Боль не безлика

— Что это? — Воля Аогари.

Вот она, воля — пеплом к горам возносится. Возвращается *назад,* к истокам, к великим Ао. — А ты... Ты — Таори, — повторяется сожженными устами в голове. Мёртвыми. Несуществующими. Повторяется, пока прибежавший из ближнего, видимо, укрытия лекарь трупно-холодными прикосновениями залечивает ожоги. Особенно неприятно и мерзко — язык. За ним лезут в рот пальцами, ощупывая и пуская короткие леденящие разряды. Потом — пузырящиеся ключицы. Только после эти пальцы вымоют в озере, ненадолго лишающим способности. Возможно, до они были грязными. Отвратительно? Нет, плевать. — ...Таори? — а теперь живыми устами. — Вы с четвёртого холма друг за другом гонялись? — Мы знакомы? — глупый ты, Таори, не этим должен интересоваться в первую очередь, откашливаясь после манипуляций лекаря. Не этим. И ответил бы на вопрос или поинтересовался хотя бы, откуда о тебе знают не только имя, но и холм, который отсюда и не видать? — Примелькался ты, тебя помню, — в Академии не столь много учеников с внешними мутациями, они часто бросаются в глаза, не запомнить сложно. Не клеится разговор. Не собирается мыслями в звуки, звуками — в слова, словами... М-м-м, в предложения. Ничего не выходит, звенящая пустота. Хорошо, что с него стащили одежду и кинули возле наспех разведенного костра — обсох, полностью обсох от этих вод. — С глазами порядок? — спустя пару минут тишины интересуется лекарь, закончив молчаливый осмотр. Таори лишён сил, ноги в предсудорожном состоянии, поэтому вставать пока не собирается, а лучше вообще лежать смирно и не шевелиться, что и делает, погружаясь в ощущения-вспышки по всему телу настолько, что не сразу понимает суть вопроса. С глазами? Звёздными-звёздными, прикрытыми из-за изнеможения? С дважды опаленными из-за жара мёртвых пальцев ресницами? С взорвавшимися в глазах сотнями звёзд? Он чувствовал каждую. Нет, не порядок. — Им бы дать отдохнуть, — в этих условиях — невыполнимое желание, не сидеть же весь день зажмурившись... но и с распахнутыми не получится — свет режет глаза. Таори не знает, как выходит у старшего бойца растянуться у костра и ненадолго забыться, зная, что здесь, у берега, ветром колышутся хлопья пепла, оставшиеся от соперника. Кей-Лея. Врага. — Вы одни здесь? Вдвоём? А... остальные? Все южнее? Вас ведь тут... Вас ведь должно быть... Ему. Ему бы дать отдохнуть, а то путается в словах и мыслях, сбившихся в один чёрный густок комок, напоминающий размокшую от дождя смолу. Тягучий. Не спешащий распадаться. ...Их немного, лишь ещё шестеро, как окажется, когда из кустов повыглядывают остальные, проверяя местность и после этого выходя на открытое пространство. Они все видели. Они всё видели. Прятались, выжидали чего-то, и дождались, видимо. Шестеро не вмешавшихся и не обращающих сейчас внимание на ползущие по земле хлопья. А они движутся. Ползут. Прямо к ногам Таори — тот отползает, шире распахивая две чёрные бездны. Они все видели. Они всё видели. А сейчас тихо общаются, изредка поглядывая на вспышки далёких огней — где-то на юге сражения помасштабнее. Их здесь — Таори, лекарь и семеро с боевыми способностями — девять. Всего лишь девять академцев. А остальные... где? Его кормят обещаниями рассказать, горькой заваренной травой и немного — ягодами, местной засохшей водяникой, никем не собранной прошлым летом. Кормят, а после наказывают оставаться здесь, в одном из двух домиков, затерявшихся среди весенней листвы и старых скрюченных временем и ветрами ветвей. Домики принадлежат третьему холму. Лачуги эти не увидеть с озёр — ни с большого, ни с маленького, и подобраться сложно: справа — голый овраг с торчащими из него корнями, слева и сзади — стена переплетенных деревьев. Заходить в один из таких же старых, с залатанной десятки раз крышей, с покосившимися, сгрызенными жуками ставнями, желания после этой ночи как-то нет. Таори знает, что ждёт его внутри — отсутствие мебели, в лучшем случае что-то мягкое, истлевающее на полу и полумрак, пронзенный тонкими лучами солнца, выбивающимися из щелей. И сердце срывается с привычного ритма, стоит двери, за которой никого не оказывается, со стоном старого дерева распахнуться благодаря дернувшему её лекарю. За спиной — небо, полное ненастоящих звёзд, облепляющих солнце, перед глазами — ожидаемый полумрак с чернеющей в нем соломой в углу. Никого. — Отдохни до вечера, поспи. По глазам вижу, ночка не задалась, — по глазам Таори, звёздным-звёздным, ничего не прочитаешь, но по грязным кругами под ними — вполне. Для этого и лекарем быть не нужно. — Идёшь? Проходи, тут никого. ...А вот Айре смог бы прочитать — столько лет одну комнату делят, столько за эти годы ругались и просто разговаривали, неотрывно смотря друг другу в глаза, что он не смог бы не заметить, насколько стало больше межзвездной черноты. Насколько же больно. Из-за глаз и еще немного от осознания, наступившего, когда минутами ранее вытянул из чёрной смолы мыслей все события этой ночи — не одному ему досталось. Там, у четвёртого холма — что? Там он оставил троих на растерзание агрессивной толпе и её главарю со способностью внушения. Схватившись за ледяную ладонь крупно вздрогнувшего лекаря, Таори говорит быстро, сухо, фактами — вот он я, один, признавая крайне неприятное — без боевой способности он не в состоянии помочь. Ни-ко-му. ...Эти шаги до соломы делал не он — все тот же паренёк подтолкнул, заверяя, что их отряд кого-нибудь отправит проверить, что произошло у четвёртого холма за время до рассвета. Обещание действеннее трав — стоит ему прозвучать, и Таори, успевший рухнуть на примятую солому, тут же прикрывает свои звёздные-звёздные, проваливаясь в беспокойный сон.

***

Самостоятельность — это умение принимать решения

без постороннего вмешательства.

Так ведь? «Их не бросили — оставили учиться самостоятельности». Айре хотел бы сейчас сделать хоть что-то самостоятельно, но его, как и остальных, скрутили, ставя на колени на забаву толпе, и удерживают одной грубой силой, не прибегая к способностям. Пара ударов в солнечное сплетение, столько же по голеням и спине отбили желание сопротивляться. Троим против двадцати было не выстоять — не с такими способностями. Главное, что Таори сбежал с цепочкой, а этот Арх до сих пор не вернулся — значит, приказ главаря ещё не выполнен. Катари, в отличие от академцев, в тревожном ожидании не пребывает — на его левом запястье намотана одна из цепочек, он уже победил — сокровище добыл второй Кей-Лей, не сопротивляющийся внушению. Вторую хочется дождаться лишь для известности и долгих обсуждений собственной персоны — сложновато припомнить, когда кто-то из Горной Школы собирал больше одной цепочки. Хотелось стать первым — ведь так его охотнее примут в Академию, верно? Насвистывая что-то весёлое, главарь расхаживает перед «пленниками», чьи штанины давно промокли из-за росы, заморозившей их колени, и пару раз отрицательно мотает головой на вопрос, нужно ли подать ещё сигнал. «Интересно, кому это он и сколько их», — ломает голову Айре, молча покашиваясь на свирель. Над головами светится жёлтая звёздочка, яркая, но не настолько, чтобы быть приметной в лучах солнца. Если кто из бойцов Академии и рассмотрит её, если кто и решит заявиться сюда, заинтересовавшись сигналом... Когда это будет? Мимо них, коленнопреклоненных, бродят люди — кто-то под внушением, а кто-то по собственной воле решил открыто противостоять Академии, не отсиживаясь на своей территории. Бродят, уходят дальше, разыскивая потенциальных «врагов», которых могла привлечь звёздочка, переругиваются, мельком поглядывают на спину лидера, опасаясь смотреть в черноту его глаз, вслух проклинают Кей-Леев: Арха за медлительность, второго из отряда — за тупость, и весь их род. Так, за компанию. Все мельтешащее, копошащееся и хаотичное замирает и упорядочивается после внезапных звуков второй свирели, не такой пронзительной, как эта. Наигрыш меняется — короткая несколько раз повторяющаяся мелодия с резкими звуками... В Академии обязательным предметом не изучают музыку, но понять предназначение наигрыша несложно: яркий призыв к чему-то. — Выдвигаемся. Живо, — улыбка на лице главаря зеркалится поджиманием губ пленников. Их, с затекшими от долгого сидения в одной позе ногами, поднимают рывками за связанные за спинами руки и подталкивают, разворачивая. На север, им прямиком туда — мох на деревьях подсказывает. — Дорога к лагерю свободна, в этом мы тоже выиграли. Их тащат, тащат, тащат, иногда отпускают, чтобы шли сами по узким тропинкам, с которых не сбежать — местность либо полностью просматривается, либо сужается между рядами деревьев так, что приходится идти только строго друг за другом. При первых лучах солнца можно разглядеть чудовищную запутанность древних могучих деревьев, меж которых не осталось ни малейшего места для новых побегов. Ботинки топчут острые хвоинки и смешавшуюся с грязью застаревшую листву. Неприятно слышать от чужаков это самодовольное «мы выиграли», пусть даже эта их победа вряд ли существенна, ещё неприятнее и унизительнее — идти с ними, совершенно не сопротивляясь. Все трое пленников не разговаривали друг с другом с тех пор, как их окружили и больше не оставляли одних, но это не мешает им принять единое решение — единственно верное, как и учили — выжидать. Но и здесь случается оплошность. При первой и единственной попытке Таира переглянуться со вторым лекарем он получает в правое ухо хороший такой оглушающий удар. Голова юноши безвольно отшатывается, академец почти заваливается влево, теряя равновесие, но в левый бок его тут же грубо толкают чужие руки. Наверно, этим предполагалось, что Таир выпрямится и пойдет дальше как ни в чем не бывало, но лекарь падает на колени, наверняка разбивая их в кровь — пробираться приходится по бугристым корням, не нашедшим себе места в утоптанной в камень земле. Несколько человек запинаются из-за резкой остановки, из-за скученности кто-то первым падает, не держа равновесия. Следом валится ещё парочка. Слышатся ругательства. Даже не так — ругань. Отборная ругань. — Выродок неуклюжий, — пожалуй, самое приличное. — Эти неповоротни еле идут, так ещё и замышляют что-то. — Да они ж молчали? — чей-то неуверенный голос теряется среди громких, оскорбляющих и вопрошающих. Вся процессия останавливается. — По взгляду видно! Кстати, жалко этого нет... Со звёздами в глазах который — я разглядеть не успел! Тио... не, Та-о-ри. — Да там и смотреть не на что наверно — думаешь, слух правдивый? Олух ты... И какие там звёзды?! Всё, что мы увидели со стороны Академии, пока как-то... Разочаровывает, — это не остаётся без поддакиваний и едких замечаний о чужой несобранности и расхлябанности — того, из-за чего одно сокровище Академия уже потеряла. В суматохе никто не успел заглянуть в глаза сбежавшего с цепочкой. Стойте. Подождите. Та-о-ри? В то, что это может оказаться очередной задачкой от направляющих и наставников, не верится — никто бы не раскрыл имена академцев кому попало. Тем, кто уйдёт отсюда живым. Или же могли, могли и ждут, когда... Их учили не проявлять сострадания к врагам лишь на словах и тренировках в стенах Академии, но за их пределами — ни разу до этого дня. Значит ли это, что никого из знающих чужое имя к концу битв не должно остаться в живых?.. — Ну-ну, ученики Академии, как же. Хлюпики, — задевает, задевает за живое, только все трое молчат. Двое — чтобы не давать повода для драки и очередного взрыва смеха, Таир — потому что из-за звона в голове вряд ли может оформить ускользающие мысли в звуки. Значит ли это, что их без единой боевой способности на четверых специально поместили в эти условия?.. — Избить бы до смерти да здесь оставить. Через пару деньков найдут их, авось не сдохнут к этому времени. А сдохнут — так мы ни при чем, они сами, — Катари разрешил сделать привал на полянке, и, чуть-чуть отдохнув, ободранцы из Горной школы снова принялись за свои бахвальные диалоги, выводящие их пленников из себя. Айре стискивает зубы, чтобы не сорваться: отдохнул, пока сидел без дела, пусть и связанный, и готов снова создавать бабочек — хоть небольшой пожар устроить их горящими крылышками, хоть попробовать перетереть стекляшками путы. Много чего можно попробовать, но его способность слишком заметная, увидят бабочку — поймают и раздавят, а следом академца изобьют до полусмерти. Остаётся лишь выжидать подходящий момент. Значит ли это, что все ушедшие старшие знали об этой проверке, и остальных первогодок точно так же оставили одних?.. Куда подевались все выпускники? Академцев в этом году много, настолько много, что темно-сливовые пятна должны мелькать на всей приозёрной территории. Только в пределах видимости — никого. — Через эти звёзды все видно, — вразнобой одетые парни (в этом «отряде» ни одной девчонки) кажутся похожими друг на друга — это принято называть отпечатком гор. Один из них указывает пальцем в небо — туда, где голубовато-зелёное пространство усеяно прилипшими друг к другу ненастоящими светилами, и нерешительно продолжает. — Все о нас известно. Айре не вникает в их разговор — его мучает все тот же вопрос. Значит ли это, что они должны не дать никому, кто разузнал имена академцев, уйти отсюда живыми?.. И ладно, если ещё на смерть двух Кей-Леев закроют глаза, но остальные... Их же два десятка... Нет-нет-нет. Нет. Айре не замечает, как мотает головой, отрицая возможную правдивость своих мыслей. Если бы хоть кто-то... Хоть кто-то из троих связанных академцев тоже обладал способностью внушения, он бы заставил чужаков забыть имена. *Имя.* Имя Таори и, возможно, остальные, ещё не произнесенные чужаками. Не хотелось бы услышать из чужих уст своё. — Было бы все видно — знали бы, кто убивает Кей-Леев. А так каждый год, — тот, кто отвесил затрещину Таиру, кривляется, пародируя кого-то из руководства. — «Не знаем, мы не знаем, кто убил кого-то там... какую-то вашу девчонку!», — и снова смех, за ним — одобрительный гомон и свист, только второй Кей-Лей не поддерживает всеобщее веселье — паренёк под внушением, без приказов Катари он выглядит скучающим. — «Но мы разберёмся, обязательно разберёмся!» — А потом «это же несчастный случай, м-м-м, верно, такой же, как сотня до этого! Да? Да!» Да?! — последний вопрос адресован то ли Айре, то ли Беллу — почти выплевывается обоим в лицо. Как же легко парой фраз распалить толпу, особенно на открытой местности, где можно не идти друг за другом, а встать кучкой, чтобы лучше слышать остальных!.. — Хотите их бросить? — Катари до побеления костяшек сжимает диотазовые крылья, дергаясь и чуть было не заводя ладонь за спину — улавливает настроение большинства. Главарь обещал тем, кто отважится последовать за ним и Кей-Леями на территорию Академии моменты, которые обменяет на пару крыльев, но настроение в его отряде стремительно меняется — кто знает, не развяжется ли драка за добытое сокровище или что похуже — поножовщина или кидание огнём. Катари потирает глаза, периодически потряхивая головой и не замечая, что академцы считывают все его движения, слова и действия, чтобы найти уязвимую сторону — вон, уже видны капельки пота, слетающие со лба и даже волос. Чтобы поддерживать внушение, главарь прилагает колоссальные усилия; не были бы у академцев связаны руки, похлопали бы — Катари достойный противник, талантливый. — Взять их в заложники выгоднее, чем бросать. — Этих заложников у нас выкрадут только так, — фыркает очередной огневик, сплевывая в примятую им же траву. — Это не доставит никакого удовольствия, одни хлопоты. — Он прав, Катари, — нет, отпечаток отпечатком, но чем больше вглядываешься в их лица, тем лучше понимаешь — их глаза холодный и жестоки, да и смотрят на связанную добычу они одинаково ненавидяще, но все они — разные, чертовски разные. — Когда тебе в последний раз разрешали почесать кулаки о рожи академцев? Хочется же, ну? В глазах скучковавшегося отряда читается заинтересованность. Не в заложниках — в мешках для битья. — Хочется, а?! — вымазанный в саже ученик с россыпью ожогов по голым плечам продолжает, заводясь и обращаясь уже ко всем. Их таких тут — обожженных, обиженных, завидующих, жаждущих за все свои неудачи хоть небольшой мести, опасающихся за свою жизнь — все и каждый. Они постоянно говорят об убийствах Кей-Леев — чужих поступков, на которые им самим не хватило бы духу; только и могут, что улюлюкать и желать им смерти, но даже приблизиться к кому-то в чёрных одеждах мало кто осмелится. Лицемеры — на самом деле все просто боятся, что раз закрывают глаза на смерти Кей-Леев, однажды могут закрыть и на их. А кому до двадцати лет помереть хочется? Да никому, чего спрашивать-то?! — Делайте, что хотите, — звучит подобно тому же наигрышу свирели — Катари пожимает плечами, отходя от встрепенувшегося отряда на несколько шагов в сторону. Они и делают — подбегают ко вскочившим академцам, огибая безвольно застывшего посреди поляны Кей-Лея, не получившего от главаря никакого приказа, и бьют ботинками им сзади по коленам, толкая в грудь, чтобы пали навзничь, потеряв равновесие. Белл артачится больше всех, изворачиваясь и ударяя противника тяжёлым ботинком в пах. Их ноги не были связаны, только руки, чтобы сами шли — не тащить же их, и этот полный злобы удар можно было и предвидеть, только огневик ни о чем не задумывался. Беллу бы научиться задумываться о последствиях. Не тех, что настигают спустя недели, годы и десятилетия — хотя бы тех, что мгновенны и предсказуемы. Он не боец — всего лишь лекарь, пусть и лекарь Академии, но все ещё по связанными руками. Возможно, нет ничего более глупого, чем накидываться с кулаками и ступнями в тяжёлых ботинках на чужих лекарей, не имея в отряде своих, но какая огневикам разница?.. Были бы на месте учеников Горной школы клезаковцы, те бы задумались, а эти... эти только и могут, что забивать с яростным упорством, присущим горным народам, и неоправданной жестокостью. Из-за каких-то подвесок? Нет, чушь, о них, как о жёлтой звезде над ними, мгновенно позабыли. Здесь каждый удар, не получающий сопротивления, предназначен тем, кто почему-то удачливее, на вид — счастливее, холенее, с искрой превосходства в глазах, а ещё зачем-то всецело предан Аогари — это тоже по глазам видно. В последний раз Айре так терялся в ощущениях и событиях в раннем детстве — это что-то далёкое, кружащееся перед глазами быстро сменяющейся чередой разных мест и людей. Деревья, тесная тёмная комната, любимый сад, Ао, вновь комната, но с яркими созвездиями за окном. И голос, настырно приказывающий скрыть звёзды за шторой, правда, быстро обрывающийся — над гудящей от бесчисленных ударов головой раздаётся третий наигрыш свирели, перебивающий самую громкую ругань и крики боли. Возможно, его собственные. Он не знает. Не слышит. Не понимает. Переворачивается на спину по инерции от последнего, особо сильного удара, и невольно наблюдает за срывающейся с места жёлтой звёздочкой — Катари... сбежал. За ним рванули и остальные — крик свирели, иначе его и не назвать, был об опасности. Значит... значит... Как там?.. «Их не бросили — оставили учиться самостоятельности». Скоро кто-то придёт. Из своих. Придёт же? Из-за чего ещё могут сорваться с места эти оборванцы? Завидели хозяев этой территории? Похлопать бы себя по щекам, лучше — дать себе пощёчину, только руки все ещё за спиной, придавлены телом и так вывернулись, что боль заставляет корчиться. Отрезвляет куда лучше ледяной воды и пощёчины. Если создать всего одну бабочку, а не пять, её радиус полёта не будет ограничен всего тридцатью шагами — это Айре и делает, загребая носками ботинок, пока переворачивается на живот. У путеводной стекляшки, такой полупрозрачной и едва ли заметной, может быть только одна цель — большему академец пока не выучился, и ей поручают найти Таори. В каждой бабочке — частица Айре, и этой стекляшке под силу найти его друга на ограниченной куполом территории. Найти, прикоснуться к нему, вернуться. Бабочка-то его найдёт, но поймёт ли Таори, что нужно следовать за ней?.. Должен. Чужих шагов не слыхать — пленники остались одни; даже голоса, пускающие ругательства в спину Катари, стихли где-то вдалеке вместе с хрустом ломающихся под ногами кустов и веток. Сил хватает на ещё одну, что с места не сдвигается и подобна ночным предшественницам — горящую, чтобы уселась на путы и заставила их истлеть. Возможно, вместе с одеждой. Может, и вместе с кожей, не важно — затекшим и изрезанным верёвкой рукам не может быть больнее, чем сейчас. Где-то неподалёку выстанывает проклятье Белл — мучается не меньше, слышится шорох и треск одежды, такой непривычный при отсутствии громких звуков и нескончаемого говора. — Тихо ты, — их здесь должно остаться трое, но Айре слышит четвёртый голос, мгновенно напрягаясь. Тлеющая бабочка промахивается, усаживаясь на кончик рукава, и только потом переползая по коже на путы — неприятно. Так и себя сжечь можно. Рядом раздаются шаги, слишком бодрые, чтобы принадлежать тем, кого всю ночь куда-то тащили, не давая пригубить воды, а после отпинали. Два слабых удара по спине, и Айре вздрагивает — это подобно крохотному удару молнии. Это — смерть очередной его частички. — Да что не так с твоими бабочками, или ты решил заняться самосожжением? Не лучший выбор, — все тот же четвёртый голос — низкий, басовитый, затихающий к концу предложения и исчезающий вовсе. Не принадлежащий ни одному из академцев.

***

...Может, это не голос затихал — Айре подскочил с этой мыслью, мгновенно пробуждаясь от внезапного то ли сна, то ли потери сознания, как знать. Солнечные лучи не слепят, как в середине лесной полянки — он полусидит под ольхой с развязанными руками. Посиневшими, с налившимися полосками синяков и стесанными кусочками кожи. Оголенной, потому что сам без верха — рубашки на нём нет, как и ничего другого, кроме цепочки с крохотными крыльями и номером. А у того, кто сидит перед ним, её нет. — М-м, привет? — Кей-Лей. Только взгляд более осмысленный, чем — сколько сейчас? — некоторое время назад. Значит, не под внушением. Пахнет потом, растертой в ладонях травой и чем-то горелым, да так, что Айре закашливается, рефлекторно пытаясь прикрыть рот, но ладони не слушаются. И все, что выше них — руки покорно обвисли вдоль тела, налитые такой тяжестью, будто он каждой рукой по телеге пытался поднять. От кашля чуть скрючивает, во рту пересохло, но поблизости никакого источника воды. Это — второе, на что он обращает внимание. Потому что первично внутри поднимает голову беспокойство о Таире и Белле, взгляд мечется по полянке, разыскивая их по разным её концам. Белл с перевязанным животом, и в повязке угадывается ткань их темно-сливовой одежды, а второй лекарь со склоненной головой сидит в отдалении, подобрав ноги и приобняв себя руками — спит. Но при звуке кашля вздрагивает, сразу находя его источник — о спокойном сне и речи нет. — Я забыл про твои руки, извини, — на головах у всех кавардак, Таир не приглаживает свой, а вынимает из волос застрявший кусочек рассохшейся коры. Тот крошится на пальцах в труху, её обтирают об собственные штаны, прежде чем подойти, присесть на корточки, коснуться. В присутствии Кей-Лея. Рядом с ним. — А-а... — «А он? А ты? А Белл?» на языке вертится, только с чего начать расспрашивать? Кроме этих трех вопросов ничего на ум не приходит — в голове пустота. — Он развязал нам руки и помог... Помог, — по привычке почти называет имя академца, но вовремя останавливается. — У него ножевое, ударили перед тем, как уйти, — кажется, это Айре слышал вместе с ругательствами. Сейчас его руки растирают сильными уверенными движениями, заставляют сосредоточиться только на этих неприятных ощущениях — трение сухой кожи о сухую. — Имя свое не скажет, остался с нами, чтобы не попасться под руку кому-нибудь из Академии. — Мне бы спокойно этот раз пережить и свалить восвояси, почти выпустился, обидно будет помереть после стольких лет, — если вглядываться в чужое лицо, разглядишь морщинки, прорезающие лоб, шрамы под щетиной и правое забавно оттопыренное ухо. Кей-Лей выглядит старше своего возраста, девятнадцать ему не дашь. Издержки способности? — Спасибо, — лёгкий наклон гудящей головы — верх благодарности. Руки Кей-Леям не пожимают — к ним вообще бы не прикасаться. О способностях Кей-Леев, с которыми академцам предстоит столкнуться на озёрах, последних предупреждают, стоит лишь поднапрячь память, и она услужливо подкидывает один факт за другим — этот парень способен неконтролируемо разрушать чужие частицы Ао — попросту говоря, своим нахождением рядом ослабляет чужие способности, они стремительно угасают. В живых этот Кей-Лей лишь потому, что чувствует, когда проклятая способность внезапно пробуждается, и вовремя уходит в безлюдное место или хотя бы отходит подальше — радиус действия способности небольшой, около пяти метров. Ослабил ли Кей-Лей кого-то за то время, что Катари держал его под внушением — не знает. — За... За помощь с ножевым. — Услуга за услугу, парень, — имён взаимно не называли, общение кажется слегка корявым, но это — последнее, что сейчас волнует. — И смотрите — вздумаете меня убить, надолго попрощаетесь со своими способностями, а то и вслед за мной отправитесь. Согласие не скрепляют рукопожатиями. Им бы воды добыть, дойти до источника или одного из озёр, но это проблематичнее, если не хотят нарваться на озлобленных учеников Горной школы, неизвестно где рыскающих. Где оказались академцы, на чьей территории — непонятно, в лесной глуши ориентироваться невозможно, отсюда все холмы кажутся одинаковыми, никаких ориентиров не видать. Кей-Лей вызывается их проводить. К озёрам направляются ближе к вечеру, когда солнце клонится к Ао, готовясь скрыться за вершинами, а чёрная одежда одного из их компании становится не такой заметной. Путь неблизкий — Кей-Лей прекрасно знает территорию и ориентируется по одному ему ведомым указателям, иногда сворачивая с протоптанных тропинок. Все они ведут к озерам, говорит, и по ним недавно бродили — следы свежие. Все четверо вынужденно петляют, сгоняя с веток притаившихся птиц, чтобы не наткнуться ни на своих, ни на чужих. А их здесь полно — и тех, и других, разумеется. Проберется ли через эти дебри Таори, следуя за стеклянной бабочкой?.. Выясняется, что отряд Катари завёл пленников далеко внутрь своей территории, почти довёл до одной из баз, где их ждали, но сигнал об опасности изменил планы. Айре, как и оба лекаря, надеялись, что приближение опасности для одних означает спасение для академцев, но либо никто так и не появился, и сигнал оказался ложным, либо стычка произошла ближе к озерам. До них от вынужденной стоянки на полянке было метров двести, но Кей-Лей, вызвавшись быть проводником, повёл всех сначала глубже в лес, и только потом — на запад. К территории Академии. На потайных тропках ни единого следа, ни единой переломанной ботинком веточки. Обратная дорога куда хуже, тут не просто по одному пробираться приходится — где-то ползком на четвереньках, где-то — животом по корням, проползая в пространства меж ветвями, пригодные разве что для юрких лисиц. Никак не для Белла, подлатанного Таиром и капелькой собственной способности и все равно чувствующим остаточную тянущую боль. Если бы было чему расходиться — швам, не понадобившимся благодаря лекарским способностям, разошлись бы две сотни раз за все эти наклоны и переползания. Рану ещё утром затянули в аккуратный шрам — хвала Ао, ведь неизвестно, что было бы в противном случае. Путники переговариваются и чертыхаются в голос, не боясь быть услышанными — никого поблизости нет. Странно, что как бы высоко не поднимались, ведомые уходящими в чащу звериными тропками и проводником, озёр не видели. Изредка с них эхом доносился низкий гул и рев — отряд слышал тех, кому Ао даровали громогласные способности. Лишь единожды за путь длиной в несколько часов одна из них, этих удивительных способностей, пробралась глубоко в лес — внезапный порыв ветра, следующий траектории, известной только его хозяину. Мощный, свистящий, сбивающий с ног. Кей-Лей его испугался до смерти, а в стенах Академии такое явление обыденно, её ученики ежедневно воочию наблюдают за этой тренировкой. Видимо, пригодилась. — О, это же... — не произносить имена, верно. Что-то снова громыхает, но уже не так далеко — под ногами земля вибрирует. — Черт вас побери, — шепчет под нос Кей-Лей, ускоряясь. Чем скорее доведёт этих потеряшек, тем лучше для него — прежде чем вызваться проводником, он заключил с троицей сделку: сначала они доходят до территории Академии, потом — до ближайшего тихого охраняемого места у домиков или холмов, и там его оставляют в покое. Каждый из них может нарушить этот договор — Кей-Лей может вывести их в гущу воинственно настроенных учеников Горной школы, доведенные до своей территории академцы могут Кей-Лея прибить. Каждый это понимает. Кей-Лею эти парни показались теми, с кем можно заключить сделку, и пока что они явно получше тех, кто по приказу Катари силой перетащил его от одного холма к другому и... Дальше все под внушением. Ему повезло не стать расходным материалом, как тот, кого в погоню отправили — Та-о-ри наверняка убил второго Кей-Лея, раз тот не вернулся к рассвету. Или внушение спало, и сбежал куда глаза глядят, бросив академца с цепочкой. Неважно. Так и шли — каждый раз, стоило снопу искр показаться из-за деревьев или земле задрожать, академцы поглядывали на вздрагивающего проводника — боится. Боится и проклинает, и чем дальше, тем громче. — А расскажи, как вы так быстро оказались у нашего холма? И будто знали, что там почти никого не будет, — вот он, вопрос первостепенной важности, но как поздно о нем вспомнили! В тишине идти надоело, поэтому завязывается какой-никакой разговор. — А-а, это... Так да, знали же, — Кей-Лей отвечает с такой уверенностью, не оборачиваясь на позади идущих и кивая своим словам, что их правдивость не ставится под сомнение. — Из письма вашего. О нём в последние дни вся школа шушукалась. — Письма? Нашего? — Ну, из Академии, — и так говорит, лишая подробностей, будто все знают, о чем речь. «Все» — в масштабах школы и Академии, конечно же. Но оборачивается и продолжает детальнее, завидев недоуменные лица. Их, как и собственные ноги, едва видно из-за мрака, спасибо фальшивым звёздам, что хоть немного, но освещают путь, и проводник не сбивается. Пить хочется ужасно, с утра во рту ни капли, горло дерет, глотать уже нечем, им бы поскорее дойти без разговоров, но Кей-Лей чует — замолчать ему не позволят, пока не выложит все, что знает. — Письмо недельки полторы, может две назад прислали из Академии. Кто и кому, не догадываюсь, это Катари знает. Всю почту на мельницу привозят, он увидел там вензеля ваши на конверте, письмо выкрал и внушил что-то мельнику, вскрыл. А там пара ваших имён, перечерканные планы на битвы. О Та-о-ри что-то говорится и о его глазах. Я бы такие увидел, сразу понял, что это он — звёзды без зрачков, ночное небо в глазницах. Жутко, наверно. Я это так, в общих чертах помню, пока Катари обсуждал что-то со своими до появления купола. Ещё себя осознавал — внушение порой спадало. Катари и отряд так набрал — давайте со мной, говорит, все, кто не против надрать задницу Академии — их план на руках есть, можно идти на чужую территорию. И я удивлён... Осекается, делает передышку для того, чтобы во рту собралось хоть немного слюны. — Чему удивлён-то? — торопит Белл, раздражённо ждущий концовки. — Что получилось, кажется, — и улыбка такая широкая-широкая, можно сказать счастливая. — Надрать. Вам. — Нам-то может и надрали, — лекарь возмущённо тычет пальцем то в одного, то в другого ученика. — Но говорить про всю Академию... Ты смотри, договоришься сейчас! — Да тихо, цыц, — Белл может и на год старше, только терпению ему бы запастись у первогодок. — Говоришь, письмо из Академии? Но никто их нас не имеет права отправлять письма без проверки. Только если кто-то умудрился отправить его за пределами стен... Но кто мог? Кому? Первым на ум приходит Айган — тот самый выпускник, которого в прошлом году чуть не утопили в озере бывшие друзья. О плане он знал, все выпускники знали. Неужели решил выслать весточку старым друзьям?.. Попахивает предательством. — Будь такое обыденным, Катари не стал бы вскрывать письма, хотя крыса та ещё. Он многим своим друзьям хвастался, что вскрыл то письмо, слухов из этого за неделю выросло немерено. Не знаю, существует ли оно на самом деле — никто не видел, у мельника напрямую тоже не спросишь. Но слухи на пустом месте не рождаются. А сейчас, раз все сбылось так, как говорил Катари, значит, все это было правдой, — голос заглушается в новом порыве жуткого ветра, петляющего меж деревьев — чья-то способность. — Всё, пойдём, крайний срок полчаса, и наконец напьёмся. Вихрь мне этот не нравится — ваши? Близко совсем. — Наши, — совсем тихо. Не верится, что этот чудовищно длинный день вот-вот закончится, они напьются и окажутся вблизи остальных академцев, от которых в один миг оказались оторваны.

⚔️⚔️⚔️

Небо сегодня зеленоватое.

В апреле светает в первые минуты седьмого. Сначала небо светлеет до особого зеленоватого оттенка, и получасом позже пронзается первыми лучами солнца, пробивающегося сквозь звёзды. Таори наблюдает непрерывно: за звёздами, небом, солнечным лучом, набирающим резкость очертания на деревянном полу. Уже второй рассвет в неизвестности — двое из местного отряда отправились к четвёртому холму сразу, как он лёг, и ещё не вернулись. Он услышал бы — заснул быстро, но почти сразу вскочил из-за пепла, ползущего в ноздри, и страха, парализующего так, что ни руку поднять, ни защититься. Задохнуться. Стоило перевернуться на живот во сне, и соломинка ощутимо защекотала нос, провоцируя кошмар, перетекший в реальность — подскочил, с силой выдыхая через нос несколько ряд подряд, и задержал дыхание до лёгкого головокружения, чтобы не вдохнуть пепел. К рассвету нет места страху, его сменяет неугомонная раздражительность, поднимающая на ноги и несущая их по кругу, чтобы хоть чем-то себя занять. За дверью кто-то стоит на посту, и к кому-то подойдут с рассказами те двое, когда вернутся. Не выдерживая больше замкнутого пространства, Таори после очередного круга идёт к двери, распахивая её с такой силой, что почти задевает сонного часового. Ему нет никакого дела до девушки, задремавшей оперевшись на стену подле окна. Её светло-серые глаза распахиваются от скрипа дерева. За ночь у костра рубашка просохла, в неё академец влезает, ежась от утренней прохлады. — Ты далеко? — сразу видно, нет, не справить нужду, раз направляется к озеру вместо редких кустов и деревьев. — Тебе лучше не уходить, слышишь? И на открытой местности тоже не стоит показываться. — Умыться хочу. И пить... пить, — слышал и помнит чужие наставления, но сидеть в четырёх стенах, слушая отзвуки всеобщей нелёгкой ночи, сил нет, вот и придумывает причину повесомее, чтобы выйти на открытое пространство. Предусмотрительно тащит с собой какую-то ветошь, найденную меж щелей у потолка, чтобы сразу же обтереть от первозданных вод лицо и руки — не хватало ему ещё из-за простого умывания лишиться способности. А что касается питья... говорят, оно всего лишь ослабляет способность, но не лишает её — вот, почему ей не выйдет поить Кей-Леев, чтобы те не представляли вреда для общества. Около этого берега почти нет деревьев, и он с противоположного, что в сотне метров, просматривается прекрасно. Со стороны озера не стоит ждать нападения — его не переплывут, побоятся вылезти на берег академцев, ненадолго лишившись способности. Глаза по ощущением если не режут, то надрезают, из-за них силуэты на другом берегу кажутся лишенными форм. Их там... Ой, да много, пара десятков точно. Узнает по разномастной одежде — чужие. На противоположном берегу тоже признают в темно-сливовых одеждах врага, что-то кричат, пока Таори умывается, вымывая из глаз воображаемый песок или — кривится от мысли — пепел. Тот самый. Становится чуть легче. Один ловкач пускает по воде двадцать три блинчика, задорно отскакивающих от поверхности с характерным звуком. Таори прислушивается к нему, проходясь пальцами по внутреннему уголку глаза, хмыкает, мысленно аплодируя — сам пускать блинчики не умеет. Можно было бы и подурачиться, но он мгновенно подбирается, стирая улыбку с лица из-за громких звуков, раздающихся со стороны домиков. Вернулись. Без Айре, правда. И без остальных, но о них он беспокоится куда меньше. Двое — юноша и девушка, в прямом смысле слова тащат по земле какого-то ученика Горной школы, а тот совершенно не сопротивляется, обвиснув в цепких руках бездыханным телом. Он не в сознании и даже близко не на его грани — пришёл бы в себя, ведь это же больно — животом по голой земле, забивающейся в одну сплошную ссадину на его коже. Из-за шеи с круговой красной вмятиной похож на висельника, но был бы мёртв — тащили бы за ноги, не жалея голову. Над ними вспыхивает яркая звёздочка, стоит девушке задеть цепочку, обвивающую чужое предплечье на манер затягивающегося узла. Минута-две, и все трое оказываются между лачуг. — Мы с удачной охоты, — четыре слова — подтянутый до щелчка рычажок, возвращающий раздражение. Плевать на тех, кто Таори в спину не только безобидными блинчиками целится, плевать на их издевки и какие-то непонятные выкрики, теряющиеся в порывах подчинённого академцам ветра. — Этого вы нашли у четвёртого холма? — Таори надеялся на хоть какую-то весточку об Айре, но перед ним — полумертвый ученик с глубокой отметиной на шее. Он не припомнит ни одного лица тех, кто окружили их лачугу — слишком быстро сбежал, не заглядывая никому в глаза во избежание лишних проблем. Он со своими звёздными-звёздными здесь один, уж больно приметный. И известный по имени, что до сих пор кажется чьей-то плохой шуткой. — А где... — Нет там никого. Этого в окрестностях нашли, гонялись за ним пару часов до самой границы. Думал, отвяжемся, не дойдём до неё, а хрен ему. Никого из наших поблизости нет, мы поискали, но без способностей ищейки их не найти. Просто дождись, когда все это закончится, тогда и увидитесь. — Вот так просто? — на него натравили ненормального Кей-Лея, от которого еле удалось сделать, но Айре, Таир и Белл вырваться не удалось — так и остались в лачуге, окруженные воинственно настроенной толпой. А теперь там ни толпы, ни академцев — где они? Что могли с ними сделать? — Вот так просто, — Таори смотрит глаза в глаза, только из-за отсутствия зрачков это незаметно. Он мог бы смотреть на чужой, м-м-м, подбородок, а собеседнику все равно бы казалось, что два маленьких неба прожигают его взглядом. Взгляд — сначала глаза в глаза, позже — на сокровище. — Постой, это их? Не вижу, — не различает и цвета, промаргиваясь и щурясь. Кратковременный эффект от промытия глаз спал, после небольшого облегчения стало ещё хуже. — Их, — широкая ладонь по-варварски хватается за прочные, пусть и хрупкие на вид крылья, поднимая их повыше. Рука пленника покорно подлетает вслед, почти указывая на загоревшуюся жёлтым звезду. — И кто из вас наденет её? Или пока не станете? — обычный закономерный вопрос, но от ответного вгляда по рукам Таори пробегают мурашки, вздыбливая волоски. Что-то не так?.. Ничего ж такого... Или?.. — Никто не станет. Никто — в масштабах всей Академии, — спасибо за отчеканенное уточнение, но понятнее не стало. — И... И, — боец сам себя обрывает, чтобы не разболтать лишнего, и возвращается к пленнику, добавляя жёсткости голосу. — Сделаем его приманкой неподалёку, так что иди внутрь и не отсвечивай. Скоро у нас будут гости. Ты понял? Кажется, что пленник здесь — Таори. — Да, — сквозь зубы. У них небольшая разница в возрасте, но все с боевыми способностями кажутся куда старше, опытнее, авторитетнее. И Таори почти готов подчиниться, когда по затылку ему не больно, но с мерзким хлюпаньем прилетает комок склизкой разбухшей травы с бережно завернутым в него белым слизняком. Прицельное попадание чьей-то способностью. Невероятное применение. — Подарок Академии! — кричат в сложенные у рта ладони с того берега, а после начинают смеяться так, что последующие выкрики тонут в этом смехе. — Ну и блевотина, — мерзко больше из-за запаха, так-то спокойно касаться всяких гадостей он давно приучился, но это не значит, что они стали приятными. Таори почти показывает той стороне два средних пальца, чтобы ответить хоть что-то, но отворачивается — берегу Горной школы кажется, что академец проглатывает обиду. «Эй, плачешь там?!» — все это не слышится, отдаляется от него, когда взгляд падает на сидящую в опасной близости к воде бабочку. Стеклянную. Она хочет усесться на вытянутый для неё палец, но приземляется на нос, щекоча его подобно соломинке, из-за чего Таори чихает. Насекомое срывается с места и не думает возвращаться — даже не кружит, летит по прямой траектории так, как бабочки никогда не летают. — Эй, подожди! — будто бы она слышит. За ним уже какое-то время не наблюдают с поста у лачуги, и Таори пользуется отсутствием внимания, чтобы рвануть к кустам, а оттуда — куда-то вперёд, вперёд, вперёд, замечая перед собой лишь отблеск стекляшки в лучах вставшего солнце.

⚔️⚔️⚔️

Их сорвало с места ветром к полудню первого же дня. Как бы ни прятались, где бы не прятались, оставаться на месте было банально страшно — потоки огибали каждого, ледяными касаниями перебегали от шеи к рукам, покрывая их мурашками, и пробирались вглубь леса, разбиваясь о деревья и снова собираясь в нечто живое. Управляемое. Выслеживающее. Подсчитывающее их. Кто хотел себя показать и на других посмотреть, уже в полночь передрались за право хранения цепочек. Кто победил и где эти девять человек, Айлару неизвестно, хотя, безусловно, любопытно. Это его первая битва на озерах, непривычно от отсутствия брата рядом, но зато не так боязно за сестричку — она далеко и в безопасности. Здесь нет возможности выпить отвары, облегчающие спадающую лихорадку, и к утру, встреченному у костра, но на прохладной земле, его сильнее бьёт озноб, а привычная мелкая дрожь в руках сменяется потряхиванием конечностей. Плохо. Очень плохо. Еще хуже становится с этим ветром, пригибающим траву по чёткой линии. Приказал ли так хозяин или вышло случайно, но небольшой костёр в укромном местечке, разожженный подальше от всех домов и холмов — в паре метров от мерцающего купола, потух из-за мощного ледяного порыва. Этот ветер — мокрый, пронзающий, после него не осталось даже тлеющих огольков, да и хворост, старательно собранный небольшой уединившейся компанией, промок. Заново не разжечь. Все они — никто друг другу, их объединило у костра желание переждать без последствий. Поодаль в обнимку всю ночь просидела пара Кей-Леев, и сбежали, почуяв опасность, они первые, подорвавшись в ту сторону, откуда налетел ветер. Остальные бросились кто вслед за ними, кто ближе к озёрам. Айлар — в числе последних. Он разгадал их замысел лишь через шесть постоянных перебежек с места на место, угадывая закономерность — когда оказался примерно посередине между озером и куполом, ветер стал сильнее, агрессивнее, он походил на десятки разъяренных организмов, самостоятельных, но сбитых в единый поток. Это организмы уже не просто обгладывали открытые участки тела своими ледяными губами, пускающими мурашки, они нападали, агрессивнее толкая в спину в сторону озёр. Айлара, других потеряшек и тех, кто пробовал сопротивляться. Ветер неумолим, и чем ближе его жертвы к озеру, тем быстрее проносятся его потоки. Вот она, закономерность. Вот она, охота. Их просто сгоняли в кучу — стоило поддаться ветру и пробежать вперёд, лишь бы избавиться от холодных объятий, и перед глазами постепенно возникали десятки силуэтов. Таких же спешащих, избавляющихся, уворачивающихся. Стадо. Правы ли были те два Кей-Лея, побежавшие не к озёрам? Айлар мысленно благодарит себя за то, что решил это выяснить и развернуться минут за двенадцать до того, как позади — там, куда сгоняли, раздалось несколько взрывов, эхом отразившихся от стены деревьев. Эти переплетения веток — чёртов лабиринт. Бежать назад, сопротивляясь ветру, можно лишь в промежутках между его появлением. Уже не час — Айлар пусть и слегка теряется во времени, покрытый испариной и мечтающий хоть где-то присесть, чтобы унять дрожь в слабеющих ногах, но понимает, что слышит рев ветра каждые минут... Двадцать? Полчаса? Гул нарастает уже в третий раз, и в третий же раз ученик повторяет одно и то же: выискивает самое могучее дерево с широким стволом, падает перед ним на колени со стороны, противоположной появлению ветра, и замирает, задерживая дыхание. Вряд ли у ветра есть разум, может, он находит учеников по вдоху и выдоху, ощущая любое движение воздуха помимо собственного?.. Два раза это прокатило — потоки просвистели мимо так, что закладывало уши, и разбились о деревья, попадающиеся на их пути. Ветер слеп. Чтобы не дышать после бега, приходится закрыть нос и рот дрожащими руками. Сердце колотится так, будто сейчас взорвётся, как что-то позади, и остановится навсегда, оборвав его жизнь вот так — бесполезно и глупо. Грудная клетка приподнимается из-за дерганных толчков. Айлар не знает, что это, но по ощущениям лёгкие пытаются набрать отсутствующий кислород. Он близится к потере сознания, ловя глазами чёрные пятна вперемешку со звёздами, на которые неосознанно поднял взгляд. От усталости, разыгравшейся болезни и страха от охоты, ведущейся и на него тоже, Айлар не сразу понимает, что и на этот раз обошлось — ветер пролетел мимо несколько секунд назад, все стихло, фантомный гул остался только в ушах. Ладони сдаются первыми, тело борется за жизнь и сознание так, что загнанный ученик давится воздухом, который по ощущениям вдохнул одновременно и носом, и ртом. Закашливается, сплевывая неприятную густую слюну, тянущуюся от губ ниточкой с десятками круглых капелек. Выпить бы воды, но... На территории битв из источников воды только озера, питающиеся подземными водами, стекающимися сюда из недр Ао, и ручьями, но вокруг, как назло, нет ни единого, ничего, что утолило бы жажду. Все такой же мокрый ветер оставляет после себя влажную, как от росы, траву, и Айлар, все ещё сидящий на коленях, валится от нехватки сил на живот, загребая непослушными пальцами эту траву и запихивая в рот. Грязная, не грязная, с насекомыми или грязными земляными каплями — не имеет значения. Не сейчас. Он так давно мучается от лихорадки, что готов потерпеть симптомы ещё одной, вызванной отравлением. Главное — хоть немного смочить рот, а заодно наполнить желудок. По ощущениям он уже слипся. Зря, зря он прилёг на живот — мышцы дрожат, как перед судорогой, в конечностях ощущается такая слабость, что теперь он точно не встанет. Здесь мокро, Айлар чувствует, как начинает подниматься температура, и его не просто потряхивает — откровенно колотит. На сырой земле, с жаром, ломотой в костях и болью во всех мышцах, голодного и напившегося мокрой травой — жалкое зрелище, спасибо зрителям, что не пришли на него посмотреть. Этот проклятый гул нарастает снова, и ученик окончательно дезориентируется во времени — сколько он так лежал? Как часто теперь задерживать дыхание? Что будет, если он уснёт или потеряет сознание? Мысли так путаются, что не получается даже считать. По секундам. Чтобы отсрочить потерю сознания и выявить новую закономерность, от которой зависит... Да черт его знает, что — взрывы слышны постоянно, но самое страшное в них то, что он здесь один-единственный, и никто оттуда не бежит. У него сил не хватит вернуться. Но так кажется до отчаянного выкрика, пронзившего относительную тишину совсем недалеко от его дерева. — Нет-нет-нет, не смейте! Не трогайте! — к ужасу Айлара, он видит. Видит двух Кей-Леев, тем самых, что сидели ночью у общего костра, и двух других, юношу и девушку постарше. В одинаковых одеждах Академии. Кей-Лей спиной закрывает свою подругу и пятится назад от противников, когда на него, не задержавшего дыхание, с ревом налетает ветер, обогнувший и не тронувший своих, и разбивается о тело, как о препятствие. Видимо, это вышибает из подростка весь кислород, и он падает на колени, держась за грудь и пытаясь сделать хоть один вдох. Принял весь удар на себя, защитив девушку — как благородно. Она — из пугливых, и жмется к защитившей её спине, цепляясь за плечи ладонями. Даже не пытается убежать, смотря в чужие глаза — по ним видит, что не сможет. Драма разыгрывается шагах в двадцати от Айлара, он чудом остаётся незамеченным и не понимает, сколько же в теле внутренней неиссякаемой силы, напрягающей при опасности все его мышцы, чтобы он смог сначала сесть, затем — чуть привстать и ползком скрыться за стволом так, чтобы не попасться на глаза ученикам Академии. — Эй, ну вы там что? Не можете справиться с зачисткой? Сопротивляются? Я на севере уже всех отправила, куда надо, — этот голос не принадлежит ни одному из четырёх участников драмы. Незнакомка идёт против движения умчавшегося куда-то дальше ветра, оттуда, куда Айлар планировал бежать. Зачистка. Попытался бы пройти дальше — встретили, остался бы тут — тоже. Девушку почти не разглядеть, но кое-что в ней привлекает внимание — пальцы. Они... слишком длинные, чтобы быть человеческими?.. — Закат в первых минутах десятого, ещё... — Айлар не решается высунуться подальше, чтобы увидеть всю картину, и пока что сжимается в комок, чтобы дольше оставаться незамеченным. Видимо, кто-то сверяется с часами. — Полтора часа на то, чтобы зачистить все до места сбора. Успеем. Здесь просто Кей-Леи и... — Тр... шь нас, у... — попадает голос Кей-Лей, что-то агрессивно шипя — с такого расстояния и не разобрать. Он снимает с левой руки перчатку, обнажая пальцы. Айлар знает его — в каком-то роде такой же, как и Мэри, с ядом в теле — он под ногтями, из-за чего Кей-Лей обязан дополнять черную форму такими же чёрными плотными перчатками. И то, что он сейчас творит... Кажется, последним его словом было «убью». Последним, возможно, даже в прямом смысле — видят Ао, Айлар мечтал никогда не становиться свидетелем чьей-то смерти и тем более убийства, к которому он приравнивает то, что видит: юноша в одеждах Академии выворачивает Кей-Лею руку, не касаясь его кожи и держа её на расстоянии от себя — знает, чего ожидать, или не знаком с чужой проклятой способностью — неизвестно. Вторая девушка, зачистившая север, действует молниеносно: касается шеи сопротивляющегося и кусающегося ученика своими удлинёнными пальцами, а после... Тело Кей-Лея становится похоже на темно-серое изваяние, застывающее в позе, демонстрирующей сопротивление. В его застывших глаза даже страха нет — не успел среагировать и хоть что-либо почувствовать. В них лишь окаменевшая ненависть. Он брыкался и так же застыл, а теперь падает на землю без опоры и покачивается пару раз, чтобы замереть окончательно. — Не укусил тебя? — участливо интересуется теперь единственный юноша, попутно становясь за спину второго испуганного Кей-Лея и сжимая за спиной её руки, чтобы не вздумала сбежать. Ее от страха парализовало так же, как Айлара — даже кричать не может, лишь смотрит шокированными широко распахнутыми глазами на тело перед собой и трясётся в беззвучных рыданиях. Последнее, что видит Айлар, это то, как к ней наклоняется девушка, чтобы что-то тихо сказать на ухо. Он вскакивает, понимая, что пора убираться отсюда любой ценой, и за шуршанием одежды слышит лишь «для твоего же блага». И лучше бы не оборачивался напоследок — замечает на себе растерянный заплаканный взгляд, через секунду каменеющий. Ученика замечают все, оборачиваясь к нему с лёгким недоумением на лицах — как здесь оказался и почему не был найден ветром? Это недоумение — трехсекундная фора Айлара, «отдохнувшего» настолько, что он срывается на какой-то немыслимый бег, петляя между деревьями, чтобы поскорее скрыться. Бежит так, будто за ним гонится ветер. Бежит в сторону озера, рассудив, что лучше уж туда, хоть к кому-то из своих, тем остаться наедине с теми. Бежит, не оглядываясь, но чувствуя на себе окаменевший взгляд. Может, это был взгляд, полный последней надежды?.. Но Айлар ни на секунду не задумался о том, чтобы заступиться за Кей-Лея. Беззащитного, потерявшего свою поддержку и, возможно, единственного близкого человека, не сопротивляющегося, но все же Кей-Лея. Он даже мысленно не просит прощения — некому уже его слушать, и лишь бежит дальше, успевая осознать, насколько же бессмысленной была его попытка побега. Пару раз беглеца в спину толкает ветер, за что Айлар ему впервые за день благодарен — это подстегивает бежать быстрее. Вероятно, после такого смертельно напуганный Айлар бежал бы, пока не умер от остановившегося сердца, чьё биение слилось в бесконечный гул, из-за которого дрожала вся верхняя часть тела. Как было бы просто, найдись здесь хоть один источник обычной воды, где он скрылся бы, обратившись водяным сгустком! Но вне воды это не получилось бы ни в каких обстоятельствах. Больше не слышны взрывы, из-за чего беглец дезориентирован, не зная, осталось ли для него в лесу хоть одно безопасное место, где он вообще, с какой стороны, кто рядом — Айлар никого не видит, он вообще ничего не замечает, кроме отблеска воды впереди, куда влетает кубарем, споткнувшись о камень на берегу и ничего более не соображая. Мышцы расслабляются окончательно, когда в рот заливается такая желанная вода, окружившая разом со всех сторон.