Боль не безлика

Айре дёргается во сне и подскакивает так, будто его только что убили в жутком кошмаре, распахивает глаза, в которых ни следа ото сна, и тут же находит взглядом Таори, вокруг руки которого обмотана цепочка с поблескивающими серебром крыльями — её они обязаны сохранить у себя, не проиграв ученикам Горной школы. Мог бы и на шею её накинуть — своя цепочка не перенесла бы его за пределы защитного купола, но она тяжеленная, так и задохнуться можно. Можно было, конечно, её оставить в шкатулке и закопать ту где-нибудь поблизости или засунуть под половицы разваливающихся лачуг, но после коротких обсуждений решили, что лучше держать цепочку при себе и охранять поочередно. — Ты чего? — как и договаривались, Таори бодрствовал первым, и второй час его караула подходил к концу. Лекари спали как убитые, одного тяжёлого дыхания Айре и сбивчивого шепота явно недостаточно, чтобы разбудить их.

— Твои бабочки смогут предупредить нас о чужом приближении? Можешь распределить их по округе? На какое расстояние? — Тридцать моих шагов от дома в каждую сторону. Мало?

— Буди остальных, — сколько времени займёт у учеников Горной Школы подняться на холм и обнаружить оставленную на видном месте пустую шкатулку? И сколько до того, как они начнут ломиться в предусмотрительно запертую на засов дверь, подле которой видны следы недавно прогоревшего костра? — У нас гости. В округе человек двадцать и... Во второй раз Айре дёргается чуть слабее — контроль над ещё одной бабочкой пропадает, но её академец после чужого прикосновения почему-то все ещё ощущает — не исчезла. Это... странно — первую раздавили, заставили распасться на мельчайшие частички Ао, а вторая просто отказывается подчиняться, почему-то устремляясь в сторону шести домиков. В их сторону. Тридцать шагов, двадцать девять, двадцать семь... Айре приказывает ей замереть, только... только... Ничего. —...и они сейчас узнают, где мы, — это слышат уже все четверо — Таори грубо растолкал остальных, и, кажется, по одному звездопаду в глазах видно, настолько серьёзное у них сейчас положение. — Кажется, у кого-то из них способность связана с внушением. Мне не подчиняется моя же... — Можешь с этим сделать хоть что-нибудь? — раздражённо перебивает Таир, помрачневший от напряжения — к ним «в гости» направляются вовсе не академцы. Способность Айре вышла им боком, это раздражает, раздражает до трясучки. — Могу, — Айре морщится, напрягаясь и вмиг заставляя стеклянную красавицу исчезнуть, раствориться посреди тумана. Нет, контроль не восстановлен, просто каждая бабочка — часть Айре, в каждой его частичка, и сейчас он просто... просто уничтожил маленькую часть себя. Своей способности. Не самая большая потеря и не так заметно ослабляет, но неприятно. Больно. Слегка дезориентирует. — Но они все равно придут сюда, а бежать нам некуда, заметят сразу. Есть, конечно, одна задумка... Из-за пронзительного свиста предложение озвучивается шёпотом.

⚔️⚔️⚔️

— Шкатулка пуста. — Ожидаемо, — главарь усмехается, играясь с узким лезвием принесенного с собой кинжала. Только что собственноручно вскрыл им ставни (где были) найденных под холмом домиков и поддел услужливо распахнувшиеся перед ним двери. Все, кроме одной, запертой изнутри, за которой никто не подавал никаких признаков жизни — верный признак того, что жизнь именно там и есть. И не одна. Уж больно большой разводили костёр неподалёку — для одного-двоих в таком нет надобности. Одно слово местного главаря, и запертую лачужку окружили плотным кольцом, не подходя близко к заколоченным изнутри окнам — мало ли, что могут выкинуть академцы. От того, что ученики Горной школы переместились, ничего не поменялось — изнутри ни единого шороха, и черт его знает, нужно ли начинать волноваться, что это — ловушка. Академцы ведь хитрые, кто знает, на что способны? — И что дальше? — здесь два Кей-Лея, семнадцать человек с ничем не примечательными способностями, едва ли имеющими что-то общее с боевыми, и лишь один — талантливый, по чьей воле и собрался этот отряд, чьи слова — беспрекословно выполняющиеся приказы. — Может поджечь их? С этим справимся. Долго окружать единственный запертый домик не выходит — те, кому не слышно приказов, плюют на все и подходят ближе к своему главному, ожидая от того хоть слово. Волнение нарастает — чем дольше они здесь стоят, тем сильнее хочется отсюда убраться. — А если не выберутся? Застрянут и задохнутся? На плаху как-то не хочется, — все за исключением Кей-Леев советуются громким шёпотом, пока лидер почесывает острый подбородок, молча раздумывая. Поджечь дом или что-то вокруг — неплохая идея, хоть погреются, тем более что парочка членов отряда успела свалиться в ледяную воду, поскользнувшись на траве. Высохнуть-то почти все высохли, пока шли, но продрогли знатно. — Заткнитесь, — голова от беспрестанного воздействия на двух Кей-Леев раскалывается, а тут ещё и эти назойливые разговоры. Нужно что-то предпринять здесь и сейчас, пока отряд в страхе не разбежался кто куда — привыкший воздействовать на людей посредством внушения, Катари — главарь отряда — острее ощущает настроение своего окружения. За ним сегодня пошли только потому, что пообещал показать «представление» — подвести несопротивляющегося внушению Кей-Лея к академцам, а там уже... там уже представление покажут за него. Хотел одного поймать, вышло двух — так даже лучше, и народу к отряду побольше прибилось. Чем больше, тем лучше — заметнее. За ними ведь наблюдают через эти фальшивые звёзды, так пусть посмотрят на того, кто готов принести в жертву Кей-Лея, пользуясь способностью. Может, оценят — чем меньше станет этой падали, тем лучше. Кое-что резко меняется, заставляя всех разом притихнуть — из-за заколоченных изнутри окон начинает литься тусклый-тусклый свет. Непроизнесенные слова так и застревают в глотках, стоит заслышать протяжный скрип отпираемого изнутри засова. Дверь жалобно скрипит, чуть проседая — открыта. Приоткрыта, точнее, и из-под неё — тонкая полосочка желтого света. Охотники превращаются в жертв — как ещё описать это состояние, когда вот оно, твоё преимущество в числе и знании местности, а тело пружиной сжимается, подрагивая в ожидании выходки чужаков? Почему не выходят? Почему молчат? Почему не показываются? Зачем дверь открыли? — Арх, подойди. Арх, — главарь напряжённо зовёт Кей-Лея, находившегося все время где-то в сторонке, и не сводит сузившихся глаз с щелки. От приблизившегося черного силуэта пышет жаром даже на расстоянии четырёх шагов, от него бы отойти, но Катари не шевелится. Пока Кей-Лей окончательно не обсох после «купания» в первозданных водах, на время лишающих способности, к нему ещё можно прикасаться. Ещё один раз. Последний. Катари ещё несколько раз зовёт замершего Кей-Лея по имени, всё бросая взгляды на щель и ощущая, как сердце начинает сходить с ума от страха. Черти. Поскорее бы выкурить их и разговорить против воли, потом забрать цепочку и... И... Он никому её не отдаст, нужно будет — применит внушение на всех, его сил хватит удерживать волю всего отряда на пару секунд, этого должно быть достаточно — выхватить, накинуть на шею, исчезнуть за пределами купола, а там — мешок денег и приглашение в лучшую жизнь. Он должен получить его, просто обязан — надоело гнить в чёртовой нищете, прозябать всю жизнь в холодных домиках крошечного поселения, из которого просто так не вырвешься — куда податься выходцам из горных народов? В чужом поселении их никогда не примут. Попасть в Академию — вот, к чему он стремился не один год. Только бы эта проклятая цепочка оказалась в доме, только бы Кей-Лей сумел её выхватить или хотя бы отвлечь академцев!.. — Арх, иди внутрь и заставь их выйти. Их немного, проверь по углам, чтобы вышли все, — внушает, мимолетно касаясь и тут же отскакивая назад. Жарко, нестерпимо жарко — на пальце уже пузырится ожог, зато внушение через прикосновение самое действенное. Этот Кей-Лей опасен, как и все ему подобные, и Катари быстро отходит спиной назад, спотыкается, но даже так не моргает — всматривается. Ещё немного, и глаза лопнут от напряжения. Не собери Катари с собой столько людей, ни за что бы не отважился идти вглубь вражеской территории, а напади на них кто по дороге, сбежал бы первым — академцев, как и все здесь, главарь побаивался и мечтал поскорее оказаться с ними на одной стороне. Кей-Лей не задумывается над возможной опасностью, окончательно потеряв себя после прикосновения, и распахивает дверь настежь без секунды промедления. Язычки пламени, питающиеся хворостом и каким-то хламом прямо с пола, пробуют на вкус деревянные половицы, игриво извиваясь. И в них же, переливаясь, копошится что-то такое, что видит только половина скучковавшихся на почтительном расстоянии от входа учеников. Арх заходит внутрь без страха и не обращает ни на что внимания, как заведенный; огибает костёр, едва не цепляя его чёрными штанинами, и только открывает рот, чтобы сказать что-то тем, кого приказали заставить выйти, как его бьют в солнечное сплетение сразу две правые руки. Рот так и не закрывается — немой крик. Потеря равновесия и падение подле огня. И чужое тихое, сливающееся с его потрескиваниями: — В путь.

***

...А дальше все размазанными пятнами, заглушенными стуком сердца выкриками, сорвавшимися в неизвестном направлении телом и разумом, затуманенным чувством опасности. Он слышал чужое хрипящее имя, слышал, как на него отзываются лающим кашлем и сплевыванием, слышал приказ и первые заплетающиеся шаги, тут же сорвавшиеся до безумного бега. И видел, видел, как мелькала среди ползучих сплетений водяники загоревшаяся чёрная штанина, тушась об утреннюю росу. Скоро рассвет, и увидеть бы его — желание, ради которого стоит постараться пережить эту погоню; не каждый день за тобой срывается Кей-Лей, доставая на бегу нож из-за пояса. Или кинжал. Таори не приглядывался, но лезвие показалось длинным — увернуться бы, если кинет. Ранне-утренний пейзаж видится грязными серыми пятнами, мелькающими по обе стороны, спереди, сзади, да везде — беглец то и дело оглядывается на Кей-Лея, пригибается, обманными маневрами сворачивая меж каких-то раскидистых деревьев с толстыми стволами — ольха вперемешку с ясенем, что ли... впрочем, сейчас не до ботаники. В них бы затеряться, упасть на мокрую от росы траву, рассеяться во все ещё густом тумане, только... Тебе бы, Таори, поменьше столько оглядываться, следил бы, что под ногами — не полетел бы кувырком, группируясь и прижимая к глазам ладони. Рубашка задралась из-за снятого и оставленного в лачуге пояса — голый бок неприятно стесывается о мерзлую землю. И дальше бы под уклоном катился себе, только цепочка, обмотанная вокруг левого запястья, цепляется за массивный корень, натягивается, грозясь лопнуть, но выдерживает, удерживая тело. Заговоренная, не иначе. Под ветвями темнее, но не настолько, чтобы чёрная одежда с темнотой природы сливалась — широко распахнутые звёздные глаза видят чужие пальцы, сжимающиеся вокруг серебра. Заведенно, дерганно, пытаясь скорее порвать, чем забрать — тянут. Ярко-жёлтая вспышка над головой — ещё одно подобие звезды, этакой путеводной. Миг — Таори дезориентирует соперника, со всей силы дёргает за длинные каштановые волосы до хруста чужой шеи, взяв себя в тиски самообладания и внушив себе, что перед ним ничего страшного, разве что кто-то с опасной способностью, связанной с огнём — излучает жар, с каждой секундой опаляющий все сильнее. Пора бы бросить Кей-Лея где-то здесь, желательно в озеро, чтобы остыл, и убраться подальше. Вот ещё одно правило-секрет битв на озёрах: стоит врагу подобраться к сокровищу, над ним загорается своеобразный маяк — очередная фальшивая звезда, сигнализирующая о том, что некто осмелился завладеть чужой цепочкой. И гаснет, если оттоптать посмевшие прикоснуться к нему руки, прервав физический контакт. — Черт, — едко и сквозь зубы, уже не загнанно — браво, Таори, твоему отточенному в Академии навыку контролировать тело и дыхание. И неприятные мысли, обжигающие не хуже поднимающегося Кей-Лея: звезда погасла, но её видели. Такую яркую не могли не. Если бежавший куда глаза глядят академец оказался на северо-востоке, со стороны которого недавно раздавался ответный наигрыш свирели, плохи дела — сюда заявятся из Горной школы. Шаг вперёд. Ответный назад. Почти танец, только в танце такими пустыми глазами на партнёра не смотрят, к нему не шагают в окружении красноватой рваной ауры, поглотившей около метра вокруг тела. Назвать человеком результат чужого неспадающего внушения не выходит. Не сейчас. Не когда кинжал — а это именно он — легко взметается, ловко прокрученный в пальцах, и все же обжигающе чиркает по руке, с лязгом проходясь и по цепочке, и по сок... Таори не смотрит. Чувствует — больно. — Остановись. Не имеешь права приближаться ближе, Кей-Лей, — и вновь вперёд-назад несмотря на приказ. И расслабленное лицо, не дрогнувшее ни единой мышцей при покушении. Вот, глядите, изваяние: длинные каштановые волосы, чёрная радужка, продолговатые шрамы по впалым щекам и острым скулам. — Я имею право убить тебя, слышишь?! Слышишь?! Эй... Не слышит. Его взор почему-то привлекают капли росы на плюще — присаживается на корточки, руку протягивает, только ничего коснуться она не может: роса испаряется, просто выпаривается от жара, исходящего от тела, а вечнозеленые листья скручиваются. Лицо искажает гримаса отчаяния от губ и выше к глазам — невидимый кукловод дёргает за ниточки, заставляя проявиться хоть какую-то эмоцию. Заторможенно. В отрыве от разума. Всё ещё под внушением, но. Что-то в лице измученного меняется. Кей-Лей будто выглядит чуть поживее, и Таори решает обратиться к нему ещё раз. Он бы давно сбежал отсюда подальше, но что-то удерживает на месте — нет, не интерес, больше жалость и неприятно зудящее где-то внутри головы сострадание. Этот юноша пусть и пугает, но, не будь он под внушением, может, сам бы бежал со всех ног ото всех академцев, прятался подальше от озёр и лишний раз не высовывался. Ему просто по-человечески хочется помочь. А вышло лишь угрожать, причём ничего этим не добившись. «К черту», — не до глубоких размышлений сейчас — вот, что решает Таори, бросаясь к кинжалу и отбирая его левой рукой. Это оружие он не вернёт и использует для самообороны, оставлять клинок в чужих руках нельзя — не хватает только побежать, повернувшись к Кей-Лею спиной, и оказаться заколотым. Академец срывается влево, чуть прихрамывая после падения, туда, где озера, и сразу же находит приятную вытоптанную дорожку с корнями, не сильно возвышающимися над землёй своими продолговатыми петлями, о которые все ноги переломаешь, если под них не смотреть. Туман уже частично рассеялся, являя взору бесконечное изумрудное пространство многовековых лесов, ими бы любоваться, но позади — рычание и всего пара ног, что со всех сил несутся под горку, дав Таори отрыв в каких-то жалких секунд пять, не более. Одно из первозданных озёр впереди — показывается после поворота в конце вытоптанной дорожки, застыло неподвижным стеклом, отразившем в стоячих водах всю красоту природы. Если столкнуть в них Кей-Лея, если только суметь его столкнуть, не прикасаясь к телу... Если заставить его войти в то, что на время лишит его хотя бы этого жара... Если. На если требуется время, его у Таори нет. Мороз по коже. А от преследователя пышет нестерпимым жаром. Он снова обжигает, сокращая разрыв до доли секунды, на этот раз хватается уверенно, два раза чётко попадая Таори кулаком по ключицам, и хочет сбежать, но обожженные ладони хватают его за шиворот. За кожу не возьмёшь, и без того близко находиться — пытка, печь, сжигание заживо, повышение температуры, одышка, испарина. Не-вы-но-си-мо. Над головой вновь жёлтая звезда, она не померкнет до той секунды, пока академец не выдерет из горячих скрюченных пальцев сокровище. Кей-Лей не пытается надеть цепочку на шею, чтобы исчезнуть отсюда победителем, нет — на руку наматывает, нанося серию сильных ударов ногами, но это больше походит на отчаянное брыкание — промахивается, попадая из шести раз один — Таори уворачивается. Десять. Десять шагов до озера. — Эту звезду заметили уже все, ты на нашей территории, сюда с минуты на минуту явятся академцы, — констатирует, тыча пальцем в небо, и, о чудо, на секунду даже срабатывает. Затуманенный взгляд следует за пальцем точно до звёзд, и вот она, секунда простоя, играющая Таори на руку. Серебро обжигает, чертовски больно и до вспухших полос по всей руке, в кожу огненными клыками впивается, намотанное вокруг запястья. Может, он и на голову ниже Кей-Лея, может, на вид щуплый, может, и без боевой способности, но он — ученик Академии. И соответствовать обязан. Таори упирается пятками в землю, отклоняясь и после мощного рывка на себя переставляет ноги, идя спиной вперёд и насильно утягивая огневика за собой, как быка за кольцо в носу. Осталось восемь. Всего восемь шагов. У обоих запястье обмотано серебром, они связаны, скованы, находятся обжигающе близко. Кей-Лей теряется от такого напора, сначала поддаваясь и позволяя сократить расстояние до первозданных вод всего до пяти шагов. Ничтожно мало. Недостижимо далеко. — Звёзды, звёзды, — то ли умом тронулся, то ли... Некогда думать, когда раскаленным пальцем тебе тыкают в сторону глаза свободной рукой. Возможно, опаляя ресницы. В ответ — он не хотел — Таори наотмашь бьёт руку плоской стороной лезвия, задевая острыми его краями чужие пальцы и каким-то образом даже предплечье, оставляя длинную полосу до локтя. — Она как у тебя в глазах. А ты... Ты — Таори. Он не хотел, им до озера всего шесть шагов... семь, уже семь — один, крохотный, Таори проигрывает этому умалишенному чудовищу из Горной школы, видимо, осознавшему, для чего его ведут к воде. Нет, нет, только не отдаляться! Академец больше не может проиграть и шага, мысленно просит прощения, издавая какое-то жалкое поскуливание из-за пузырей, надувающихся и тут же лопающихся из-за проезжающейся по ним цепочки, и наносит несколько колюще-режущих куда придётся в области руки и украшения, что она сжимает. Чудесной пары диоптазовых крыльев. Чтобы отпустил. Не осквернял своими грязными пальцами крыльев, точь-в-точь похожих на феерские. Кей-Лей взвывает, хочет вцепиться свободной рукой в горло над пузырящимися ключицами, взгляд — из равнодушного резко сменяется на дикий и ненавидящий, прожигающий и без физического контакта. Без. А с ним... — Точно. Тебя Та-о-ри звать, — ему бы обдумать, откуда ученик знает его имя, если академцам запрещено разглашать их посторонним, ему бы догадаться, что внушение — оно до первой крови было, и сейчас спало, а тот, кто под ним заперт был, в разы страшнее бездумного создания, выполняющего приказ, но времени, времени не хватает. — Знаем... слышали про глазки твои. Каждое слово — удар или его принятие, оба взмыленные, дрожат от перенапряжения, вены проступили даже на лицах. Шаг. Полтора. Два. Шаг. Не пытаются друг друга свалить, иначе упадут оба разом, только удары редкие наносят да упираются пятками в мокрую землю, чтобы не сдать позиции. — Нра...вятся? — прерывисто из-за частого-частого дыхания. Ещё немного и, изможденные, вдвоём повалятся в помутневшую прибрежную воду. — Потрогать хочу, — лающим кашлем. Это... безумие — видеть замах и пальцы почти у роговицы. Выколоть пытается? Таори дёргается за миг до с такой силой, что ничто их на ногах не удерживает — грохаются в воду, не дойдя до неё шага, поэтому головой в озере, ногами — на суше. Мелко у самой кромки, но хватает, чтобы захлебнуться, вдохнуть воду ртом и носом, а ещё извернуться со хрустом позвонков как-то нечеловечески отчаянно — не знает, как, но пальцы, в глаза метившие, попадают в распахнувшийся рот. Сжатые челюсти — чужой крик. И мгновенно обожженный язык. Оба наглотавшиеся и обессилившие, недолго бы так пробарахтались, глупо померев на самом мелководье от воды в лёгких. Таори уже с подделками звёзд, застывших над головой, почти успевает проститься — перед глазами все больше чёрных пляшущих пятен, сознание ускользает, как не хватайся за него, вот только в бой вдруг вступает нечто извне, заслоняющее ладонями звёзды и рывком поднимающее академца из воды. Эти же ладони пытаются сорвать цепочку с обеих рук — резко и нестерпимо больно; боль от ожогов только-только начала стихать в ледяной воде, но накатила по новой, охватывая своими волнами все тело. Их кое-как расцепляют. Таори сразу же крепко зажмуривается, не вцепляясь в лицо спасителя своими звёздными-звёздными и не пытаясь вглядеться в черты его лица — перед глазами все равно все расплывется, лучше не открывать их. Академец что-то ему говорит, голос смутно кого-то напоминает — возможно, знакомы, но имя не вспоминается. Имя... Черт, ему же не почудилось, что Кей-Лей позвал его по имени? Нет, нет... нет-нет-нет. — Он... Наклонись, — спасенного укладывают на спину подальше от кромки воды, вслушиваясь в надрывный булькающий кашель, но Таори наглотался не сильно — способен хрипеть и выдавать из себя полувнятную речь, едва шевеля опухшим наполовину обожженным языком. Не с первой попытки, но доносит волнующую его мысль академцу постарше, все так же не открывая глаз. — Имя моё знает. Я не говорил. Спаситель не находится с ответом, теряясь и нахмуриваясь, чуть погодя кивает, веля немного потерпеть до прихода лекаря — у самого боевые способности, облегчить боль и сделать хоть что-то с последствиями жутких ожогов не может. «Смотри не помри раньше» — больше сказать тут нечего. Бойцы Академии все, как один, собранны и равнодушно-решительны, когда дело касается приказов свыше и исполнения их прямых обязанностей. Таори позволяет себе расслабиться, еле-еле перевалившись на бок — знает, что одного его в столь уязвимом состоянии надолго не оставят. Лежит теперь, подрагивая, дотянулся кистями до ледяной воды, от которой обожженным рукам чуть легче становится, и даже приоткрыл один глаз, чтобы наблюдать за стоящим к нему спиной бойцом, не дающим Кей-Лею сбежать или хотя бы выйти из озера — опасно. Он не контролирует себя — ни тело, ни разум, судя по попытке выжечь чужие глаза. — Имя? — хруст запястья под подошвой и носок ботинка, ударом поддевающий подбородок. Голос столь же ледяной и не сулящий ничего хорошего, как и первозданные воды. — Арх. Кей-Лей, — отвечает и без внушения. Перед ним слишком сильный соперник, боец Академии, с ним Кей-Лею, ослабленному в особенной местной воде, не тягаться. Ответ бойцу заранее известен — реагирует на сказанное лишь коротким кивком и тянется к заткнутому за пояс свертку, окаймленному тонкой сияющей полосой. Для Таори свёрток скрыт широкой спиной, но, показалось, будто бы в первых лучах солнца сверкнуло золото. Шуршание и похрустывание — разворот дорогой бумаги, скрывающей выведенные чернилами буквы. Внутри — приказ, это известно каждому академцу. — Кей-Лей, это видно. Но почему, Арх, — и то ли отрешенно, то ли с едва проскользнувшим напряжением, будто к чему-то готовился, но всячески оттягивал момент, завязывая никому не нужный разговор. — Почему ты надругался над даром Ао, выбрав способность-проклятье? У тебя ведь не врождённое. Как ты вообще дожил до своих четверых озёр? — Не выбирал я её, — шипит, изворачиваясь под тяжёлым ботинком. И чует — чутье у Арха всегда отменно работало, чувствует всеми клеточками окоченевшего тела сгущающиеся над головой тучи — в покое его не оставят. — И откуда, Аогари тебя дери, ты знаешь, какие для меня это по счету озёра?! — Выражения выбирай, — лаконично. Вновь со смесью отрешенности и напряжения, теперь — два удара носком с железными скобами меж ключиц, лишённых пары крыльев с номером. Кей-Леям не выдают. Удары с короткой амплитудой, быстрые — вынуждают задыхаться, корчиться у ног. — И откуда знаешь о нем? — кивок в сторону Таори. — С чьего языка снял его имя? Кто произносил? — Ты... — меж ключиц не крылья распахнуты, а синяки наливаются, на глазах набухает покрасневшая рассеченная кожа в тон лопнувшим капиллярам. Где-то далеко — видимо, на срединном холме, которого отсюда не увидать, шумят люди, отстаивая свои холмы, на другой стороне кто-то копошится неподалёку от кромки воды, здесь же — никого, мертвая территория, мёртвое место, помощи Кею-Лею ждать неоткуда — осматривается загнанным зверьком, облизывая треснувшие губы. Длинные волосы прилипли к лицу, мешают — залезли в рот и нос, но попытаться убрать их одной из травмированных рук — слишком больно. Язык от этой проклятой повсеместной боли заплетается, замолчать бы, но лихорадочно работающий разум продолжает выдавать цельные предложения. — А чт-то... Что там у тебя написано?! Да, в-вон там, на этой бумаге! — Мне наступить ещё раз, чтобы ты ответил? — ботинок с железными скобами вновь над чужой рукой. Кей-Лей дергано мотает головой. — П-письмо... — голос не от страха дрожит — от ярости. И совсем немного от давно забытого холода. — Вот же заладил, — ещё немного, и маска равнодушия бойца треснет, осыпется мелкими кусочками в первозданные воды. Академец поворачивается боком к Таори, и тому видно, как бумага с позолоченными краями трепещет в кулаке перед лицом огневика. — Это не письмо. «А приказ», — остаётся непроизнесенным. — В Академии растят идиотов? Из письма, говорю, узнал! Из письма! Все знают и Та-о-ри, — от своего имени впервые так неприятно становится, с таким омерзением его ещё не произносили, но сказать в ответ ничего не получится, обожженный язык так распух, что занимает собой весь рот. Так, по ощущениям. Кажется, он чертовски вовремя умудрился донести мысль о собственном имени до бойца. — И дружка его, и то, что их несколько человек у четвёртого холма остаётся. Все знают! В-все! И что их там бросить решили, чтобы мы забрали все цепочки, кроме одной, чтобы вам, тварям скучающим, было во что поиграть! Так почему не даёшь забрать цепочку? Я бы забрал её, обменял на деньги и свалил туда, где ещё не падало ни перышка... Ни перышка Аогари... И где ни вас, ни ваших академских изменников со своими письмами, ни... А-а-а, что? Не знал? Не ожидал, да? Не ожидали?! Ублюдки, да вас... Вон его дружков изобьют до полусмерти, так, чтобы едва ли не подохли, а потом... А потом. Что? «Ему не помочь», — Таори все так же лежит на боку, притихший, и смотрит на жалкое барахтанье изувеченного тела, которое рослый академец периодически притапливает, заставляя Кей-Лея ил и грязь глотать вместо воздуха, такого по-утреннему приятного и чистого. Кей-Леев ему было всегда... жалко, что ли — они и без того самими Ао обижены, так ещё и люди низвели их ниже некуда. Ни один знакомый Таори не носил чёрных как безлунная ночь одежд — Кей-Леев никогда не впускали в Академию; родные стены академец покидал довольно часто, но сегодня впервые настолько близко столкнулся с таким. И такого — озлобленного, с зубами, чёрными от земли, горящим от ненависти взглядом и от способности телом, оскорбившего Аогари и их подданных... Можно ли пожалеть? Нет, жалости к нему юноша не испытывал. Равнодушие. Вот верное слово. — Цепочку, говоришь, — боец устало потирает переносицу, с силой разглаживая кожу ото лба к вискам, прежде чем крепче перехватить цепочку, прекрасную виновницу череды жутковатых событий, и обмотать вокруг запястья так, чтобы подвеска покачивалась прямо над лицом длинноволосого парня. Завораживающе. Диоптаз пропускает сквозь себя немного зелёного света, отбрасываемого на крупную ладонь. — Полюбуйся напоследок. Она завораживает, заставляет при взгляде на себя застывать, любоваться, но Таори не просто замирает — цепенеет, не успевая даже вскрикнуть или промычать что-то нечленораздельно-протестующее. Колыхание подвески подобно маятнику; способность бойца подобна длинным переплетенным змеям из подчинившихся человеку молний. Те бесшумно и молниеносно оплетают извивающееся на берегу тело, разом на нем сжимаясь, проходя сквозь плоть бестелесными золотыми нитями крест накрест. Вопль. Нечеловеческий. Захлебывающийся лающим кашлем перед тем, как... — Ш... Чш... О-о-о... — язык не поворачивается, но эти отчаянные бормотания вперемешку с мычанием заставляют академца обернуться и снова подойти к Таори. Глаза его — равнодушие после небольшой душевной бури, никак не выдают того, что он только что сделал. — Что это? Одними губами. Взглядом бы показал в нужную сторону, да только звёздные глаза не двигаются, зрачков у них нет, да и зажмурены они крепко-накрепко — Таори не собирается заставлять себя смотреть. Глаза прожигает резью — чувствует, как несколько ярких звёзд наперегонки срываются ко внешним уголкам. — Воля Аогари. ...загореться, вспыхнуть пропитанной серой спичкой от крохотной искорки, и корчиться-корчиться-корчиться. На дорогой бумаге имя из трех букв и наспех кем-то набросанный портрет, так похожий на того, кто... кого... кому не помочь. Таори хватается за рот, чтобы не стошнило от запаха, вида, осознания. Он впервые свидетель убийства. — Не смотри, — так себе совет. Глаза все ещё нестерпимо ждёт от взрывающихся в них звёзд, костяшки пальцев неосторожно стирают веки и чуть приоткрывают одно — этого хватает, чтобы сквозь мутную пелену увидеть, как дорогая бумага сгорает в небольшом костре, уже не дергающимся — там дёргаться нечему. За секунды сгорел, быстро отмучавшись. — Ты убил его, потому что Кей-Лей — там, в приказе? — остаётся непроизнесенным. ...И только когда подоспеет лекарь и снимет жуткий отёк с языка, можно будет прицепиться к старшему академцу с сотнями расспросов, но до тех пор Таори нем. — Все знают, как тебя зовут, Таори — надеюсь, что нет, и он под конец своей жизни сошёл с ума, бредил. Возьмём в плен кого-нибудь из Горной школы, узнаем, но это позже, — слабая попытка утешить. Если Таори обвинят в том, что он растрепал кому-то за пределами Академии своё имя, одной публичной поркой не отделается. «Все знают, как тебя зовут», — а б с у р д. Нелепая шутка. В стенах Академии никого не зовут по фамилиям, ничей род не известен — одни имена и клички, а за стенами академцы теряют и имя — просто её ученики, не безликие, но безымянные. Таори не разглашал свое имя за стенами. Так как же... Как же оно так?