Боль не безлика

Never Surrender surrender – Liv Ash

В подвалах всегда чем-то пахнет. Сейчас — сыростью и заброшенностью, хотя ими в Горной школе пользуются ежедневно. Именно в них расположены ванные комнаты, куда вода поступает из недр земли по свинцовым трубам. Их бы в отдельное здание или вынести подальше от жилых комнат и учебных классов, но никто не возьмётся за такие масштабные перестройки, вблизи Ао ничего нового не строят — постоянные землетрясения, мелкие и посильнее, мешают любому строительству. Подвалы расположены глубоко в предгорной породе между главным зданием и ещё несколькими спальными корпусами, и все они соединяются здесь, в продолговатых помещениях со сквозящим из вентиляции прохладным воздухом. В ванные комнаты — направо, в подвальные склады со всякой рухлядью — налево. Вода, льющаяся из десятков краников, ввинченных в стены, не застаивается благодаря зарешеченным сливам размером с колесо телеги. Чернеющие на границе с полом и уходящие ниже, они пугают малышей, верящих в страшных чудовищ, от которых поставили эти решётки. Джеймс в детстве тоже пугался. Краники скрипящие, старые, кое-где пропускают нестройный хор одиночных капель, и этот звук, ничем не заглушенный, играет на нервах Стиллорда. Он не припомнит, оставался ли хоть раз в ванных ночью один, но сегодня... Пришлось. После посиделок с Итори на земле, пропахший дымом костра и ароматными травами, Джеймс чувствовал себя грязным, а таким заваливаться в чистую постель не хотелось. Друг идти сюда отказался, говоря, что лучше отдохнёт в одном из корпусов. Походка — шаркающая, хлюпающая из-за неровностей плит, скопивших влагу. В руках полотенце, захваченное при входе, а вот со сменной одеждой туго — оденется в грязное, а уже в комнате натянет на себя что посвежее. В подвалах темно, на стенах благодаря чьей-то огненной способности вечно горят факелы, освещающие чёрные каменные своды. Освещения много, но его все равно не достаточно — углы остаются в темноте; в подвалах нельзя доверять зрению до конца, если не хочешь поскользнуться на слизи, незаметной в полумраке. Ученик доходит до первых же краников, пытается вывернуть один, но он не поддаётся — заржавел. Чертыхнувшись и обернувшись на новые звуки хора капель, Джеймс двигается дальше, наугад дергая некоторые. Он никогда не моется у самого входа, предпочитая заходить глубже в ванные комнаты — а кто хочет у всех на виду?.. — и, видимо, так поступает большинство, раз на этой стене заржавели все. Приходится идти дальше. Должно быть, любая девчонка, да даже Мэри, вероятно, испугалась бы по темноте, слизи и в одиночестве углубляться в холодные коридоры, но Джеймс не из робких. Только раздражают эти неприятные хаотично срывающиеся с кранов капли, ударяющиеся тут и там о плиты. Кап... Кап... Надоедливо. Здесь круглые сутки ночь, даже смотровых окошек нет, только решётки для вентиляции, уходящие куда-то в черноту сводов над головой, и сотни перекрещивающихся теней. Уродливые, они переползают с одного угла в другой, искривляют даже самые идеальные тела, следуют за каждым. Почти поскальзываясь на гладком камне, Джеймс тихо ругается и, на всякий случай оглядываясь по сторонам, крепче прижимает к носу полотенце, чтобы не чувствовать пахнувший въедливый запах плесени, и в тысячный раз движется по одному и тому же маршруту дальше. Вот он, любимый краник, второй от угла. Стиллорд с наслаждением омывается холодной водой, чувствуя, как сонное настроение потихоньку улетучивается. Всего пять минут, и водные процедуры окончены — их не растянешь, все тело в мурашках, и колючее полотенце убрать их не поможет. Так привычно. Они все закалены за неимением иных условий. Пропахшая потом одежда кажется ещё более грязной при соприкосновении с чистым прохладным телом, Джеймс в отвращении морщится, но это ненадолго — идти всего лишь до второго этажа, там переоденется и завалится спать. Он оставил обувь у выхода, и сейчас спешно направляется назад, следя за тем, чтобы не наступить в слизь — не хочется оттирать её полотенцем. Выход прямо и вверх по широкой лестнице с пологими ступенями, дверь в нежилые помещения — по правую руку, но в них отсюда не пройти — мало того, что арочная дверь от сырости разбухла, засев в стене как пробка в бутылке, так она ещё и на замке. Он никогда не открывается. Сколько Джеймс себя в Горной школе помнит, ни разу не видел её открытой. Подхватывая одной рукой обувь, Стиллорд замирает, не разогнувшись, от звука тихих шагов справа. А следом — кап-кап. Померещилось? Джеймс замирает, а по стене, почти на границе с полом, пробегает крохотная тёмная тень. Не от него. И ни от кого другого в подвалах — все давно спят. — Вот это воображение разыгралось, — шепчет, ускоряя шаг, запинается большим пальцем о каменный выступ и поскальзывается, хватаясь за скользкую стену. Мерзко. И полотенце выпадает. Нет, не померещилось — топ-топ-топ за дверью то ли испуганное, то ли преследующее. Выяснять Джеймс не планирует. Он не из трусливых, списывает звуки на крыс или расшалившиеся нервы, и, знаете, ему не страшно, нет — скорее становится как-то... Тоскливо. Эйфория от короткой, но такой яркой встречи с Итори улетучилась, оставляя опустошенность. Он не из трусливых, но когда замок — тот самый, что никогда не открывается кряхтит изнутри с характерным звуком от попытки его открыть, срывается с места босиком и так быстро, что после не вспомнит ни полет через ступеньки, ни откуда взялись на него силы. До комнаты на втором этаже ноги добегают сами, руки проворно выуживают ключ, отпирая дверь посреди коридора, с громким хлопком захлопывая её и снова запирая. Пальцы подрагивают, вешая ключ на гвоздь, торчащий из стены... Довольно. Хватит с него. С ужасами на сегодня покончено, да и нет их, этих ужасов — после внезапного появления Итори и таких желанных, хоть и незапланированных разговоров и посиделок, разум взбудоражен, только и всего... — Джеймс?.. — от сонного голоса брата он вздрагивает и чуть ли кричит от неожиданности, но это Айлар, Айлар, всего лишь Айлар. Которого позорное бегство от подвальных чудовищ из детских сказок наверняка разбудило, за что сейчас должно быть стыдно. При лунном свете брат выглядит едва ли живым — статуя, камень, изваяние, научившееся произносить слова. Кто угодно, но не здоровый пятнадцатилетний юноша, выросший подле гор. Айлар сидит в ночной одежде на той кровати, что у правой стены, тогда как Джеймс всегда спит на той, что у левой, и потирает глаза, в которые как песка насыпали — огнём горят, чтобы разглядеть брата. Давненько не виделись, могли бы днем, да вот незадача — Итори... Еще немного, и старший Стиллорд провалится сквозь землю от стыда. И-т-о-р-и — это помешательство, иначе как объяснить?.. Джеймс заскакивал в их комнату днем, ещё перед походом к мельнику, чтобы закинуть вещи и бережно разложить на их узеньком столике между кроватями, за которым они умудряются заниматься вдвоём, лекарственные травы, за которыми и ездил. Айлара тогда в комнате не оказалось, и по-хорошему после неприятнейшей встречи с мельником пойти бы его искать, но И-т-о-ри... Итори утащил его с собой сначала на кухню, в которую так легко пробраться через открытое окно, пока она пустует, а после на поле за школой. Будь брат в комнате, все сложилось бы иначе. Да ведь?.. На столе проступают очертания книг, трав нет, но стоит наполовину опустошенный стакан с мутным содержимым. — Ты что делаешь? Да сколько времени вообще?.. — отрезвляет и пристыжает. — Кто там гонится за тобой? — Да черт его знает, — Джеймс тянется было к брату для приветственных и ободряющих объятий, но вовремя вспоминает о грязной, пропахшей костром одежде. Мерзко, все ещё мерзко. — Будет странно, если скажу, что какие-то тени? Пока старший срывает с себя одежду, переодеваясь, Айлар падает головой на подушку и смотрит в потолок. На нём вот нет никаких теней. И на светлых стенах их нет. Он бы посмеялся, только знает, знает прекрасно — не всем ведь повезло родиться с чётко определенной способностью. Разжигать пальцами огонек всю жизнь — потрясающе, прекрасно, давайте меняться, вот немного информации для обмена: Джеймс Стиллорд, пятнадцать лет, обладатель неявной, неочевидной, неясной способности. То он в темноте лучше остальных видит, то тени замечает в ней несмотря на то, что при отсутствии света их существовать не должно, и уж тем более они сами по себе не передвигаются. Может, после сегодняшнего к этому прибавится ещё и способность слышать звуки, которых быть не должно, как знать. Не всем везёт со способностями. Одно Джеймсу в себе понятно: он и его способность не представляют из себя н и ч е г о. Возможно, он должен радоваться. Только Айлар так часто слышал обратное, угнетенное и подавленное, что на такие слова отучил себя улыбаться. — Снова способность мучает? — участливо, но все ещё хрипло ото сна. — Может, — передергивает плечами, натягивая штаны. — Я загулялся... А потом был в ванной комнате, там и... А-а-ай, поговорим об этом завтра? Спать охота. Прости, что разбудил, но ты как? Заварил травы? — Мэри заварила, — Айлар в тускном освещении призрачным кажется, с огромными такими синими глазами, обрамленными чёрным, но, если присмотреться, в них сейчас блеск, и вроде бы даже здоровый, а не лихорадочный, из-за которого пришлось ехать в город за травами против той самой лихорадки. Чтобы его заметить, Джеймс пристально вглядывается в родное лицо, мечтая увидеть улучшения. — Завтра расскажу, но мне лучше, правда, спасибо за травы. Спокойной ночи. Произносит, даря надежду. Болезнь слишком заигралась, беря от Айлара все, что ей хотелось, пора ей уже и отступить, пусть исчезает, уступая место здоровому цвету кожи и искренним безболезненным улыбкам. Пожалуйста. Джеймс сколько угодно готов за травами ездить, лишь бы брату стало лучше. — Спокойной ночи, Айлар, — и рядом с ним действительно спокойнее становится, или же дело в замке, который не пропустит этой ночью посторонних в комнату.

⚔️⚔️⚔️

Раннее утро началось с мгновенного пробуждения — Джеймс подскочил, натыкаясь на сложенные вещи брата, которые не заметил ночью в темноте и благополучно обошёл. Походный мешок опрокинулся, и аккуратно сложенные вещи наверняка помялись и поменялись местами, пока он выпутывался из узла бечевки... Айлара тошнило с трудом выплевываемой желчью, а Джеймс бережно придерживал его волосы, попутно каждые полминуты прикладывая ладонь к теплому лбу, и лихорадочно соображал, как бы дотащить брата до лекарской, пока тот спешил заверить, что об этом побочном действии лекарства его предупреждали. Того самого, что выпил вчера. Того, что привезено из города. Тошнота мучает Стиллорда не впервые, но этот этап болезни был пройден недели три назад, чему были несказанно рады оба — сон Джеймса стал до невозможного чутким, он подрывался с постели не только от звуков саднящего, раздираемого кашлем до рвоты горла, но и от вздохов брата во сне. Деревянное корыто у них не забрали, но черт, радоваться этому как-то... Джеймс бы многое отдал за здоровье Айлара, но все, что мог этим чёртовым утром — стоять на коленях рядом. — Много не пей, — пальцы зачесывают жёсткие чёрные волосы назад, чтобы ко лбу не липли. Температуры, как во время прошлого сильного приступа, нет, да и брат выглядит здоровее, чем неделю назад, только глотает с трудом, отпихивая от себя кружку. Не ту, что наполовину полна заваренными травами от лихорадки — их старший с психу вылил в окно, кружку отмыл и принёс чистой чуть тёплой воды. — Не буду. И плохая идея была... С этими травами, — старший непонимающе хмурится, уставляясь на брата. Плохая идея? Разве им не сказал лекарь, что эти травы — его единственное спасение от данной разновидности лихорадки? Плохая идея?! — Это не лихорадка, Джеймс, — тихо, но с твёрдой уверенностью. — Знаешь, мы как будто месяц не виделись, а не неделю, столько произошло на этих озёрах и... после. — Лихорадка, не лихорадка... — болезнь прогрессирует около полугода, за это время много диагнозов ставили и оспаривали все местные лекари, пичкали его настойками, изводили кровопусканием, болючими уколами и бесконечными осмотрами. Айлару становилось хуже с определённой периодичностью несмотря ни на какое лечение, по симптомам это напоминало незаразную лихорадку, и все только руками разводили. Кроме приевшегося «лихорадка» последние пару месяцев Джеймс ничего нового не слышал. Жил с уверенностью, что это она. Блуждающий взгляд натыкается на перевернутый неполный холщовый дорожный мешок, откинутый им к кровати, и Стиллорд вздрагивает. Точно. Собрать вещи. Нельзя заставлять Господина ждать. — Хорошо, что ты вещи собрал, мне тоже нужно, и ей скажешь... Им... Д-да, побыстрее бы... — то ли от усталости и резко прерванного сна, то ли от накатывающего волнами полугодичного беспокойства за здоровье одного из двух самых близких друзей Стиллорд чуть заикается и суетится на ровном месте, вскакивая с колен и делая несколько шагов по кругу. Не понимает, что делает, это просто... Порыв из смеси усталости с напряжением и лёгким отчаянием. И страхом, конечно же, но это от мыслей о Господине. — Зря, наверно, я твои травы вылил, с собой их тоже возьмём, в Крепости не будет... Почему мешок не полный? Ты не успел собрать все вещи, да? Я соберу, только скажешь, что класть, ты не вставай лучше... Сходит с ума, кажется. Тараторит так быстро, задавая кряду вопросы и не слушая попытки ответить, и кидается к шкафу — видимо, вещи собрать... Горло Айлара все ещё хрипит, слова даются с трудом, перекричать брата, чтобы остановить его и вывести на спокойный разговор, не получится, поэтому все, до чего младший Стиллорд додумывается — натужно закашляться, выдавливая из себя звуки пострашнее. Действует отрезвляюще. — Я не поеду в Крепость. Вещи можешь не собирать, — с большой паузой между двумя предложениями. — Мне придётся задержаться здесь. Неделя, полторы, две, месяц, я не знаю. И... сядь наконец! Джеймс машинально плюхается на кровать, завершая этим очередной круг, и замирает, с недоверием смотря в синие-синие. Едва удерживается от того, чтобы приложить ладонь к чужому лбу и снова проверить температуру. — Объясняй?.. — И объясн-крх-кх, — закашливается. Отпивает ещё пару глотков, прежде чем начать говорить. То же самое, что и для сестрички. Те же формулировки. Те же успокаивающие и заверяющие в успехе будущего лечения фразы. Айлар... любит этих двоих почти одинаково, и слова смягчает так же. Ему предложили, нет, приказали пройти лечение у лекарей Академии, естественно, сроки не оговорены, но на озёрах кто-то обмолвился, что много времени оно не займёт... Для них — научный интерес, для Айлара — избавление от болезни, высасывающей силы уже полгода. Интересно, «много не займёт» — это сколько? В днях, минутах и секундах, пожалуйста. Для Господина. Вот бы это оказалось лишь шуткой. Но Айлар, он... Нет. Не смеётся. Снова заходится кашлем, тяжёлым таким, раздирающим внутренности, заставляющим хрипеть и скрести ногтями свежую прохладную постель. Айлар знает, знает, как Господин относится к тому, что его не слушаются, на себе чувствовал последствия опоздания на несколько часов из-за размытой дороги, которую пришлось объезжать через мокрый лес — приехали не днем, а поздней ночью того же дня. Недозволительно. Ведь в письме, написанном для него и по его приказу, было указано — днем. Знает, что наказание повторится, стоит лишь повторить проступок, а вернуться позже на несколько дней... это преступление. Господин требует отправлять письма с датой их прибытия, но для чего — никогда не говорит. Боится, может, что дети могут застать его за чем-то врасплох в огромной обветшавшей Крепости, где лишь малая часть помещений жилые... хотя кто его знает. Потребовал один раз, больше не повторял, нет, это не в его духе — дальше наказывал за непослушание. — Вы вернитесь, я... Позже, — все ещё кашляет, подрагивает от вырисованных услужливой памятью картин, хрипит при жалких попытках вдохнуть-выходнуть так сильно, что ни на чем больше сконцентрироваться не может. Нечем. Дышать. — Тише, тише, тише, тише, — светлые стены — единственные свидетели этой боли, разделенной на двоих. Пока Айлар задыхается, Джеймс пододвигает корыто ближе и усаживается рядом, нервно гладя по спине. Не стоило так наседать. — Они на днях... за мной кх... сю...да, — прокашливается, рывками вдыхает раза четыре, задерживает спасительный кислород в лёгких, после грустно кривясь в улыбке. Подрагивает. Сердце Джеймса яростно стучит, будто он бежит, вновь срывается с места за любыми лекарствами, настойками и тёплым чаем для самого родного человека с синими-синими глазами, но бежать больше никуда не надо. Поздно. Скрыть ничего они не сумели. — Напишем или скажешь ему лично? — знать бы, Айлар, знать бы, как лучше... Ничего хорошего в любом случае не будет... — Лично. ...но чем позже Господин узнает, тем лучше. Нет, ему ничего не сказали. Не написали за полгода ни единого письма. Скрыли болезнь. Вернее, скрывали. И сообщать новость, в общем-то, не собирались — в прошлый раз, когда кто-то из детей подхватил обычную простуду, будучи в Крепости на каникулах, он трясся в ярости, а что будет, узнай он о странной затяжной болезни, от которой Айлар никак не может вылечиться? Все полгода надеялись, что пройдёт, наверное, а иначе... что вообще? Они не думали, а дни до каникул все вычеркивались. И вон он, настал так долго откладываемый момент — в мысленном календарике кончились цифры для зачеркивания. Они сидят так... Да черт его знает, долго, наверное — солнце поднимается выше, даруя Клерассу новый день. Сидят, пропуская завтрак, пока приступ полностью не отступает. Их не было с того инцидента на озере, и из лекарской Айлара вчера выписали, он сам после разговора с Мэри перенёс свои вещи в их комнату и бросил между кроватями перед сном, не дождавшись Джеймса — ничто не предвещало этого. Лекарь на прощание посоветовал все же выпить те травы, что привез ему брат, «хуже не будет», сказал. А следом сформулировал мысль поточнее: «хуже не должно стать». Забавно... А ему стало. Айлар сидит, оперевшись на прохладную стену, синие-синие щурятся от ярких лучей, бегающих по стенам, и пересказывает события последних дней, заканчивая вчерашним. Из голоса даже хрипота пропадает, будто его надрывно не рвало пару часов назад. Улучшение? Нет, затишье. За полгода выяснилось. — Говоришь, тебя выписали, а потом в лекарскую пришла она, — произносит на грани с пренебрежением, и столько в этом безликом «она» разных эмоций смешивается, что Айлар на мгновение теряется. — А наутро тебе поплохело. — Н-не туда клонишь, — да как додумался вообще?.. — Пока её не было рядом, у тебя и приступов не случалось, — ухватывается за свою ниточку аргументации и тянет так, что до болезненного. — Приступов не случалось после лечения, Джеймс, после лечения. — Но ты не можешь отрицать, что Кей... — Хватит! — выкрик и глухой хлопок ладонью по заправленной кровати. Айлар... он все ещё привязан к этим двоим одинаково. Ему неясна природа их разногласий, но раздувать явно проглядывающую в едва ли имеющих основание обвинениях ненависть не намерен. Джеймс порывается ещё что-то сказать, по глазам видно — колкое и болючее. — Хватит. «Если на тебя так влияет её присутствие, даже лучшие лекари Клерасса будут бессильны, все вернётся при очередной вашей встрече», — Стиллорд бы произнёс это, обязательно произнёс, не дыши Айлар вновь так надрывно. Приходится проглотить это — предположение? обвинение? наблюдение? — вместе с льющимися потоком колкостями. Сегодня он капитулирует. Но только сегодня. С Кей-Леями нужно вечно быть начеку, он это усвоил и до брата донесёт. — И не смей, не смей ей ничего высказывать ни в дороге, ни после, слышишь? Знай вы друг друга поближе, обязательно подружились бы, и я приложу все усилия, чтобы так и было, а пока что... Не по-человечески это, — вгляделся бы синими-синими в карие, прочитал бы на дне «а Кей-Лей и не человек», но смотрит не на них, а перед собой, на подрагивающие пальцы, произнося уже тише. — У Мэри друг погиб на днях. От руки того, кто во время битв на озёрах увидел его, загнанного, скрюченного и тяжело дышащего, после — не дышащего вовсе, с кровавыми разводами под подбородком от очередного приступа псевдолихорадки. Увидел и почему-то не остался спокойным наблюдателем — позвал кого-то, а после даже справлялся пару раз о его состоянии. Так донесли лекари. «Та-о-ри его зовут», — донесли ученики Горной школы. И, Джеймс мурашками ледяными покрывается, догадываясь, из чьего письма кто-то из них выкрал это имя, а вместе с ним — дружеское, совершенно искреннее предупреждение и предостережение с описанием подслушанных отрывков общего плана. Итори, да как тебе удалось-то?.. Старший Стиллорд настолько погружается в свои мысли, что пропускает остаток рассказа и слегка теряется, услышав вопрос. Но, о чем бы он ни был, его ответ подойдёт. — Что думаю? — и долгий взгляд на шею Айлара, где слабо поблескивает кулон в виде птичьих крыльев. — Господин нас убьёт. Разговоры-разговорами, но стоит начать собираться без Айлара. Им пора возвращаться в Крепость. И она почему-то никак не называется домом.

⚔️⚔️⚔️

Айлара заберут на второй день после их ночной встречи — об этом Мэри сухо сообщит второй старший брат, сообщая лишь самые важные для него детали: утром после их посиделок Айлару поплохело. По этой же причине Джеймс не впустил днем ранее обеспокоенную сестру в их комнату, говоря, что больному требуется отдых, на деле же — пользуясь его сном в этот момент. Не спал бы, непременно запустил внутрь. Они даже не успели попрощаться перед расставанием на неопределённый срок. Чем быстрее он пройдёт, тем лучше, конечно, но... От беспокойных, тревожных мыслей отвлек, опять же, Джеймс, поставив перед фактом — после того, как увезли Айлара, он отправил письмо Господину, в котором сообщил дату их приезда. Отъезд при таком раскладе уже послезавтра. — И остальным скажи, мне некогда, — под «остальными» брат имел в виду ещё двух невольных обитателей Крепости, ровесников Мэри. Несмотря на то, что несколько месяцев в году им приходилось делить одну крышу над головой, они втроём не были близки. Крепость не сближала. — Итори тоже мне сказать? — само вырвалось. Кей-Лей не видела его здесь, но из-за проклятой способности чувствует его присутствие, Итори и запах его боли с кем-то другим спутать невозможно. На него Мэри зла не держит, а вот Джеймса хочется побольнее уколоть, как-то задеть, мелочно отомстить ему за равнодушие, сменяющееся агрессией в её сторону. Как и сейчас. Равнодушие, недоумение, страх, агрессия — быстрая, но живописная смена эмоций на лице, на которое из-за роста смотрит снизу вверх. Глаза — мутные, неясного бледного цвета, похожие формой на глаза Айлара, прямиком в карие. Будто не боится. — Скажешь кому-то... — нет, Стиллорд никогда не поднял бы на неё руку, этот замах ладонью — привычка, защитный, ограждающий от раскрытия ненужной правды жест. От него Мэри на глазах сжимается, отпрыгивая назад и выставляя перед собой две руки. Обе перед лицом — привычка. Выработана Господином. Итори здесь уже нет — утром, в момент приступа Айлара, на столе уже лежала пыльная записка с сухим карандашным сообщением, что ему необходимо вернуться в Академию. Просто из-за приоткрытого окна слетела на пол, Джеймс нашёл её позже, когда ставил собственноручно отмытое деревянное корыто на место. Они повидались друг с другом так недолго, всего половину ночи, разговаривая о всяком, но грустить из-за этого Стиллорд не намерен — вскоре воссоединятся и проведут большую часть каникул в Крепости. — Не скажу, — только не шипи так ядовито и холодно. Они разминутся в коридоре, в котором и состоялся разговор, теряясь в разных толпах, и Мэри выполнит оба своих обещания — умолчит о присутствии Итори и передаст слова о сборах соседке по комнате. Второму ровеснику и по совместительству однокласснику передавать информацию нет нужды — в коридоре Джеймс стоял подле приоткрытого окна, за ним же, неотрывно глядя неморгающими круглыми глазами, за Кей-Леем следила птица. С недавних пор она постоянно рядом. Значит, и он осведомлён.

***

В школе осталось не так много учеников — только те, кто ещё не разъехался по домам после битв на озёрах и сейчас, вероятно, дожидался торжественной церемонии. А праздновать было что — в этом году три ученика Горной школы перейдут в Академию. Когда Джеймс услышал эту цифру (несколько раз, а потом и знакомые имена), он... это чувство не описать — сначала замер, как вкопанный, и вместо биения сердца слышал пульсацию цифры, мгновенно выбившей все мысли из головы. Три. Человека. Иной раз вообще никто не переходил, один — всеобщее удивление и зависть, двое — из разряда невозможного, трое... Это впервые, исторический момент, так сказать, и вроде радоваться за них нужно, только внутри отвратительно скребутся зацикленные на одной идее мысли: а ведь он тоже мог поучаствовать. Хотя бы... Попробовать, да? Скребущееся нечто затихает так же быстро, как появилось: мог, конечно мог, и ещё несколько раз поучаствует, продемонстрирует свою бесполезную способность — Стиллорд только закончил одиннадцатый класс, впереди ещё четыре года обучения, четыре озера, четыре попытки. Нет, не сдалась ему эта хваленая Академия со всеми своими возможностями и индивидуальным подходом не к человеку — к каждой способности, что будет использоваться до смерти её носителя на благо Клерасса. Это не распространённое мнение, и, если честно, Джеймс его только от Итори и слышал. Но ему, как ученику Академии, лучше знать, чем местным зевакам и сплетникам. Но, если бы... если бы так получилось, если бы способность Стиллорда раскрылась ещё немного в ключе, полезном для королевства и Аогари, если бы он смог проявить себя на озёрах, если бы получил приглашение, если бы, если бы, если бы! То — да, признается и отдаёт себе в этом отчёт — перешёл бы в это безрадостное место, где за высоченным широким каменным ограждением торчит верхушка главного здания Академии. Перешёл бы. Не ради себя — там Итори. Они бы виделись круглый год, учились пусть и не вместе из-за разницы в возрасте, но под одной крышей. Под одним острым шпилем. И подальше, подальше от Господина, пусть и не в полной его недосягаемости. Он бы смог защитить друга с пыльными ладошками от насмешек и вынужденного, убивающего его одиночества, поддержал, дал надежду, сдержал мысленную клятву — если тебе это поможет, я сделаю что угодно. Но мечта эта безумней разговоров о пересечении гор.

⚔️⚔️⚔️

Он кашляет. Надрывно, сильно, задыхаясь. Подрагивает, иногда утирая рукавом красноватую слюну, неизменно по сторонам хищным взглядом оглядывается, не желает никого видеть. Даже супругу — он всегда склонялся к тому, что женщина не должна видеть слабости мужчины. Он из тех, что старой закалки. Из тех, что на ногах твёрдо всю жизнь стоят, своих принципов придерживаясь и не желая делать от них ни шагу в сторону. Из тех, кто к своему месту и положению привязан просто до безумия, из тех, кто не даст снести родные стены или в этих же стенах и погибнет. Почему он так привязался к Крепости, ни один из его «воспитанников» не ответит, никто его мотивов не изучал, не копал глубже, наоборот, его избегали, стараясь лишний раз не попадаться ему на глаза. В полуразрушенной Крепости это довольно легко. «Господин жесток» — говорят дети за его спиной. «Да, жесток» — отвечает им не мыслями, не словами, нет-нет, сразу поступками, ударами и страшными историями, которых здесь наешься до отвала; их главными героями так легко стать, слушая ежедневный приказ: — Служите мне. И эти подростки знают, что если не захотят — их заставят. Здесь все о насилии говорит, даже когда-то нерушимые стены покосились, частично обвалились из-за натиска гор и землетрясений, разрушающих все, что решил создать человек. Некогда Крепость напоминала овал, вытянутый вдоль гор и окружённый стенами, казавшимися жалкими по сравнению с величественными вершинами Ао. Те острыми пиками протыкали облака, небо, солнце, отбрасывая тень на небольшой сад внутри Крепости. Сад, огород, конюшни, небольшое хозяйство, несколько колодцев — все для того, чтобы выдержать осаду при необходимости. Осаду со стороны Клезака, если вражеские солдаты вдруг решат перейти горы именно здесь. Только здесь вершины по описанию близки к непроходимым, тем, по которым не ступать человеку, и Крепость, некогда выстроенная для защиты, ни разу не дала отпор солдатам, но позорно сдалась природе, рухнув. Была бы человеком — рухнула на колени. Но будучи каменной — пала ниц. Обветшалая, почти что заброшенная, заплесневевшая, неухоженная, с только одним большим колодцем с водой, пригодной к питью — в остальных вода мутно-серая. Она выглядит весьма уныло в пасмурную погоду, когда тоненькие струйки дождя вытекают из щелей в кладке, разрушают её ещё больше особенно с той стороны, где части защитной стены больше нет — почти вплотную к горам, резко взмывающим из земли. Жалкая, растерявшая свое величие с каждым раскрошившимся булыжником в кладке. Она напоминает пристанище для тех, кому больше некуда податься, здесь по доброй воле не живут — здесь вынуждены существовать. Именно так покажется любому отчаянному путнику, увидевшему защитную Крепость в западной части Клерасса, на самой его окраине. С ним не согласятся как минимум девять человек — Господин, и он же заставит не согласиться остальных — супругу, их единственную служанку, пятерых подростков, которых здесь однажды приютил, и Итори. Внутри Крепость представляет из себя то, что пятеро должны называть домом. Поднимись по полуразрушенной красно-коричневой каменной лестнице, с которой не убирают обломки кладки, с годами частично перемоловшиеся в пыль, и поверни налево вдоль толстых каменных стен, не касаясь перил. Перед собой увидишь огромное двустворчатое окно с толстыми деревянными шпросами, выходящее в сад и кажущееся чем-то инородным, чем-то таким... Обыденным, что ли, чем-то, чего не может быть в оборонительной Крепости, но что может быть в обычном доме. А здесь... Дом? Не дом? Жаль, холодные стены не отвечают, но, может, чем-то на тюрьму похоже — взгляните в глаза всех, кто здесь живёт, и увидите отражение решёток. Все окна в них, решётках, где-то обычные, в жилых комнатах — витые, с украшениями, сделаны со вкусом, и достаточно легко «открываются», если знать к ним подход. Со вкусом здесь не только они — в уцелевшей части Крепости небольшие квадратные жилые комнаты обставлены так, что жаловаться не приходится. Здесь и широкие скрипучие кровати возле окон или в углах, и длинные каменные подоконники, заставленные книгами и безделушками, и столы с резными ножками, которые так приятно изучать наощупь. У Мэри три таких маленьких столика на четырех ножках, у Джеймса — один большой, он принёс его из пустующей комнаты, коих здесь множество. Крепость огромна даже несмотря на разрушенную часть, павшую ниц перед природой — уцелело многое, каждый ее житель мог забрать в свое пользование три-четыре комнаты, никого не стесняя. И ее желто-коричневые стены для каждого обитателя молчаливо хранят тот самый закуток, угол или комнату, в которые пятеро, не считая Итори, возвращаются вновь и вновь. Крепость — дом Господина. Мэри — узник этого дома. Единственная её отрада здесь — величественная, как вершины Ао, библиотека, нетронутая разрушениями. Страшно запыленная — до неё никогда не доходила служанка, не получая приказа от Господина, а тому не было дела до загрязненности помещения. Именно поэтому здесь проводил часы Итори, раскладывая на полу и низких длинных столах книги об истории Клерасса и той стороны. Именно поэтому здесь пряталась Мэри. Сюда же и побежала первым делом, стоило только четвёрке прибыть в Крепость — Господин их не встретил несмотря на то, что компания прибыла вовремя, как и было оговорено в письме. Их чуть не задержала сложная дорога, петляющая у подножия Ао — землю опасно раскололо после последнего лёгкого землетрясения, проезжали с опаской, мало ли, трещина расползется. И такое бывало. Пусть Джеймс сам разбирается с Господином и сам идёт в его покои, хочет — пусть берет других, а она — пас. Их даже служанка не встретила, поэтому Кей-Лей, не занося в комнату вещи, прямо с ними незамеченной прошмыгнула в библиотеку. Им здесь безвылазно находиться до середины августа, кроме прогулок по внутреннему саду, заросшим окрестностям и осторожного изучения развалин Крепости заняться будет нечем. И чтения, конечно же. Будь её воля, Мэри ночевала бы в библиотеке, перебралась сюда со своими скромными пожитками, и спускалась с верхнего — третьего этажа на полуподземную кухню только ради еды, побыстрее проскакивая пролёт второго этажа — там жилые комнаты, там Господин. Но единственное его требование в отношении библиотеки — не жечь свечи, а другого освещения придумать не вышло за неимением здесь хоть кого-либо с огненной способностью. В комнате, к слову, Господин лично ей тоже запретил ночами жечь свечи, ничем это не аргументируя. Его приказы коротки и предельно ясны. Увидит — прибьет. Просто... потому что. Нестабильность, непредсказуемость и раздражительность — главные черты его характера. На внутренней стороне двери в комнату Кей-Лея нет замка или засова — ничто не мешает ему войти в любой момент, а передвигался Господин совершенно бесшумно, и дело не в мягкой обуви, не оставляющей цоканья. Могло показаться, что бесшумность передвижения — это его способность, но о ней мужчина «несмышленышам» не распространялся. Ему лет... под сорок, может, на пару лет меньше, но сноровки и ловкости не теряет, не изменяя привычке ежедневно подолгу прогуливаться, чтобы поддерживать форму. Иногда гуляет и ночью, выходя из своих покоев и неспешно доходя до края некогда овальной Крепости — ныне развалин. Такая себе прогулочка. Подвергающая опасности ночное чтение при свечах. Выбирая себе несколько ветхих книг с устаревшим названием — «Полная энциклопедия лекарственных растений Клерасса», но неустаревающими обзорными сведениями о местной растительности, Кей-Лей, пачкая черную одежду пылью на локтях, надеется на одно — сегодня Господин на прогулку не выйдет.

***

В библиотеке пришлось задержаться до самой ночи — при одном из последних землетрясений одно из окон выбило, несколько крохотных полукруглых вокруг него треснули и тоже скоро выпадут из-за раздирающих трещины рычащих ветров. Безжалостные, они посбивали множество книг на пол, перемежая их с осколками. А Мэри... Из-за наступающей темноты искать, чем закрыть зияющую дыру в оконной раме, было некогда, поэтому Кей-Лей сделала все, что могла на тот момент — бережно вытащила осколки из страниц, расправила их, кое-где порванных и безжалостно проткнутых, и сложила в небольшие стопки на низкие столы. Ветер ближе к ночи стих, их не должно вновь сбить до завтрашнего утра, а там она что-нибудь придумает. Книг с полок у окна Мэри никогда раньше не видела или просто не замечала из-за масштабов библиотеки, но, прочитав повторяющиеся названия упавших, не смогла не взять одну из этого хаоса. Энциклопедия лекарственных растений немного подождёт. Лестничный пролёт на втором этаже едва ли освещен, спускаться с третьего по скрипучим ступенькам было боязно, но не страшнее обычного. Господин, если и выходил из покоев на ужин, о котором Мэри даже не вспомнила, уже давно должен был вернуться назад, а до вечерне-ночных прогулок времени предостаточно. Это подтвердят часы в каждой комнате, на каждом пролёте и углу — их здесь много, их здесь слишком... Под их тиканье Кей-Лей подбирается к своей комнате, удерживая обеими руками походный мешок с пожитками и книги. Из звуков — все то же тиканье, дыхание да фантомный хруст — она не уверена, вытащила ли все осколки, застрявшие в подошве. Кажется, они хрустят о каменный пол. Или лишь кажется. В большинство обитаемых комнат и покои Господина — направо, в её — налево. Господин отселил от себя Кей-Лея как можно дальше. Ближе всех к его покоям живёт Итори. У Мэри припрятаны свечи по всей комнате — в шкафчиках под тремя низкими столиками, за кроватью, в щели у стены, воткнуты за какие-то старые картины на стене, ещё несколько посреди одежды лежат, завернутые в горловины. На случай, если Господин... как тогда... Иногда он устраивает обыск. За окном давно ничего не видно, ночь выдалась тёмная, с неподвижными тучами, закрывшими неполную луну. Осторожно, как сокровище, холодные пальцы выуживают свечу, в каминной золе находятся припрятанные подсвечник и огниво. Миг — и квадратная комната освещается вспыхнувшим подрагивающим огоньком. Дрожит с ним и Мэри, спешно прикрывая горящий фитиль и оглядываясь на плотно закрытую дверь. В ней, как и в других однотипных, широкая сквозная прорезь, прикрытая на ночь картонкой. Свет не просочится сквозь неё, но может... может из-под двери, на два пальца не достающей до пола. В длинном коридоре зажжены несколько факелов, и на них вся надежда. Пострадавшие страницы листаются заботливо и трепетно, Кей-Лей то и дело неосознанно поглаживает их, шершавых, и погружается в мир нового и неизведанного, нередко поглядывая на дверь и не забывая вслушиваться. Каждый раз пытается услышать, хоть и знает — Господин передвигается бесшумно. Не только пальцы — она вся замерзает и посильнее укрывается одеялом, сидя на кровати. Свеча на низком столике прямо под ней, читать удобно, но глаза побаливают. Её света не хватает осветить противоположную стену, где громко тикают часы — времени не видно, страница за страницей, и оно либо летит, либо останавливается, позволяя Мэри насладиться моментом сполна. До отдаленного лёгкого хлопка вдалеке. Напоминает... Да, звук закрытия двери. Служанка или Господин? По времени не понять, но слышатся шаркающие шаги и... Может, Кей-Лей за годы научилась вслушиваться лучше? Его покои далековато, но когда повторное шарканье раздаётся чуть ближе, где-то на середине пути от его покоев до её комнаты, Мэри спешно задувает свечу, как уже проделывала десятки раз, откидывает книгу к изножью кровати и поудобнее укладывается с бешено бьющимся сердцем. Прикрывает глаза. Клацающий звук, и девочка на миг болезненно зажмуривается, чтобы тут же расслабить кисти рук и мышцы лица, принять им максимально естественное выражение для спящего — это скрежетнул язычок ручки открывшейся двери. Господин решил проверить. В комнате ли, приехала ли или осталась с Айларом, в положенном месте в положенное время или нет. Может, он и передвигается почти бесшумно, но звук сужающихся от вдоха ноздрей над головой Мэри оглушающе громкий. И такие же оглушающие, словно набатом по голове, первые за полгода слова Господина: — И кого ты вздумала обманывать? Повернись, — приказ. Делать вид, что спишь, бесполезно, но Кей-Лей пытается, в который раз пытается, нарочито медленно поворачиваясь и прищуриваясь — сонный взгляд, он же такой? Светлые глаза мгновенно замечают высокую фигуру, наклонившуюся над постелью, а за ней — предательскую неровную струйку дыма от погашенной в спешке свечи. Какая же она дура. — И чем ты тут занимаешься? Чем-то важным, раз не нашла времени даже поздороваться со мной? Почему не зашла? Не соскучилась за полгода? Нет. Нет — оно немым криком, когда Господин присаживается в изножье кровати, где нет её прижатых к животу ног, когда хмурится, доставая из-под себя... Вот черт... Ей не оправдаться. — Читала, — теперь не вопрос. Неопровержимый факт. Мужчина вертит книгу в руках, не разбирая в полумраке, разбавляемом светом из-за распахнутой настежь двери, где обложка, а где задник, и открывает титульную страницу, дублирующую название. — Читала. А что я тебе говорил? Лучше не отвечать, но Господин, он и без подпитки ее слов взведется, вспыхнет, как костёр с подкинутым в него хворостом, от собственных размышлений вслух. Холодные ладошки становятся ледяными. — Что я тебе говорил, дрянь?! — По ночам нужно спать... — плохая попытка, но любая будет провальной. Его не переговорить. Мэри едва шепчет, отползая в уголок кровати, как будто это может спасти, реши Господин её достать. — Не зажигать ночью свечей! Ты не понимаешь?! Тебя в школе понимать не учат? Если ты настолько глупа, то я удивлён, как тебя оттуда до сих пор не выставили, — поворачивается на секунду в профиль, демонстрируя чуть крючковатый нос, очерненный тенями, смотря на пятно на стене, и следом — на Мэри, глаза в глаза. Круглые, с бесконечной чернотой радужки, поглотившей значок, и морозящим взглядом. Презрительным, уничижающим при демонстративном разглядывании с макушки кончиков ног, скрытых одеялом. А Кей-Лей не понимает, что должна понимать, её трясёт крупной дрожью, ладони сами выставляются в защитном жесте. Господин так близко, на пальцы попадают мелкие капли брызнувшей при очередном шипящем выкрике слюны. Мужчина не кричит или не делает это громко, но девочку каждым словом, звуком, каждой буквой ударяет в лицо. Выставленные ладони не спасают. Ничто её от Господина не спасёт. Он — своенравный, непредсказуемый, импульсивный и о своей импульсивности не жалеющий, в следующий миг вскакивает, шаря по столу подле свечи в поисках огнива, но оно надёжно спрятано обратно в золу. Не находя, пружинистыми шагами выходит в коридор и, прихватив подсвечник, зажигает фитиль от одного из факелов. Мэри трясёт сильнее, несомкнутая челюсть подрагивает, и, будь у неё в это время силы и возможность трезво мыслить, сжала бы зубы, чтобы случайно не прикусить язык. Господин — высокий мужчина с крепким телосложением, даже посреди ночи облачен в свободный костюм, стоит с этой дурацкой тонкой свечой в руке, и, наклонив голову, обрамленную густыми темно-каштановыми волосами, со злобой и насмешкой на поджатых губах разглядывает сверху вниз. Жертву. — Знаешь, что случается, когда ночами в библиотеках горят свечи? — вкрадчиво. Сегодня Господин непривычно разговорчив — соскучился, небось. Кей-Лей замечает книгу в его руке в последний момент... тот самый, когда на страницы раскрытой где-то на середине книги капает воск с наклоненной свечи... сцепляющейся в огненных объятиях со страницей... двумя, тремя, десятком... — Господин вдавливает тонкую свечу в бумагу с такой силой, что она ломается, и кусочек с потухшим в полете фителем отлетает куда-то в темноту. Туда же отправляется книга с чернеющим посередине обугленным пятном. А Господин... Молча выходит, с силой хлопает дверью так, что слетает прикрывающая щель картонка. Представление окончено. Еще несколько секунд Мэри держится, глуша вырывающиеся рыдания, чтобы услышать отдаляющийся шорох — уходит... уходит... И падает ничком на подушку, сотрясаясь в накрывшей истерике. «О слиянии душ и тел с Ао», наполовину прожженная, только-только приоткрыла завесу на то страшное, с чем Кей-Лей впервые так близко столкнулась. Она раньше не задумывалась об этом — пути души к горам после смерти тела, но Арх... он теперь... он же теперь... где-то, его частичку Ао себе забрали, да?.. да ведь?.. Может, ответ хранят нетронутые страницы или она вычитает его в других книгах с однотипными названиями — Мэри подумает об этом... позже, когда сможет. Когда все не будет казаться, как сейчас, беспроглядно безнадёжным и непоправимым. Безнадёжность. Именно её ощущает Кей-Лей — узник этого дома.