего лишь такой же подобранный ребёнок, как и все, подобранный даже не с надеждой, нет-нет, с верой в то, что если не в феера выдурится, то хотя бы приобретёт стоящую способность, что оправдает ожидания. Господин хотел безропотную, благодарную ему игрушку с хорошими способностями, а получил пыль по всей Крепости, которая оседала из-за способности Итори даже на любимых книгах мужчины, перенесенных из библиотеки в кабинет. Итори для него не просто бесполезен — обуза, самая настоящая обуза, при виде которой он никогда не может сдержать брани. Той самой осенью Итори и сказал, утирая покрасневшие от слез глаза и часто икая: — Знаешь, а ведь его можно понять. Я порчу ему жизнь, ему больно на меня смотреть. — Ты ни в чем не виноват! — Джеймс и сам такой — с приобретенной способностью, тоже относительно бесполезной, изменившей цвет его глаз на карий, который и не особо полюбился, и знает: он не выбирал эту способность, она как-то сама в один день появилась, а избавиться от неё невозможно. Ао не столь милостивы, чтобы давать второй шанс. Это как начинать свой жизненный путь стоя над пропастью, где с каждым шагом вперёд за тобой осыпается земля, чтобы не вернулся. Чтобы некуда было возвращаться. После приобретения способности нет обратного пути, она одна на всю жизнь и умрёт вместе с тем, кому отдана судьбой и самими Ао. Почему Итори не выгнали из Академии — вопрос, на который некому дать ответ. Может, разглядели у этой способности потенциал, может, над Итори сжалились, решив не выкидывать его за стены, в которых он провел довольно долго, может, решили, что мальчишка пригодится в других целях, может... Может, все может быть. А лучше бы выгнали, честное слово. Только когда Итори произнёс это вслух, Господин впервые ударил его, а потом ещё, ещё и ещё. За неугодные слова, дурацкую способность и то, что не оправдал возложенных на него надежд. Знаете, Господин — он не из тех, кто способен просто принять детей и держать их без какой-либо выгоды для себя — Джеймс давно это понял, догадался, как и остальные четверо, кого приняли в этих стенах, по какой причине их держат. Итори же всегда держался особняком, и это его губило. Только думать об этом не хочется.

***

Клерассцы — народ, издревле сплоченный Аогари, как один могли бы поведать о горных народах, что держатся ото всех обособленно, но сплоченно, о феерах, о которых мало что известно, но поговаривают, что дети Ао не способны выживать в одиночку, оттого и держатся вместе, сбиваясь в пары или группы. И только Кей-Леи остаются одиночками. Они ведь никому не нужны, включая друг друга, и для чего только живут?.. Не нужны, да — Арх повторял то же самое. И продолжал находиться рядом. В тёмной тесной комнате на втором этаже таверны, так далеко от Горной школы, Кей-Лей тихонько вырисовывает пальцем витиеватые узоры на неровной стене, не смыкая глаз. Мысли Мэри о нем, Архе — том самом долговязом парне, кто стал Кей-Леем не с самого детства, а получил это клеймо значительно позже. «Это, наверно, невыносимо» — первое, что прозвучало между ними, первое, с чем согласился Арх, смотря сверху вниз на девчонку, что лет на пять его младше. Знать, что твоя способность убьёт тебя через несколько лет, действительно невыносимо, если только не смиришься. А он... он... давно уже. Они часто проводили время вместе — всё-таки, Мэри способна облегчать его страдания, держаться рядом с ней стало для объявленного в пятнадцать лет Кей-Леем необходимым, а взамен... Взамен Арх только и мог, что находиться рядом с той, кого из-за чёрных одежд обходили стороной, и рассказывать о своём прошлом — доме на западе Клерасса, что не ждёт его, рано постаревших родителях, вынужденных отправить своего сына на самую окрану королевства — в иных местах кроме Горной школы Кей-Леев учить запрещалось, об оставшихся там, в прошлой жизни, брате и сестре, которых страшная участь обошла стороной. Арх — огневик, как и они, но ему просто не повезло. — Расскажи о своей способности, — он не был очередным в этих стенах маленьким запуганным Кей-Леем, может, поэтому они и сошлись. Может, поэтому и рассказал о своей судьбе чуть подробнее, чем остальным допрашивающим. Он умрёт, сгорев от собственной способности — уже сейчас видно, что ему жарко от самого себя, но ещё не мучительно — прикоснуться к нему, правда, с трудом без ожога получится, но собственный жар Арх ещё сильно не чувствует. Проклятая, проклятая способность. Нотки горящей хвои, костра, которому суждено перерасти в пожар, приятны до тех пор, пока к ним пепел не примешивается, забивающий своими фантомными грязно-серыми хлопьями нос. Запах его боли приятен, если не знать, что Арх чувствует — а Мэри знает, знает прекрасно, сама ведь облегчает его страдания. — Сколько тебе осталось? — от проклятой способности не спасти, вопрос никому не кажется неуместным. Таких, как они, каждый год десятки умирают и рождаются, просто одним везёт быть убитым сразу, а кто-то доживает свое, как Арх, долго и мучительно, порой проклиная этот гуманно-жестокий закон — Кей-Леев приказано не убивать. По крайней мере, безнаказанно и без соответствующего повода не получится. Позволяют, нет, заставляют жить, доживать до первых битв до озёрах, а с них возвращаются немногие. — Года три-четыре, от силы пять, больший срок не дают, — однажды Арх просто сгорит заживо, может, унесёт вслед за собой кого-то, может, и нет. Пока что его проклятая способность опасна лишь для живых существ, иначе от Кей-Лея избавились бы намного раньше за невольный поджог имущества школы или её территории. Лучше Мэри его не смог бы понять никто — она чувствовала его боль, перемещающуюся по телу Арха крупицами и их маленькими перебежками, ощущала эти частички чего-то колюще-горячего, того, что неизбежно в скором времени вернёт его душу Ао. Пахнущего горящей хвоей и совсем немного — пеплом. Они много говорили, говорили ночами, сидя под деревом у пруда, и Арх почему-то посмеивался, рассуждая о том самом дне, когда станет невыносимо больно, а сил покончить с собой он не найдёт. Может, в своей последний день он от жара с себя кожу сдерет, утопится в попытке избавиться от этой пытки и прекратит дышать на дне холодного пруда или первозданного озера — смотря когда этот день настанет, на озёрах или здесь, в Горной школе. — Ты мне никто, я тебе — тоже, — было произнесено Мэри в один из первых дней их знакомства у того самого пруда, ставшего их любимым местом встречи. Что-то, должно быть, после знакомства с Архом встрепенулось внутри девочки, тогда ещё десятилетнего ребёнка — не знает и сейчас, спустя три года, не ответит, почему следом дала Кей-Лею обещание. — На многое не рассчитывай, но будет легче. «Больно не будет». Это мечтает услышать каждый. «Больно не будет» — самая лживая фраза, что только могли придумать и произнести люди. Боль — не то, от чего можно избавиться, кому-то всегда будет больно. В их случае — либо Арху, либо ей. Но, если честно, всё-таки будет — обоим. — Дальше будет только больнее, — не спрашивает — констатирует, предупреждает, прислушиваясь к собственным ощущениям и отрицательно мотая головой. — Да, — она знает, Арх, она знает. Просто ты в одночасье стал очень дорог ей, что ли — над тобой смилостивились сами Ао, послав того, кто будет рядом с тобой до того самого дня. Последнего, то есть. И то, знаешь, смилостивились — очень громкое для тебя слово, Ао не проявляют милосердия к людям, нет-нет, они милостивы только к своим детям — феерам. Больно не будет? Будет больно.