Боль не безлика

Тридцать один. Тридцать три. Тридцать пять. Не пересекает, скорее переползает коридор, смотря на медленно сменяющие друг друга номера на кабинетах. Такой же потрепанный после поездки, как и старые ботинки. Джеймс едва ли волочит ноги после тяжёлой дороги, о лёгкой походке придётся ненадолго забыть. Эта поездка заняла больше времени, чем должна была, из-за колеса повозки, отбитого камнем. Кто-то постарался той ночью, когда Стиллорд ворочался на кровати в таверне, может, попрошайки. Может, даже тот самый, что убегал от его сестры, когда понял, что перед ним — Кей-Лей, и решил ночью слегка подпортить им жизнь. Взмыленный, Джеймс в бешенстве пробегал по плохо знакомой округе в поисках нового, благо, что денег хватило впритык. Сестра, конечно же, ничем помочь не помогла, только «сторожила» повозку, но толку от этого... Обидно потерять столько времени, так ещё и отчитываться пришлось. И мельник взбеленился сначала из-за колеса, позже — из-за чего-то, что родственники едва ли прояснили, пока все их скудные вещи перетряхивали, роняя на деревянные полы. Правильно Джеймс глаза закатывал, увидев, что сестра зачем-то берет с собой небольшой альбом с рисунками — не заметил, чтобы он пригодился в дороге, зато мельник вцепился в него засаленными мясистыми пальцами, потрясая и бормоча что-то несуразное и несколько раз делая попытки выпытать, не привезли ли они каких-нибудь писем. Листы повыпадали, пришлось собирать. А письма — нет... от Джеймса не требовали заезжать на почтовый пункт. Может, потеряли какое важное, и найти пытаются? Перетрясли и повозку, разворошили её устеленное сеном дно, но того, что искали, не нашли. Как и в похудевшем альбоме. — Развели тут писарей, а мне отвечать, — с этими словами их и выпроводили за дверь, велев не беспокоить. Странно, мельник — мужик хороший, добрый, узнать бы, что его так разозлило. Может, умом тронулся от своей затяжной болезни?.. Говорят, из-за неспадающего жара пару дней валялся в бреду. Только сейчас, направляясь в крыло со спальными комнатами и не оборачиваясь на бесшумно идущую следом сестру (по крайней мере, она должна идти следом, но он ни разу не обернулся проверить), Стиллорд не собирался собирать последние слухи и сплетни. Да и слушать, что, как, чего там, на озёрах этих, произошло, он будет готов не ранее завтрашнего дня. Может, от Айлара что послушает, если он в комнате. Если нет — наведается в лекарскую... Джеймс пропустил абсолютно все, все четыре дня (о том, что четыре, узнал от мельника), возясь с проклятым колесом, а так хотелось хоть одним глазком зацепить хоть что-нибудь. Но это — ничтожная жертва на алтарь здоровья Айлара. В день отъезда в Крайний брат выглядел хоть и слегка ожившим, но все ещё страшно бледным, с обескровленными искусанными губами и проступившими кое-где уродливыми тёмными венами. Последствия необычной «лихорадки», чтоб ее. Айлар... Ради него он десятки раз хоть на южный край Клерасса съездил, пропуская все битвы. В коридорах не так много учеников, но шума от них, как от армии повстанцев, и чем ближе он к спальным корпусам, тем сильнее сдавливает виски. Наверное, стоило воспользоваться другим входом, больше пройтись по территории... Возможно, сестра так и поступила — преодолевая лестничный пролёт, Стиллорд обратил внимание, что за ним никто не шёл. Вот и он, тридцать седьмой западный — недалеко от него поворот в сторону северного крыла общежития. За ним — две арки и узкий проход, расширяющийся до просторного холла. Поворот. —...да он его в секунду заставил вспыхнуть, сам видел — р-р-раз... И все, на глазах как спичка сгорел, — чей-то особенно громкий комментарий одного из кучки учеников, что-то бурно обсуждающих, привлекает внимание Стиллорда, заставляя даже остановиться. Начать за-ки-пать. Ещё и проход перегородили. Другого места не нашлось?!.. Зрение слегка подводит, не сразу удаётся сфокусироваться на том, кто кричит. Голос знакомый... а-а-а, учатся же вместе. — Да не ори ты так, услышат и настучат, — затыкает крикуна Сенора, замахиваясь книжкой. Боевая девчонка, Стиллорд с недавних пор все больше обращает на неё внимание, порой откровенно заглядываясь, но они толком не общаются — учатся в разных классах. — И вообще... Лжешь! Ты академцев вместе с Кей-Леями впервые увидел, только когда тебя под купол затаскивали, все остальное время мы прятались неподалёку друг от друга. Ничего ты видеть не мог! Может, Арх ещё найдётся, что ты его раньше времени хоронишь?! Кроме выкрика разобрать что-либо невозможно — все говорят одновременно, мельтеша отчаянной жестикуляцией, постоянно изображающей что-то огромное. Ругаться, вслушиваться, присоединяться — нет, нет и нет, в другой раз, пусть и любопытно. Видя, что на него не обращают никакого внимания, Стиллорд вздыхает, вороша волосы, и оборачивается на пустующий коридор. Пустовавший. Замечает на уровне глаз черно-коричневый вихрь, и спустя секунду его чуть не сбивает с ног знакомая макушка, в которой любят путаться мелкие букашки, и в которую сейчас упирается носом, не успевая отреагировать на внезапные объятия. Каштановые кудряшки пахнут мятой и ещё едва уловимо — ромашкой, и это... это так свойственно ему, все эти луговые травы. Итори. Цепляется так, будто они видятся впервые после разлуки длиною в жизнь, или так, как в последний раз. Будто с их последней встречи прошло не полгода, а намного больше. Обнимает, сжимая в кулаках обычную сероватую рубашку ученика Горной школы, прижимается к груди, сжимаясь и визуально уменьшаясь в росте, и не думает отцепляться. На них все ещё не обращают никакого внимания, да и бурное обсуждение не прекратилось, но все звуки как-то разом исчезают. Молчит и Итори. — А ты... Как ты... — собственный голос теряется в чужой макушке. — Я писал тебе, не дошло? Письмо?.. Недоумение сменяется смутным беспокойством, и на Итори почти сыпятся десятки уточняющих, но раздаётся отрезвляющий голос одного из учителей. — Живо по комнатам! Балаган ходячий, — звучит откуда-то позади толпы, учитель не видит их, и первое, что приходит на ум — схватить друга за руку и затащить в пустующий кабинет. И там осознать — Джеймс не друга только что спрятал. Не друга. Ученика королевской Академии. Десятки уточняющих? Сотни. Дверь захлопывается. — Как ты здесь оказался, Итори? — в наступившей тишине. Вместо любых слов, коротких и беззвучно произнесенных одними губами, Итори берет шероховатые ладони друга в свои и делает шаг назад, улыбаясь. И так тепло от этой улыбки, что Джеймс почти ведётся на неё, почти делает шаг к повторным объятьям, почти... Почти. — Как ты здесь оказался, Итори? Ладони в его шероховатых — холодные, перенимают крупную дрожь всего тела, пока вопрос остается без ответа. Итори — веснушчатое чудо, слегка хмурится, заламывая тонкие брови в цвет каштановых волос, и отстраняется. Улыбается своим мыслям. — Я писал тебе, не дошло? — это словно игра с одними и теми же вопросами, в которой кто первый ответит — проиграет. — Тебе разрешили сюда приехать или тебя направили? Ты... Где остановился вообще? Я не видел никого из Академии, все уже покинули нашу территорию, или ты с напра... — Я тут давно, — нет, Итори не проигрывает — это не ответ ни на один из вопросов. Младший никуда не торопится, с любопытством оглядывает захламленный класс, так отличающийся от кабинетов Академии. Здесь так много карт, он впервые видит такое количество в одном месте, сложенных в пухлые стопки и развешанных на стенах. Класс будто давно не использовался по назначению или превратился в склад — парты завалены всяким барахлом, и Итори без зазрения совести сдвигает несколько неизвестно откуда взявшихся пыльных потрепанных учебников ребром ладони на самый край, чтобы усесться. Да, пыльно, но посмотрите, посмотрите на него — вечно в пыли из-за способности, так что кто кого тут пачкает?.. Джеймс смотрит. Рассматривает, вернее, подмечая детали. — Подожди, — у старшего все ещё колотится сердце, пусть и все уже позади — учитель ушёл, в коридоре не слышно ни звука. Просит подождать неизвестно чего, пока собирается с мыслями, перемещающимися ураганом — хаотично и без возможности за что-либо зацепиться. Взгляд не цепляется за синюю или сливовую фирменную одежду, вместо неё на друге простое немаркое глиняно-коричневое облачение. Слегка запыленное в области карманов на брюках и груди, на которой Итори складывает руки, продолжая легко-легко улыбаться. В улыбке этой ни капли умиротворения или радости — неоткуда им взяться, когда глаза такие печальные. — Тебя бы не отпустили одного сюда. И у нас ты носил бы ваше, как и все, чтобы... Вас не... — Договаривай, — просьба-приказ, и в то же время произнесена с вопросом. — Ты сбежал, — здесь Джеймс задаёт вопросы, но это — не вопрос. Констатация. Почему-то шёпотом. — Пока писал, надеялся, что выгонят. Сейчас надеюсь, что обратно на порог не пустят, — крупная дрожь передаётся через прикосновение, покидая тело первого хозяина. Итори в мгновение становится абсолютно спокоен, постукивает подошвой ботинок друг о друга, болтая не достающими до пола ногами. Джеймс должен быть выше друга и смотреть на него сверху вниз, задавая вопрос, но горбится до зрительного контакта на равных. — Что скажешь? — Мне страшно за тебя, Итори. — А мне за себя — нет, — смешок выходит с нотками отчаяния, преследующего столь давно, настырно и агрессивно, что однажды почувствовать себя свободным от этой погони, вырвавшимся, будет странно. В этой игре проигрывает Джеймс. Несколько секунд тишины, ещё секунда грустных улыбок, и тихое: — Помнишь, я говорил, что хочу увидеть горы?.. Помнит. Наизусть все его мечты помнит и готов пойти с Итори куда угодно, кажется, мгновенно забывая, что лучший друг ни на один из вопросов не ответил. — Отведи меня к их подножию, прошу, — к грусти прибавляется сожаление или стыд — Итори отводит взгляд, больше не смея поднимать его на друга, все ещё неподвижно стоящего, и выдавливает из себя скомканные обещания рассказать все чуточку позже — после полугода разлуки у них будет целое лето на разговоры в Крепости в комнате Стиллорда. — Хочу полюбоваться ими не издалека, а вблизи. И Джеймс соглашается, конечно же. В очередной раз готовый терпеливо ждать — этому его научило веснушчатое чудо, вечно повторяющее свое излюбленное «ты обязательно поймёшь», которому старший верил беспрекословно. Он обязательно поймёт. Только позже.

⚔️⚔️⚔️

Покидая мельницу и её неприветливого хозяина, Мэри задержалась, перебирая рисунки и переставляя их в привычной последовательности. Кажется, старший брат буркнул, чтобы она шла за ним в общежитие, но... В него можно юркнуть не через главный вход — обойти здание, напоминающее вытянутый крест, справа, и войти в само общежитие. Джеймс ни разу не обернулся, позволяя девочке спешно скрыться. Не подумайте, не от него убегала, нет, тоже не оглянулась — просто соскучилась. По любимому брату, оставшемуся здесь и... Скорее бы увидеться. Их разделяет всего пара этажей, когда Кей-Лей срывается на бег. В комнате не оказывается ни Айлара, ни Джеймса — второй ещё не дошёл, сил после нелёгкой бессонной дороги на бег у него точно не осталось, а первый... Обеденное время давно закончилось, для ванных процедур рановато, занятий после битв на озёрах не будет до сентября, поэтому остаётся лишь несколько мест. Из худших догадок — лекарские комнаты, их стоит проверить первыми. Все же, Айлар несколько дней назад ещё мучился от остаточных симптомов долгоиграющей лихорадки. У пруда, мимо которого лежал путь Мэри в общежитие, брат не был замечен, хотя это место — его излюбленное для вечерних посиделок, значит, не найдёт его в лекарской — найдёт в библиотеке. Только бы успеть найти его раньше Джеймса — будь их общение менее напряжённым, они могли бы собраться втроём, расспросить Айлара о его самочувствии, позже — поделиться небольшими неприятными происшествиями в дороге, она бы показала пару ночных зарисовок угольком... Но нет, нет и нет — втроём у них такого никогда не будет. И, знаете? Проводить с Айларом наедине большую часть времени — её маленькая мечта.

***

...Он находится в лекарском крыле, куда Мэри осторожно проскальзывает, боязливо оглядываясь по сторонам. Не все здесь рады присутствию Кей-Леев. Такой родной, с добрыми-добрыми глазами и с чуть опущенными уголками губ, он стоит в дальнем конце длинной светлой комнаты с рядами кроватей по обе стороны, нагруженный какими-то вещами — они без чётких линий, расплываются. Всему виной упавшее зрение. Расплываются и лица парочки спящих на жёстких кроватях, застеленных белоснежными простынями, мелькают продолговатыми пятнами на периферии из-за бега. Айлар замечает её и отбрасывает вещи на кровать: одежду, пару потрепанных книг, тетрадь с наполовину сточенным карандашом, оставляющим длинный приметный след на наволочке, но какая ему разница? — Иди, иди скорее, — тихо смеётся, чтобы не разбудить других учеников, и манит зазывающими движениями обеих рук, а то Мэри резко остановилась, врезавшись в невидимую стену из крепко сложенных кирпичиков сомнений, страха и неизвестности — так позже прошепчет ему куда-то в плечо, объясняя, что не хотела навредить сильными объятиями. И... почему брат здесь? До сих пор здесь? Ему не становилось лучше? Объятия, они тёплые, с хваткими холодными ладошками — у Мэри, с поглаживанием плеч — у Айлара. Кей-Лей хочет отстраниться, чтобы спросить все, что вертелось на языке в последние дни, глядя глаза в глаза, но её не отпускают, прижимая теснее, и это затягивается так надолго, что в один миг, почувствовав что-то неладное, приходится вывернуться, вылезая из хватки снизу. Она ловкая, тоненькая и юркая, труда это не составляет. — Айлар?.. Ты чего?.. Что случилось? От уголков глаз вниз проложена пара солёных дорожек. У брата ничего не болит — спасибо проклятой способности, обратное Кей-Лей почувствовала бы сразу же, и слёзы эти ничем не напоминают радостные. Ну не смотрят так, когда счастливы. — Ничего... с тобой — ничего. Это главное, — показывать слабость перед сестричкой — последнее, чего хочется, но сдержаться не получилось. — Я... так счастлив. Неправда. Ты не умеешь врать, Айлар. — Так рад меня видеть? — ученица юркает между братом и кроватью, усаживаясь на краешек около вещей. Смотрит теперь снизу вверх, складывая руки на коленях и ожидая дальнейших слов. Как хорошо, что Айлар не успел уйти — видимо, собирался в их с Джеймсом комнату, и, опоздай Мэри, встречу пришлось бы отложить как минимум до утра. — Так рад, что тебя не было там, — шёпотом. Они все ещё не одни. Айлар пусть и ожидал, что после озёр они увидятся по инициативе Мэри, а не его собственной, но все равно не подготовился, не придумал, как преподнести не лучшие новости... Но лучше это сделает он, чем другие. Пусть даже если они прозвучат так: Коротко. Сухо. Бесчувственно. Раняще. Болезненно-правдиво. — Арха убили. Оглушающе. До противного звона в ушах. До видения мира как через окно, протертое грязной тряпкой — смазанного, с искаженными чертами и цветами, но странно реалистичного. В этой комнате никого нет. В ней, запыленной и с единственным зарешеченным окном под низким потолком, Мэри оказывается каждый раз, когда начинается это: ...то, из-за чего стала Кей-Леем. ...то, что струится по венам, холодя их и норовя вырваться. ...то, что редко удаётся контролировать. ...эти взбесившиеся крупицы Ао в её теле. ...эта проклятая способность. Эта... Д-да, да, привет, зачем пришла, если не звали. Это... Не вопрос, нет, ты ведь молчаливая, никогда не отвечаешь. Это... Мысли вслух или про себя, больше кажется — второе, разговаривать вслух ведь не получается, когда на пол капает слюна вперемешку со слезами. Тоже холодными. Тоже вырывающимися наружу, как и ты. А может... Не сегодня, а? Ну пожалуйста. Рядом, посмотри внимательнее, вглядись в расплывшиеся родные черты. Это... Айлар, да, как и всегда. Айлар. Это внутри тебе холодно, а снаружи... снаружи тепло от невидимых рук. В комнате их нет, никогда не было. Здесь вообще никого никогда не бывает, кроме неё и призраков. Те тоже невидимы, но пугают своими завываниями. Слышишь, как воет? А понимаешь, кто? Понимаешь, что ты? Да? Нет? Можешь не отвечать — в комнате пусто. Из неё не выбраться. В ней никогда не откроется несуществующая дверь, снаружи никто не выломает зарешеченное окошко с вечно холодным светом за ним. В ней можно оказаться случайно, и так каждый раз, а после... Вырывается толчками. Не она. Из неё. Невидимыми, как призраки, но страшнее их в тысячу раз. Молчаливыми, но пугающими отрезвляющим вскриком. Не их — не кричат же. Айлара. Комната исчезает, как и сотни раз до этого. Вместо неё, тёмной и грязной, ряды чистых белоснежных кроватей и грязно-кровавый кончик простыни в руках старшего брата. Отрезвляет лучше крика, заставляет взять себя в руки если не мгновенно, то близко к этому — подчинить, утянуть, покрыться мурашками от загоняемого внутрь холода, поежиться, глянуть снизу вверх виноватым-виноватым испуганным взглядом. Кровь не Айлара — её и из носа, две тоненькие полосочки. Меньшее из зол. — Я т-тебя... Т-тебя... — И я тебя люблю, — вовсе не то, но спасибо, Айлар. И за улыбку — откуда только такая не вымученно, а искренне добрая? Спасибо. — Все хорошо, ты намного лучше держишься, чем раньше. Я горжусь тобой, слышишь? Горжусь. И усаживается перед сестричкой на колени, стискивая её предплечья. Тряпка. Сколько учила себя не быть такой? Ещё немного, и покалечила бы Айлара, но на этот раз обошлось — способность, запрятанная в самые глубины, не успела вырваться так, чтобы причинить её самому дорогому человеку боль. Мэри бы почувствовала, будь это так — чертова способность. Арха на вернуть ни срывами, ни бессмысленными слезами, так что стоит взять себя в руки. Будто не знала, что значат озера для Кей-Леев. Будто не была внутренне готова к такому исходу. Да и Арху недолго оставалось — его способность убивала его изо дня в день, и его уход из жизни был лишь вопросом быстротечного времени. — Кто? — вряд ли слышно, но Айлар читает по губам. — Та-о-ри. Помнишь, стали поговаривать о таком? Звёздоглазый, — по медленному кивку понимает, что помнит. — Говорят, вот он. — А... как? — не уверена, что хочет знать, растирает костяшками больших пальцев солёные дорожки к вискам, чувствуя поток новых. Он сорвётся со слипшихся ресниц после ответа брата. — Я не видел, говорят, видели другие. Подрались за подвеску, и Таори что-то с ним сделал, а после... Ну... — речь Айлар не готовил. — Для Арха все закончилось. Он больше не страдает. Арх страдал с детства, Ао не позволили прожить ему долгую и счастливую жизнь, приготовили страшную участь. Рано или поздно способность испепелила бы его, все к этому шло годами. Он несколько раз порывался покончить с собой, не выдерживая усиливающейся агонии, и Мэри, облегчающая его страдания по мере возможностей, как никто знала, что этот год друг бы не пережил. Лето, что они провели бы раздельно, стало бы для Арха последним. И он знал. Злился от бессилия, все не мог смириться, клял Ао, желая им рухнуть после его смерти. Лето не наступило. Они не разъехались. И попрощаться не успели. Одни лишь Ао вечны. — Мне жаль, — ещё тише не от надобности, а от нахлынувших эмоций, не дающих произнести слова утешения громче. Вскрик давно разбудил всех в другом конце помещения. Мэри сжимается в комочек, и не думая пойти умыться от засохших кровавых дорожек. Обнимает себя за хрупкие плечи и чуть подрагивает, пока Айлар срывает с соседней кровати одеяло, чтобы не поднимать сестричку со своего, и набрасывает на их плечи, садясь рядом и образуя то ли кокон, то ли стену от мира — ученики остаются за ней, тёплой и мягкой. — Побудешь со мной? Не с Джеймсом, — эгоистичное, но такое честное желание. А ещё забыться, забыться бы, на время перестать думать. — И... поговоришь со мной? Пожалуйста, расскажи что-нибудь, расскажи, как ты. — Конечно, сестричка, — всё что угодно, Мэри. Всё что угодно, ведь ты — самый родной, самый близкий ему человек.

***

Монолог тихий, тёплый, прерывается лишь остаточными всхлипами. Айлар рассказывает об озёрах — о том, как к ним сгоняли, о тех, кто застыл по прихоти учеников Академии, не добравшись до них. Рассказывает и о себе, напуганном до чёртиков, потерявшем контроль над своими действиями и чуть не захлебнувшемся в воде. Такой родной, не принадлежи она первозданным озёрам. Говорит и о лихорадке, тогда холодная ладошка сжимает сильнее его тёплую. — Это не было похоже на мгновенную смерть и возрождение, хотя в какой-то степени... Я не чувствовал ни мир снаружи, ни себя — это сравнимо с обращением в воду вне воды, такая же потеря ощущения пространства. Не понравилось мне, в общем, — улыбается, перебирая тёмные волосы до плеч, заправляет их, непослушных, за уши, откуда пряди тут же выбиваются. Не имеющее конца занятие. Успокаивающее своей монотонностью. — Очнулся я в одной из лачуг, и надо мной стояли... эти. Мэри ежится, когда рассказ доходит до вражеских — и никак иначе, лекарей. Да, обходительных, да, талантливых, только был бы он, это талант, если бы они не практиковались на таких, как Айлар? Интересных экспонатах, больных неизвестно чем, которых изучали, как музейные редкости. Лихорадка... нет, не она — они назвали её по-другому, показалась лекарям любопытной. Интересной. Известной в их узких кругах, но редко встречающейся — в основном на страницах тяжёлых фолиантов, над которыми им приходится ночами корпеть, лишь бы лекарские знания позже помогли хоть кому-то. И вот он, Айлар, не книжный, а живой и дышащий экземпляр. Любопытный. Повертеть, покрутить, рассмотреть со всех сторон, сделать выводы. — Думал, они меня не отпустят, оставят у себя, уж больно оживились, — ладонь поглаживает напрягшиеся от ожидания неприятных подробностей плечи. — Что они делали? — спустя полчаса монолог становится диалогом. — С тобой. — Не знаю, может, ты поняла бы больше моего, — не специально, но затрагивает затягивающуюся где-то глубоко внутри неё рану. Мэри всегда хотела стать лекарем, да и способность её можно обернуть во благо, но люди посчитали, что зла от неё намного больше. Её дорога к лекарству зашла в тупик, окружённый глубокими расщелинами — не обойти, не перепрыгнуть, только развернуться, возвратиться к развилке и выбрать иной путь. Но это... это не значит, что Кей-Лей не продолжила интересоваться лекарским делом, изучая его, как бы сказать? Для души. — Они несколько раз повторили, что мне не нужны лекарства от лихорадки, но пока не знаю, скажу ли об этом Джеймсу. Он взбесится, говоришь? Пусть. Главное, что благодаря поездки за этими лекарствами здесь не было тебя. Как бы им не хотелось, разговор крутится вокруг одного и того же, того, от чего так хотели уйти, ненадолго забывшись. Спросить бы что-нибудь ещё. — Почему вас здесь всего трое? Ты сказал, битвы вышли ожесточенными, или больше всего досталось Академии? — одеяло наконец сброшено, больше тёплый защитный купол Мэри не нужен — она вновь обрела контроль над собой и способностью-бунтаркой. — Все разъехались, каникулы же начались. Ах да, точно. Каникулы. Они начинались после торжественной церемонии зачитывания писем-приглашений из Академии, если их выдавали кому-то из особо выделившихся учеников, чтобы после забрать их туда. Если таковых нет, учеников Горной школы просто собирали в одном месте, и учителя подводили итоги года. На оба мероприятия оставаться необязательно. — М-м-м, — на большее Мэри не хватает. За ними с братьями никогда никто не приезжает, они вынуждены самостоятельно добираться до своей отдаленной Крепости. Кстати о ней... Айлар недолго молчит, собираясь с мыслями, и молчание это — тягостное. Кей-Лей улавливает его волнение, в ожидании разглаживая несуществующие складки на грубой чёрной одежде, даёт брату столько времени, сколько необходимо на рассказ-признание из кратких, но тягостных пунктов: ...первый — в Крепость Айлар вернётся не скоро. ...второй — его вынудили остаться под наблюдением лекарей. ...третий — после церемонии его болезнью займутся всерьёз и далеко от этих мест, где и как надолго, пока не разглашают. Лето в Крепости без Айлара будет невыносимым. Прерывистый вздох от накатывающего отчаяния вырывается сам по себе и не остаётся незамеченным, но все, что может сделать старший брат — обнять. Крепко. Так, чтобы объятия не забылись за все время вынужденной разлуки. — Ты главное... Выздоравливай, ладно? — нет, не требует обещаний, просто... Просто. И Айлар в ответ их не даёт, грустно улыбается своим мыслям, отворачиваясь к окну и замечая наблюдающую за ними птицу, забравшуюся на высокие тонкие ветки, достающие до окон. Господин будет в ярости.

⚔️⚔️⚔️ oppresso – 黒 - 黒

Тёплый ветер осторожно касается запястий, обвивает их и тянет куда-то за собой — к мечтам, что так же прозрачны, как крылья букашек, кружащих где-то за костром. Вокруг тишина, впереди горы, над ними — звёздное-звёздное, такое, под каким мечтать и мечтать. — Иногда можно спутать светлячков со звёздами, жаль, что для них ещё рановато, — Итори смеётся и все говорит, говорит, не замечая, как друг иногда перестаёт слушать и просто улыбается, глядя на отросшие каштановые кудряшки, в которых все время норовит кто-то запутаться. Кажется, Джеймс за этот вечер и начало ночи раз пять доставал оттуда каких-то небольших жучков, отпуская на волю — Итори не терпел насилие и запрещал их убивать. Они знакомы вот уже несколько лет, только Джеймс все надивиться не может на такого вот Итори — удивлённо наблюдающего, как по кончикам его пальцев путешествует какая-то многолапая живность, которую он сам же на себя и посадил. И каждый раз небольшая морщинка между бровей при попытке рассмотреть букашку поближе, и эта закушенная от усилий нижняя губа — кажется, Джеймс знает все выражения лица друга и все смог бы описать. Слишком, слишком сильно он привязан к Итори, живёт их общими воспоминаниями, бесконечно мысленно возвращается к тем секундам, когда пыль вылетала из любимых книжек Господина, а её повелитель указывал на нужные страницы и рассказывал Джеймсу все то, что он даже представить не мог. О больших городах, где все постройки каменные, о том, что на востоке Клерасса тоже есть горы, но они не из магии — не относятся к Ао, а из камня и полезных ископаемых, которые испокон веков добываются только там. Железо, золото, серебро — в Клерассе нет тюрем, преступников ссылают на добычу и обработку руды, чтобы мирным верноподданным было в чём варить рыбные супы и похлебки. Но если этому учили и на истории Клерасса в школе, то тому, какими бывают люди, как удивительны не их способности, а внутренние миры, как огромен мир, если отбросить все карты и взглянуть на звёздное небо, учил только Итори. Благодаря нему Джеймс взрослел. — Я остановился в одном из ваших отдельных корпусов, многие комнаты пустуют, все разъехались, — даёт запоздалые ответы, вглядываясь в яркие звёзды над вершинами Ао. — И так незаметнее. Прошу, не спрашивай, где именно, не хочу, чтобы ты вернулся вместе со мной и привлёк внимание. В этом... в этом весь Итори — порой сумасбродный, со стороны его поступки кажутся безрассудными, но сам он так не считает. И в обратном не переубедишь. Стиллорд одновременно хочет и боится узнать, как друг пробрался в чужие комнаты, оставаясь незамеченным, как преодолел такое расстояние, не приведя хвост из Академии, как затерялся в послеозёрной суете, и как долго промышляет подобным, раз остаётся таким безмятежным. Будто далеко не в первый раз. Будто это в порядке вещей. — Уверен, что тебя не видели? Из-за побега у тебя и так будет полно... — робкая попытка выяснить хоть что-то. — Я умею не попадаться, — пресекает на корню, и Джеймс слышит в родном голосе непривычные жёсткие нотки вперемешку с лёгкой иронией. — Основы тактической маскировки, м-м-м... я неплохо учусь. Стиллорд на два года старше, но с такой дисциплиной не знаком — в Горной Школе не воспитывают универсальных бойцов, как в Академии, и ответить-то нечего. Так, к его сожалению, часто — Итори из совершенно другого мира, из-за чего понять его сложнее в разы. Джеймс пытается, правда, все силы на это бросает, но редко преуспевает. Они разные, какие же разные. Несовместимо. — Что планируешь делать дальше? — вместо зудящего на языке «что же ты натворил». — Мы уедем в Крепость до выпускной церемонии, она не касается никого из нас. Ты с нами, раз здесь? — Мне нужно вернуться, — очередная мелочь с полупрозрачными крылышками слепо трепыхается у огня, подлетает к Итори, привлекая его внимание. — Так что в Крепость вы без меня. Как и всегда. У Господина не возникнет вопросов. У Джеймса не десятки — сотни непроизнесенных вопросов, но Итори своими ответами и поведением уже показал, что ни о чем говорить не хочет. И о письме не промолвил ни слова, лишь пожав плечами на прямые вопросы: когда, как, зачем и каково было его содержание. Итори едва ли волновало, что письмо не попало в руки друга — он выговаривался бумаге за неимением слушателей, а то, что произошло с ней позже, видимо, его не волнует. За зиму веснушчатая кожа побледнела, поцелуи солнца сейчас выделялись на ней особенно сильно, и Стиллорд считал их, перебегая взглядом от редких и расплывчатых — на ладонях, до ярких на лице. Как звёздочки. Друг не замечал — смотрел на величественные вершины Ао, заведя тихий рассказ о них. И о том, что за ними — о той стороне писали в редких книгах, хранящихся в Академии — труды её одарённых учеников, выпускников и направляющих. Та сторона казалась жестокой, неприветливой и недосягаемо далёкой; хотя, казалось бы, до мест, где скрываются закаты, рукой подать. Только бы подняться на одну из вершин... Джеймс о подобном не задумывается. Не может думать. И фантазии не хватает. — Почему мы говорим о горах? Давай поговорим о тебе, — вопрос как-то сам срывается с губ, вызывая недоумение. Но Стиллорд правда не понимает, почему вместо того, чтобы привычно говорить о буднях, проводимых вдали друг от друга, в которых Итори постоянно достается неподъемная ноша из сотен насмешек со стороны академцев, каждый день взваливавших что-то новое, тяжёлое и неизменно обидное на его плечи; о Господине, который стал срываться на мальчике ещё и в письмах, проклиная его и его бесполезную способность, вместо всего, что так волновало и тревожило Итори, они говорят о горах. «— Помнишь, я говорил, что хочу увидеть горы?» Неужели забыл? Не вслушивался? Не понял, что стоит за этим нехитрым желанием? В карих глазах леденеет короткое «спаси меня», адресованное лишь Джеймсу, замечающему, как холодные ладошки сжимают траву и загребают землю, лишь бы не выдать дрожь, как начинают бегать из стороны в сторону зрачки, но всё это заканчивается одиночным призывом, в ответ на который Стиллорд мысленно клянётся: — Прости, не могу, не могу о себе. Давай не об этом? Мне больно. если тебе это поможет, я сделаю что угодно. Эта откровенность в их разговорах — не редкость. Но каждый раз внутри что-то обрывается. Итори неприятно говорить о том, что окружает его в Академии, не хочет он говорить и о Господине, письма которого выхватывали из его рук академцы и зачитывали вслух, смеясь и соглашаясь с каждым словом. Почти никому не писали письма туда, не писали их и оттуда, поэтому подобная редкость отслеживалась, выносясь на всеобщий суд. Итори ищет безопасное место, хочет беседовать на отвлеченные темы, не касающиеся кровоточащих ран на душе, которые он пытается залечить. Хочет о горах, весеннем воздухе, звёздах, мечтах и букашках, которых ну никак нельзя убивать, даже если они хотят заползти в нос. И-т-о-р-и. Пять букв имени лучшего друга, о вторую Стиллорд часто спотыкался языком в самом начале их знакомства, когда волновался и хотел что-то побыстрее рассказать, но не находил слов. На «Ит-тори» кудрявый мальчик лишь задорно смеялся, окончательно сбивая мысли и обещая, что время придёт, и Джеймс обязательно справится со своим непослушным голосом. Итори вообще любил эти «пожалуйста, подожди немного», «позже поймёшь», «время придёт», и, пусть ему всего тринадцать, хотя (он бы гордо заявил) почти четырнадцать, Джеймс в свои пятнадцать не всегда его понимает. Итори — чудо, несколько раз поцелованное солнцем, с задорными веснушками, которые ему самому почему-то не нравились. Ему бы девочкой родиться — так часто говорил Господин, в очередной раз находя пыльные книги, в которые младший закладывал цветы. Все, что находил на территории Крепости или за её пределами, в окрестностях своей Академии, а теперь и Горной школы, куда впервые приехал, а вернее — сбежал к единственному другу. Лучшему. К тому самому. ...который из-за него впервые попробовал чёрный чай и обязательно заваривал его с мятой. ...который отдавал свои перья и бумагу, не прося возвращать, позволяя рисовать чернилами сразу без наброска. ...который улыбался, помня, что Итори нравится его улыбка, он считает ее красивой. ...с кем можно было молчать о лесе и говорить о горах, которые Итори так любит. Костёр, весна, чуть горьковатый запах трав, на языке — привкус мнимой свободы и облегчения от встречи. Кажется, от неё действительно становится легче, поэтому хочется, чтобы она длилась вечно. Итори вычерчивает холодными кончиками пальцев на ладони друга какие-то узоры, продолжая о горах и мелких белоснежных соцветиях, что заметил по дороге сюда, но не успел собрать и заложить во что-нибудь. Неожиданно вздрагивает, что-то вспоминая, и указывает пальцем в небо в сторону чернеющих в темноте вершин. Их едва ли видно. Академец щурится, будто стараясь их получше разглядеть за лёгкой завесой дыма от догорающего костра, и чуть перемещает указательный, что-то бормоча под нос. — Что ты делаешь, Итори? — мягкая улыбка и слегка встревоженный взгляд. — Помнишь, я говорил тебе, что мир огромен, нужно лишь правильно его представить?.. Знаешь, вон там — путеводная звезда Клезака. Я вычитал, что по ней ориентируются местные жители, и по ней же должны ориентироваться все пересекающие Ао, — едва ли об этом можно вслух, но вокруг никого. Итори не ответил на вопрос, может, не слышал, увлеченный своей идеей. — Нам кажется, что Ао — граница всего и вся, но они, эти горы — граница лишь нашего привычного мира. А там, за ними, ты только представь... И мысли, обретающие невидимые крылья, уносятся в сторону Ао первопроходцами — нет в книгах и народных песнях ни единого имени тех, кто пересёк бы вершины со стороны Клерасса. И пока Стиллорд находится в мире с чёткими границами, в котором не существует мыслей о столь... высоком, Итори мыслит столь ново и запретно, что Джеймс, вслушивавшийся больше в родной голос, а не в значение слов, осознаёт и крупно вздрагивает от последних. Как, как они пришли к этому? — Однажды мы обязательно пересечем эти горы. И звучит оно — их самое неисполнимое обещание. — Вдвоём, держась за руки. Как вышло, что Стиллорд смог это произнести? Небольшой костёр, разведенный ими обоими, еле горит, никого не греет, разве что распространяет прекрасный запах — Итори что-то кинул в него, одни из тех трав, что засушивал и в тайне ото всех хранил под подушкой и матрасом, изредка отправляя особенно красивые веточки в письмах. Привёз и сюда немного. — Или в одиночку, — после короткого молчания добавляет ученик Академии. Он говорил о мечтах, таких чуждых другу. Представлял. — А вообще, я бы правда хотел перейти эти горы. Разве это невозможно? Я так легко представляю это. В последнее время все больше слышно о волнениях на границе — пересечь Ао не так уж невозможно, как и доказал пролитой кровью Клезак. Пересечения границы — нарушения негласных договоров, хрупкого мира — боятся, а не желают. Как же хорошо, что они вдвоём — на поле вдали от Горной школы, и их никто не может услышать. Стиллорд готов подыгрывать другу, отвлекая его от реальности. Сколько угодно, но без лишних ушей. Сейчас пересечь горы невозможно, и нечего даже думать об этом, но, слушая пространные размышления Итори, не хочется говорить ни слова против. Джеймс подыгрывает, позволяя себе немного морально отдохнуть во время пустого разговора о невозможном, и прикрывает глаза. — ...ну же, ответь мне! — кое-кто начал засыпать, убаюканный бесконечным потоком слов, вот младший и толкает друга, слегка тормоша. Делает вид, будто капризничает, выглядит уморительно. От шутливого настроя льды в карих глазах немного оттаивают. — Давай-давай, не смей молчать! — Да-а-а, мы обязательно перейдём эти горы, — шутливо и нараспев — так же требуется?.. Итори улыбается, довольный ответом, и кладёт подбородок на чужое угловатое плечо. Вздыхает. Неудобно. — Как-то прохладно стало, не находишь? — Да, скоро разойдемся, но давай посидим ещё немного, — вокруг тлеющих угольков вздымается пыль, проносится в воздухе вместе с искорками, ими же подсвечивается и танцует, танцует... Разве может способность Итори считаться никчемной, раз она создаёт искусство? Своеобразное, но искусство? — И мы не договорили, не отвертишься! Давай, представь. Мы оба перейдём эти горы, верно? Может, не за руки, может, в одиночку, один за другим. Кто из них первый, не имеет значения. В конце ведь все равно вместе, только вдвоём. Один первый, другой второй, но итог — вместе. Итори представляет это так. — Верно, верно, — не верит и даже представить не может, если честно, но старается не выдавать усмешки, ведь: если тебе это поможет, я сделаю что угодно. Но и продолжать об этом не может. — Напомни, что там за созвездие? Слева яркая звёздочка. Пламя вспыхивает, поймав пару травинок, горит ярче, но все ещё не греет. Джеймс прикрывает глаза, полной грудью вдыхая едва тёплый аромат трав, разливающийся вместе с дымом по земле. Заставить бы эти мгновения застыть, чтобы рисовать по ним картины, на которых двое подростков сидели бы у костра, наблюдая сквозь дым за звёздами и все пытаясь открыть друг для друга новые созвездия. А те смеются, играя звёздочками, подмигивают, едва дрожа. Непроизнесенных все ещё сотни. — Я замёрз, — заставляя забыть любые вопросы, младший шепчет, осторожно касаясь пальцами покрасневших из-за многочисленных мелких порезов ног, и внимательно-внимательно смотрит карими в карие, стесняясь о чем-то попросить. Этих слов достаточно. Обнимает свое тело, стряхнув травинки, которые сам же незаметно от себя мелко пальцами рвал, и без улыбки наблюдает за котелком, прихваченном с общей кухни — Джеймс сделает ему чай, да, конечно же, Итори ведь мёрзнет. Чёрный. С мятой. Только раздует огонь, кидая в него сухую траву, свалявшуюся за зиму. Пусть его глаза и светятся, они — как звёзды, и светятся холодом; приглядись, и увидишь дверной замок, за ним — душу, в которой похолодало, заледенело от чего-то, что гложет. Джеймс не то, что догадывается — точно знает, что, из редких писем, отправляемых другом, всё знает, но сейчас, стоило им оказаться наедине, Итори делает вид, будто бы все в порядке, не хочет задевать душевные раны. Джеймс клянётся, заваривая чай, что согреет, пока они сидят на траве под звёздами. Позже они разойдутся, младший возьмёт обещание с Джеймса, чтобы тот не искал его здесь во избежание неприятностей, заверит, что они проведут ещё много времени наедине в Крепости. Стиллорд и не заметит, не подсчитает, сколько из нескольких произнесенных были встречены тишиной — Итори не ответил даже на такое простое «что ты делаешь?», но... разве ответ требовался? В ту ночь он учил Джеймса мечтать.