Боль не безлика

Таори нагнал друга сразу же после церемонии, когда тот направлялся в столовую для позднего обеда, и крепко вцепился в чужую руку, не давая возможности вырваться, будто боялся, что Айре, по характеру мягкий и отходчивый, а сейчас подчеркнуто равнодушный, попробует сбежать от его компании. Возможно, это временное помешательство, возможно — неконтролируемое навязчивое желание скрыться от пронзительных синих глаз, под взглядом которых, даже мимолетном, он больше не мог находиться. Его Высочество скрылся в стенах Академии сразу же после окончания церемонии и вскоре покинет её — Аогари Рейг никогда не задерживается после торжественной части хотя бы на день и уж точно не тратит своё драгоценное время на то, чтобы за кем-то пристально следить, но Таори кажется, будто он чувствует этот взгляд на себе до сих пор. Пронзительный. Синий-синий. Ни разу не оглянувшись, он скорее лёгким бегом, чем шагом, добрался вместе с Айре до столовой, не ослабляя хватки, и вопреки привычке не направился к подносам за едой, нет — проследовал за один из свободных столиков слева у окна, прося друга сесть напротив него. Запыхавшийся и стоящий без подноса у стола, рассчитанного на шесть человек, Таори словил на себе несколько удивлённых взглядов, но длинное просторное помещение так быстро заполнилось академцами, что к нему потеряли всякий интерес, особенно когда юноша все же сел, придвигая стул ближе к столу. У Таори было неприятное предчувствие, будто бы если сейчас он ничего не расскажет другу, то они надолго отдалятся, в дальнейшем этот разговор потеряет смысл, и исправить все будет намного сложнее. Уже сейчас задача нелегка, и академец решился осилить её так, как мог — ничего не приукрашивая, без особой жестикуляции и ярких интонаций в голосе бегло пересказал всё, начиная от долгой погони и ожогов от Кей-Лея по всему телу и заканчивая своим именем, услышанном из чужих уст. Запнулся лишь раз, описывая детали смерти, всё ещё стоящей перед глазами. Айре уже смирился с тем, что поесть ему не удастся — подробности чужой смерти совершенно отбили аппетит; к окончанию рассказа многие уже покинули столовую, с ними поднялся и он, смотря на друга с непроизнесенным, но таким кричащим: «и это — причина твоего молчания?» Из груди вырывается тяжёлый вздох. Это первая смерть, увиденная им, и Айре невольно вспоминает себя и свои эмоции, когда увидел... это же — бессмысленное, и оттого ещё более беспощадно-жестокое убийство. Это не забывается, и... если Таори потребовалось время на то, чтобы пережить увиденное, осознать не просто смерть — свою причастность к ней, то... Айре с силой потирает подушечками пальцев глаза, и то ли от его действий, то ли от неконтролируемого всплеска эмоций вокруг его волос появляются три стеклянных бабочки, порхающих на одном месте. Стоит юноше убрать руки от глаз, он замечает их, и короткое представление заканчивается исчезновением насекомых. Таори молчит, ничего не говоря, не выпрашивая прощения и понимания, и терпеливо ждет любой реакции, любого слова, но друг молчит, стоя и глядя сверху вниз, и есть в этом взгляде что-то такое... укоризненное, разозленное, уязвленное — он не знает, что именно, но оно заставляет осторожно заговорить. Снова. — Ты хотел, — запинается во второй раз, и выходит робко, только этому «робко» синоним — жалко. От самого себя мерзко становится. — Поговорить со мной о чем-то. — Ну так пойдём, поговорим, — Айре кивает сам себе, говоря холодно и все ещё отстраненно — злится, криво задвигая стул на место, и копирует недавнее поведение друга, видимо, чтобы понял, насколько это было странно — хватает за запястье, как матери держат детей на прогулках, чтобы не вырвались и не угодили под лошадь, и выходит из столовой. Они поднимаются по широкой мраморной лестнице с пологими ступеньками, ведущими к переходу между зданиями, Айре идёт чуть впереди, не отпуская чужую руку, но и не оглядываясь. Только один раз — ведомый запнулся и едва не упал, тогда же в темно-карих глазах промелькнуло беспокойство. Айре даже дернулся поддержать — как бы не злился, но годы дружбы и привязанность так просто не выкинуть, даже если захочешь. Эта лестница со множеством ступенек — украшение Академии, достойна того, чтобы по ней ступали Аогари. К слову, так и случается несколько раз в год — помимо Его Высочества, открывающего выпускную церемонию, здесь иногда появляется и сам король. Остальные высокопоставленные лица — редко, почти никогда. Академия не подчиняется никаким министерствам, её Глава отчитывался только перед Аогари — королём и наследным принцем. По обе стороны от пологих ступеней полукругами расходятся коридоры, являя взору массивные однотонные двери с посеребренными и позолоченными медными табличками. За ними скрываются и просторные, и совсем крохотные кабинеты с натертыми до блеска паркетными полами, за ними же скрываются тысячи историй, не выходящих за пределы четырёх стен. И, как показала многолетняя учёба в Академии, чем меньше комната, тем больше историй она хранит. Бесконечные коридоры, переход в спальный корпус, винтовая лестница, ведущая на их этаж — весь путь проходят молча. В соседнюю комнату уже вернулись соседи, и, судя по их тихим перебранкам из-за двери, они заняты сбором вещей. Всех выпускников давно распределили по разным уголкам Клерасса, и в ближайшие пару дней они наконец покинут Академию, задержавшую их в своих стенах на долгих пятнадцать лет. Может, чуть-чуть поменьше. Айре отпускает чужую руку лишь для того, чтобы закрыть дверь на ключ, и слышит тихое шипение — сжимал её долго и слишком крепко, до некрасивых красных отпечатков, но они сойдут за четверть часа, синяков не останется. В этом никакой проблемы нет, а вот в том, как им сейчас дальше... Вдох. — Я хотел с тобой посоветоваться ещё перед тем, как тебя стошнило на том сеновале, или перед тем, как нас посадили в повозки, или в дороге, перед прибытием сюда, но никак не после того, как все сделал, — академец ненадолго замолкает, бросая короткий взгляд на друга. Тот внимает, неотрывно смотря куда-то на него, может, в глаза, может, ниже — из-за отсутствия зрачков не понять. Своими звёздными-звёздными, сказал бы Айре, только зияющая чернота едва ли подсвечивается тусклыми, запрятанными куда-то глубоко-глубоко звёздочками. Едва ли сияют — как при неясном небе. Так переживает? — Было так странно принимать это решение без тебя, зная, что ты даже не поставлен в известность. Думал спросить совета у тебя, но спросил у других, знаешь, едва ли знакомых мне бойцов, и сейчас... чёрт, я не знаю! Читай сам! Все это время Таори так внимательно и неотрывно смотрел на собеседника, что не заметил того, что лежало на собственной кровати — какой-то указ, судя по кремовому цвету плотной бумаги с характерным золочением по краям. Может, Айре надеялся, что он все же вернётся в комнату ночью и хотя бы перед сном наткнется на указ? Прочитает сам? Задаст вопросы после? Со стороны чёрные глазницы кажутся неподвижными, но по микромимике видно — читает. Отрывками, правда, цепляясь невидимыми зрачками за расплывающиеся в глазах завитушки красивого, почти идеального почерка. Таори чуть отдаляет от себя приказ на бумаге без единого залома, бережно удерживает, чтобы разглядеть все полностью, но не может сосредоточиться на последовательности слов — непослушные, они прыгают, сменяя друг друга. А отрывки... отрывки из него... они... они... Два чёрных пространства расширяются в удивлении, академец оседает на свою кровать, сминая покрывало. — Ты переводишься к другому направляющему?! — и пусть указ, подписанный Главой Академии, немного не о том, но... И это в нем присутствует. И вызывает у Таори неподдельную радость, от которой тут же начинают светиться темно-карие глаза — Айре рад, так рад, что хоть в этом получил поддержку. — Я так рад, наконец-то! Как ты сумел?! Как Литт отпустил тебя? Перевестись от своего направляющего — нечто неслыханное. Он уже однажды пытался, но получал отказ из-за недостатка весомых причин. Прошлый — черт, как же хорошо звучит — направляющий Айре был весьма требовательным, но требовал лишь постоянного выполнения одних и тех же бесполезных заданий, от которых владение способностью не улучшалось. Он заставлял оттачивать нечто расплывчатое до неизмеримого, одному ему понятного идеала и жаловался на Айре даже Главе за его «лень и нестарательность», когда академец, заваленный выше крыши и другими заданиями, хоть чуть-чуть не успевал выполнить его; упрямо натаскивал бабочек академца только на выполнение одной-единственной задачи — разведки, и заставлял Айре чувствовать этих бабочек так, как собственные пальцы. С годами их количество не увеличивалось — запрещал, повторяя, что для этого он недостаточно старается и потеряет концентрацию. Мог и прилюдно отвесить подзатыльник за непослушание, такой, что не больно, но обидно до жути, мог и чего похуже. А ещё со своими «дополнительными заданиями» начисто лишал Айре свободного времени, и самостоятельные тренировки выходили редкими и скомканными. На перевод от направляющего требовалось его же согласие, и в первый раз, пару лет назад, он уже отказал, посмеявшись над «наивностью и жаждой лёгких тренировок». А после количество телесных наказаний увеличилось в разы. — Что ты с ним сделал, чтобы получить эту подпись? — Таори как загипнотизированный смотрел на прошение с четырьмя росписями: друга, двух направляющих, нового и старого, и Главы Академии. — Научил за его спиной бабочек внушению? — Не могу поверить, но я и правда снова пошёл к нему, — нервно ерошит волосы, присаживаясь рядом. Вчера вечером Айре был близок к тому, чтобы сбежать в свою комнату, никуда не ходить и потерпеть этого человека ещё четыре невыносимо длинных года, но все равно направился к направляющему с прошением о переводе, составленном несколько иначе, чем в прошлый раз — спросил совета у старших во время одной из стоянок. Но господин Литт что в прошлый раз, что в этот лишь посмеялся над этим листком бумаги. — И знаешь, что он сделал? Повел меня сразу к Главе, чтобы я изложил все причины для перевода сразу им обоим. Думал, сгорю со стыда перед ними обоими. — Вот гад... И что ты им сказал? — Пересказал битву на озёрах и то, что выученное моими стекляшками за пару минут новое действие оказалось куда полезнее того, что он заставлял меня «оттачивать» годами, — на этом «оттачивать» Айре морщится, оно ему неприятно до злостной дрожи. — И ещё примеров привёл, их скопилось достаточно. Старшие, с которыми я беседовал на озёрах и после, первые выслушали меня и заверили, что этих причин будет достаточно, чтобы Глава хотя бы прислушался. А оно... Вон как хорошо вышло. Таори жаль, искренне жаль, что его не было среди этих людей, выслушавших историю друга первыми, давших ему ценных советов и придавших решимости для трудного шага, хотя он, Таори, тоже был рядом, но. В тот момент — лишь телом, не душой. Если бы он только знал... Совесть колет тонкими заостренными иголочками. — Кто твой направляющий? Незнакомое имя, — роспись и её дерганая расшифровка ни о чем не говорят. — Да ты его знаешь, такой вечно в тёмном или чёрном, с огромными запавшими глазами. Такой... ну... — На трупа который похож. — Он самый, — пару раз мелко кивает. У мужчины запоминающаяся внешность, со спины он ничего так, самый обычный, а вот лицо трупно-безжизненное, хотя он не бледный. В глаза бросался не цвет кожи — широко распахнутые, наверно, до самого-самого возможного человеческого предела, глубоко запавшие глаза. Скорее мутация, чем «дар» природы. Он часто мелькал в коридорах, но Таори не знал ни его голоса, ни каких-либо фактов о нем — наставник, направляющий, идеолог или кто-то другой. А вот оно как. Направляющий. — Его привёл Глава, сидели там, втроём буравили меня глазами. Снова заставили пересказать причины перевода. Указ-прошение на красивой кремовой бумаге все ещё в руках Таори, он в который раз пробегается по непослушным строчкам своими чёрными склерами, и взгляд цепляется за то самое. — Боевое подразделение?.. — Ты читать разучился или как? В самом начале же написано, — шутливо журит друг, толкая в плечо, и документ слегка шуршит в ладонях. — Эй-эй, не помни, я хочу поставить его в рамку и повесить на стену! Это... это как акт моего освобождения, он мне с таким достался! Новый направляющий меня прямо там, в кабинете Главы заставил несколько раз продемонстрировать свою способность «во всей красе», и единственное, что сказал после трех моих неудачных попыток создать больше пяти бабочек — «жаль, что насекомые»! Не любит он их, или эта способность показалась ему смехотворной, не знаю — по лицу было непонятно... Они высосали из меня всю душу перед церемонией! Отрывки долгого и напряжённого разговора с тремя мужчинами мучали и во сне, и наяву первую половину сегодняшнего дня, бесконечно воспроизводясь сознанием.

— Я тебе сильно нужен, чудо?.. Один у меня будешь. Видимо, не отойду я от дел даже на полгода, не судьба мне.

От этого... да ещё таким непонятным тоном... не по себе как-то, но что сделано, то сделано, верно? Айре после демонстрации способности и слова вставить не дали, пообсуждали что-то между собой, но три росписи поставили. Досье на академца новому направляющему вскоре передадут, и с середины лета он займётся им вплотную. Может, и раньше — пока неизвестно. Столько лет в обычном подразделении упущено, переход в боевое дастся Айре нелегко — Глава его запугивал примерно с полчаса, ещё столько же с глазу на глаз — господин Литт, но лучше прожить оставшиеся четыре года так, чем всю оставшуюся жизнь жалеть и упиваться собственной слабостью. — На озёрах мне так захотелось в самую гущу событий вместе с нашими бойцами, знаешь? Они такие... как сказать-то? Важности у них побольше, чем у нас, — и смеётся от внутреннего облегчения. Разговор этот, указ в руках — вот оно, самое страшное, преодолено, и Айре так легко-легко делится этим с другом, стирая неделю недомолвок и недопонимания. От радости академец разговорчивее обычного, но есть кое-что, омрачающее все. Неизвестно, как к этому отнесётся Таори, но не спросить, осторожно и приглашающе, нельзя. Может, поймёт, согласится, признает их общую слабость, может, ранее не осознавал, но ему наглядно все продемонстрировали озера, срывая с глаз пелену, закрывающую унылую действительность... Поймёт же? А-ай, к черту, он спросит так прямо, как сможет. — Мы с тобой скоро по разным подразделениям окажемся. Я бы предложил перевестись вместе со мной, но уж больно хороший у тебя направляющий... Но я интересовался, можно перевестись и не меняя его, если твой согласится взять на себя эту ответственность. А ещё... ещё у нас тогда наставники общие будут, в течение дня будем пересекаться... Ты чего? Два ночных неба теряют звёзды. Преподаватели Академии делятся на наставников и направляющих. Первые преподавали группам различные дисциплины и отвечали за физическую подготовку академцев, иногда участвовали в развитии их способностей, но это — больше обязанность направляющих. Направляющие, в отличие от наставников, отвечают не за целые группы, а лишь за нескольких академцев, занимаясь ими от и до —составляют программу дополнительного обучения и выжимают из способностей все возможное и невозможное, заставляя преодолевать пределы. Именно они отчитываются Главе о каждом своём академце, обсуждают его тренировки и успеваемость со всеми наставниками и «дают пинка» своим подчинённым, чтобы не расслаблялись. Направляющие — они как строгие родители, неустанно бдящие за своим ребёнком и желающие ему только лучшего — должно быть все именно так, а не как у Айре с поступления в Академию и вплоть до вчерашнего дня. Так было у Таори — его направляющий занимался исключительно с теми академцами, чьи способности весьма капризны, неотзывчивы и не идут на контакт, и работа с ними — тщательно-кропотливая, муторно-долгая, изнуряющая. Он выполнял свою работу со всей любовью, и был скорее требовательным другом, внушающим благоговейное уважение, чем упертым тираном с кучей бессмысленных заданий. Хороший направляющий, замечательный. Таори встаёт и молча подходит к их высокому узкому шкафу, распахивает одну дверцу и роется в своей идеально сложенной одежде, вытаскивая из одних штанов сложенную раз в восемь бледно-голубую бумажку. Только другу можно показать её в таком виде — Таори злостно скомкал её этой ночью после того, как показал одному-единственному человеку. Айре — второй, и бумага, не шурша, приземляется на его колени. Может, отсутствие половины звёзд в глазах, обрамленных опаленными ресницами, влияет на зрение друга — так кажется, стоит осторожно развернуть бумажку и увидеть, как обычно ровный почерк Таори скачет и напрыгивает друг на друга строчками... это даже не так, как можно писать на коленке — так, когда не видят, что пишут, и то — с закрытыми глазами вышло бы ровнее. В отличие от друга Айре прочитывает все быстро и последовательно, не пропуская ни буквы, ни строчки в таком знакомому шаблонном тексте, останавливается на середине, не видя смысла читать до конца, и смотрит на одну-единственную размашистую подпись с расшифровкой. — Судьба нам с тобой учиться вместе, — Таори совсем невесело, но он давит из себя улыбку, наблюдая за сменяющимися на лице друга эмоциями. Он этой ночью так же со стороны выглядел, наверно — в покоях, где остановился Аогари Рейг, не было зеркал. — Он тебя заставил? — Скорее решил за меня, вон, смотри, — кивает на единственную подпись. Академия подчиняется только двум Аогари, их решения не оспариваются, Его Высочество не обязан спрашивать разрешения у Главы, направляющих и каких-то там рядовых академцев. Власть Аогари — абсолютная и неограниченная, ей остаётся лишь подчиниться, склонив голову. И Таори подчинился, взяв протянутые ему лист и чернильницу, и написал дрожащей от пристального пронзающего насквозь взгляда все, что ему сказали. — Из-за него я не смог вчера вернуться в комнату, полночи мучил, ну... ты знаешь. Ты пошёл к направляющему, потому что посчитал себя слабым, Рейг заставил написать это, потому что сам считает меня слабым. Бельмом на его глазу. Знаешь же, как он ко мне относится, а после этих озёр... Наверно, если бы я упустил цепочку, живым из покоев принца этой ночью я бы не вышел. Его Величество считал мутацию в виде звёздных-звёздных глаз прекрасной, нет, даже не так — потрясающей, и по этой причине нередко брал Таори на важнейшие мероприятия, на которых присутствовал сам. Наследный принц всегда отсутствовал на них по причине недомогания, и иногда казалось, будто бы... будто бы Таори — его замена. Там, где король появлялся на людях с наследным принцем, академца никогда не было. Таори хорошо помнит встречу с Его Высочеством, произошедшую во время очередного приглашения академца во дворец. Тогда Аогари Рейг впервые поинтересовался у отца с нескрываемым холодом и пренебрежением в голосе: что в нем такого особенного помимо глаз? По мнению принца — ничего абсолютно. Не нашёл он в Таори ничего и после первых озёр, его бы воля — выгнал из Академии, но король не позволит, пока это место подчиняется им обоим. Аогари Рейг... этакий стервятник, если описать одним словом. Хищник, охотящийся на других хищников. Наследный принц в очередной раз посчитал его бесполезным, и, раз убрать со своих глаз любимца отца он не в силах, сделал вот это. А король даже не заметит — ему нет дела до успехов Таори, до его успеваемости и подразделения, нет, Его Величество волнует лишь одна-единственная во всем Клерассе пара звёздных-звёздных. А с ней ничего не случится, разве что так, по мелочи — на озёрах опалились ресницы, и после этой ночи в тёмных склерах стало чуть меньше звёзд. Они и сейчас, тусклые, срываются в уголки глаз от жгучей обиды — вот бы церемония состоялась на несколько дней позже, вот бы Аогари Рейг не решил развеяться после долгой дороги в садах Академии, где академец искал так и не нашедшегося Итори, вот бы не заметил его и не утянул в разговор, от которого было не отвертеться, не попросил «провести по Академии», знакомой ему как свои пять пальцев, и... Таори обрывает себя, не заканчивая мысль — нет смысла думать об этом; другу события этой ночи пересказывает отрывками, замалчивая нелестные высказывания в свой адрес. Случись разговор с Айре раньше, и Таори посоветовался бы с направляющим, узнал, что тот все равно вынужден уехать, и подал заявление, разделив этот пугающий шаг с другом. Перевод произошел бы по его желанию и с осознанием правильности поступка, а не так унизительно и свыше, но. Уже ничего не поделаешь. Так считает и Айре, молча и бережно расправляющий лист. Не сразу находится со словами, но остаётся ещё много невыясненного. — Глава знает? Саато?.. — называет по имени бывшего направляющего Таори, того, с которым ему так повезло. — Только Саато, — кивает и еле сдерживается, чтобы не выхватить блеклый лист с чёрными некрасивыми буквами и не смять в комок. Его кромка поблескивает зелёным — в цвет самих Ао. — Ты слышал, что многих из преподавательского состава переводят в другие места из-за того, что после выпуска старших нас станет слишком мало? Саато отправляют в Горную школу, и это так... странно. К лету Академия опустеет больше, чем на половину — исторический минимум талантливых учеников и катастрофическая нехватка новых. Поэтому и из Горной школы в этот раз переведут троих, и из других учебных мест ну, может, с десяток, но этого все равно слишком мало. Многих направляющих и наставников разошлют по всему Клерассу выискивать во всех учебных заведениях таланты, достойные обучения здесь, на благо королевства и Аогари. — Где только не преподавал — у бойцов, лекарей, теперь и на край Клерасса отправляют. Надеюсь, это не понижение по службе, — выкинуть бы в эту глушь бывшего направляющего Айре, чтобы и духу его рядом с Академией не было, но нет же, остаётся. Крайне непонятное распределение — одного из лучших да... туда. — М-м-м, надеюсь, его вернут через год или два. Это же ужасно, — друзья и не заметили, как перешли на шёпот, хотя из-за толстых каменных стен соседям не слышен ни один разговор даже в привычном тоне. Таори и не заметил бы, как под конец разговора стал сминать голубоватый уголок, заламывая его так, что ещё немного — оторвется, не ударь его друг по рукам. Айре заверил, что лично пойдёт в прачечную отглаживать чугунным утюгом этот приказ, а то Таори ещё сожжет его ненароком, пока будет нагревать, а обращаться так с волеизъявлением Аогари Рейга недозволительно. Проявить неуважение к наследному принцу — подписать себе смертный приговор. В прачечную он пойдёт после ужина, чтобы с утра, в приёмные часы Главы Таори отдал ему идеально выглаженный, без единого залома приказ лично в руки, как подобает. Время бежит быстрее, чем можно представить — ужин подкрался как-то незаметно, и если бы не многоногий топот по спиральной лестнице, друзья за разговором о нем и не вспомнили бы, проболтав до темноты. Пока у них нет занятий, ещё наговорятся вдоволь — они вновь в одном подразделении, оба взволнованы неизвестностью, но в предвкушении светлого будущего. Академия ещё теснее переплетает их судьбы.

⚔️⚔️⚔️

Blood Sweat & Tears – MDP

Они знали друг друга счастливыми и несчастными. Видели перепуганные лица новеньких, оторванных от дома, тепло улыбались им, вспоминая себя. Все они такие... Одинаковые. Предвкушающие новые победы и потихоньку поднимающие головы, гордо расправляющие плечи, чувствуя за спиной крылья. Не свои, правда — фееров, которых защищать готовятся, которым многие здесь жизни посвящают, чтобы носить одно-единственное гордое звание. Который день уже приветствуют друг друга восторженными криками и возгласами, пожимают друг другу руки, радуются так, словно недавняя победа — первая в истории, хотя для кого-то она недавно стала последней. Последней, что можно выиграть на озёрах, пока ты ученик. Ученик королевской Академии, конечно же. Здесь учатся, преследуя одни и те же высшие цели, которым неуклонно должны следовать всю жизнь, те же, что преследуют и Аогари. С трепетом в груди расправлять чужие крылья и оберегать их, таких уязвленных в момент самого прекрасного полёта, именуемого жизнью — вот, вот оно. То, чему действительно стоит посвятить всю свою жизнь. И они посвящают. Изначально нередко не по своей воле, но... Они знают друг друга счастливыми и несчастными. Заменяют друг другу семью, которой лишаются, переступая порог этого прекрасного места, с улыбкой в самих глазах крепко удерживают головы младших, не давая им оглянуться назад, в прошлое, которого после поступления в Академию просто нет, помогают забыть его и считают это правильным. Должны считать. ...это — единственное, что им остаётся. Но, если опустить болезненное отречение от прошлого, а они опускают, с улыбкой закрывая глаза — они счастливы.

⚔️⚔️⚔️

Утро начинается с неприметной белой бабочки, перебирающейся холодными лапками от запястья к плечу. Сияющая посланница с красиво распахнутыми крылышками изучает все неровности кожи, изредка касаясь ее длинными усиками, чтобы разбудить. Айре часто посылал ему этих холодных созданий, сотканных из магии, что с лёгкостью проползают в щели под закрытыми дверями, пробираясь в комнаты, а после усаживаются на определённое место, не двигаясь и буравя своими маленькими стеклянными глазками того, к кому направились. Стоит Таори приподняться с кровати и взглянуть на время — четыре минуты до всеобщего подъёма, и насекомое бесшумно спархивает на стол, усаживаясь на небольшую бумажку, читать которую спросонья нет никакого желания. Соседняя кровать, заправленная без единой складки, пустует и давно остыла. Как ни крути, участь Айре удивительна — дарить частички собственной магии небольшим насекомым, создавать их, частичка за частичкой, самыми прекрасными существами, грациозными такими, настоящими произведениями искусства. Каждая бабочка — шедевр, будто неповторимая игра краски, капнувшей на мокрый холст. Нежные, переливающиеся иногда несколькими цветами, они могут принести куда больше пользы, если правильно ими заняться — потенциал Айре огромен, это нельзя не признать. Сегодня бабочка лишь посланница, передающая короткое и не очень приятное, выведенное неизменно идеальным почерком: Кайри хочет поговорить с тобой до завтрака. Там, где обычно. — Ненавижу тебя, Кайри, — устало и, на самом-то деле, без капли ненависти в голосе. Звенит громозвучный колокол, объявляя начало дня. Через час, в семь утра, вся Академия соберётся за завтраком, а пока что... Прохладный воздух из распахнутого настежь окна приятно задувает в сухие глаза, в которых сегодня не так много звёзд. Таори редко останавливается у зеркала, чтобы заглянуть в два ночных неба, но сегодня перед выходом из комнаты ненадолго задержался у отражающей поверхности, поочерёдно оттягивая нижние веки. Нужно будет зайти к Саато, а то количество звёзд за последнее время уменьшилось слишком заметно, едва ли не до критического минимума. Даже когда он уедет на край Клерасса, Таори не перестанет считать Саато своим направляющим, да и мужчина не собирался обрывать связь после переезда. В конце концов, письма из Академии прекрасно доходят до Горной школы. Пока все направляются в ванные, академец сворачивает к лестнице, спускающей его к террасе с выходом на залитую солнцем территорию. Таори оборачивается и, щурясь, высматривает на верхушке главного здания неподвижный флюгер — сегодня прохладно, но безветренно. Шея неприятно ноет без разминки из-за сильно запрокинутой головы — Академия — одно из самых высоких строений во всем Клерассе, уступающее лишь королевскому дворцу. А выше дворца — только Ао. Кайри ждёт его в их излюбленном закутке между стеной одного из корпусов и густой аллеей с густыми зарослями можжевельника, за которыми его пока что не видно. Излюбленном, потому что туда не выходят окна преподавательского состава — раз, не доходят другие ученики — два, никто не сможет подкрасться сюда и остаться незамеченным — три. Жаль, он не успел умыться прохладной водой, но можно охладиться, прижимаясь к базальтовой облицовке корпуса. Стены здесь всегда ледяные даже в самую жаркую погоду и везде одинаково шершавые — Таори каждую их трещинку знает, одну от другой отличить может, словно они — шрамы на его теле, на россыпь которых ежедневно обращает внимание. Учиться в Академии тяжело. Здесь не только трещинки на её стенах выучишь — каждую дорожку сам протопчешь, прежде чем её красивыми камнями выложат, и дорожка эта вовсе не к королевскому дворцу от своей комнаты — она к себе ведёт. Так глубоко внутрь себя, как никто, ни один человек не шагнет, даже если с обрыва и сорвавшись. Ни одна живая душа так глубоко в другую не нырнет, как ныряют в себя здесь. Здесь на скрипках играют, чтобы их на другом конце Клерасса слышали, ветра из-под земли вырывают, пробуждая их от многовекового сна, выращивают самые красивые цветы, едва ли задумавшись об этом. Здесь вода смеет шуметь, только если её владелец разрешит говорить с собой, общаясь на языке падающих капель, летают бабочки, высосав немного сил из своего хозяина, перепутав их с самым сладким нектаром. Здесь спускаются по винтовым лестницам в подземелья души, исследуют её, чтобы смочь выжать из и без того полезной способности большее. Большее, чем предел, установленный природой, заложенный камнем поперёк горла каждому, кто смеет думать, будто бы способен идти против. Против природы никак ведь, да? Но здесь экспериментируют. Пытаются объединить способности, заменить одну на другую, да что только не пытаются. С переменным успехом, стоит заметить. Достают из глоток камни, подписывают их красивыми витиеватыми «во имя Аогари и гор», «на благо Клерасса», «так будет лучше», и кладут сверху на дорожки, прикрывая кровь из израненных ступней, которыми вглубь себя шли. Красиво. Становится красиво. Здесь происходит все, что возможно, вот только холодными ночами одни звёзды себе Таори господином не выбирают, не повинуются ему, издевательски заставляя смотреть на себя снизу вверх и не желая меняться местами. Даже во сне. И по приказу. Отвратительная способность, хоть остальным завидуй. Ведь ветер — вот он, рукой коснись и почувствуешь, вода — тоже, бабочки... Пока бабочки садятся на своего хозяина, чтобы стать ближе, напитаться его силой, звёзды на своего падать не спешат, повиноваться ему — тоже. У них вообще никакого взаимодействия нет, кроме пары коротких взглядов на небо, и то изредка. Или в зеркало — чаще. Он нырял в себя, как иные ныряют в ледяную воду, от которой лёгкие сжимаются, по винтовой лестнице спускался, поскальзываясь на чем-то, отдающим железом, пытался дотронуться до потолка собственного сознания, с которого издевательски смотрели звёзды, и каждый раз почти дотягивался, видя после цвет поражения — белый, совсем как фантомная штукатурка с потолка на пальцах. Звёзды не слушаются, Таори их ненавидит. И луну, кстати, тоже. По той же причине. Неприятные, пожирающие все остальные мысли отпугивает фигура главного информатора Академии, примостившегося у дерева. Их словно сдувает одним из тех ветров, что шепчут Кайри всякое разное на ухо, услужливо собрав все сплетни в округе. Этот Кайри — не тот, что красовался на озёрах, хотя и он не упустил своего момента триумфа и демонстрации способности, находясь на другом берегу. Этот Кайри запрещает называть себя младшим, предпочитая, чтобы двоюродного брата, на днях принятого на службу в Академию, называли Кайри-старшим. Этот Кайри в ответ на вопрос о причине столь ранней встречи лишь пожимает плечами, и не думая застегнуть пару верхних пуговиц на рубашке, почти полностью обнажающей ключицы. Немного растрепанные волосы, свободная одежда и вечно прищуренный взгляд голубых глаз с тёмными короткими ресницами — Кайри будто родился олицетворением ветра, что перебегал от кончиков пальцев его босых ног до волос, осторожно огибая уши в попытке заправить за них непослушные пряди, на деле же растрепывая их все больше. Ветер гулял под свободной одеждой, лаская тело любимого хозяина, сам подчинялся ему, разговаривал с ним легкими шипящими дуновениями, сам отдавался, всю свою необузданную природу вручая человеку. Кайри и ветер — идеальная пара, самая правильная, её в пример другим ставят, заставляя так же находить общий язык со своей способностью и не насильно подчинять её, нет — милостиво разрешать добровольно служить хозяину. Кайри — почти что дух ветра и свободы. — Вечером суматоха начнется с этими переездами выпускников, хотел поговорить до неё, — говорит достаточно громко, уверенный, что никто их не услышит — ветра не чуют ничье дыхание, не доносят его до хозяина. Кайри, он такой — часто может затихнуть, как и сейчас, и прислушиваться к чему-то интересному вдалеке или молчать просто так, кто ж его знает. — Курить хочется. — Меня ради этого позвал? — никто этого не видит из-за отсутствия зрачков, но Таори закатывает глаза, воздевая их к небу в немой попытке поинтересоваться у него, за что же ему такой... Друг? Наверно, можно и так сказать, хоть они с Кайри и не особо близки. — Я не буду, если ты вдруг забыл. — Одному скучновато. Со стороны закатывание звёздных глаз выглядит как две чуть расширяющиеся от резкого движения век бездны, не более того. Хозяин ветра не замечает этого, а вот Айре — тот, с кем Таори живёт уже который год, все привык подмечать, он при разговоре с другом всегда на его веки смотрит, тёмные ресницы и брови, всегда старается с точностью разгадать чужие эмоции. Он наблюдательный, а ещё не выносит едкого запаха дыма от южной травы, которую Кайри неизвестно где берет. От этой отравы сильно жжет лёгкие и иногда темнеет перед глазами — сомнительное удовольствие. Таори пробовал пару раз, но оба закончились непрекращающимся кашлем и выговором от соседа по комнате. С тех пор не курит. Но рядом с Кайри все равно стоит, наблюдая за тонкими струйками дыма, что ветер уносит туда, куда только пожелает его хозяин. Подальше от Таори, например, которому ну никак нельзя пропахнуть терпким запахом, и, желательно, охраны — в Академии курить запрещено, как и употреблять спиртное, но никто обычно не попадается, а бутылочки надёжно припрятаны под кроватями и стен комнат не покидают. Направляющий Кайри знает, все знает — это невозможно не замечать, но закрывает на все глаза, пока академец выдаёт лучшие из возможных результаты. — Твоя популярность растёт в геометрической прогрессии. Не боишься выходить за стены? — хмыкает, стряхивая пепел и украдкой наблюдая за другом. Тот смотрит то ли на стены, то ли на Ао, то ли на вертикальный дымок над одним из корпусов от готовящегося обеда — никогда не поймёшь. — В следующем году на озёрах тебе будет не так весело — мне тут нашептали, что на тебя повесили убийство местного Кей-Лея. Неприятно как-то. — Который за мной гнался? — Меня спрашиваешь? Меня и близко не было. — Не убивал я никого. Это... — осекается, не зная, имеет ли право разглашать имя убийцы, и почти заканчивает предложение скомканным «не я», но собеседник отмахивается свободной рукой. — Не ты, знаю. Не замечал за тобой склонности сжигать людей живьём, — умалчивает, но наверняка знает, кто. Выведал или догадался — молниями очень легко испепелить, а таких способностей здесь немного. Да и до Кайри, как до хорошего знакомого Таори, долетели бы вести о выговоре или наказании за убийство. Такое... явное. Хоть и без свидетелей со стороны Горной школы. — Но там в испепелении Кей-Лея обвиняют тебя. Когда есть имя, обвинять очень легко. Таори — единственный, чьё имя просочилось за стены Академии и обрело лицо, и, хоть и подозревал, что неприятных последствий не миновать, сейчас неприятно удивлён. На самом деле не имеет значения, что говорят о нём в Горной школе или где-либо ещё — он учится ради службы Аогари, король им доволен, наследный принц... ну, почти. Даже если весть о не его преступлении облетит весь Клерасс, о ней забудут через пару дней, будут изредка припоминать её как одну из страшных баек, гуляющих вокруг Академии. — Господин будущий направляющий сказал, что именно Аогари Рейг не дал ход твоему делу — получается, нашли отправителя письма и все замяли? Наказали виновного? Ни о каких наказаниях я не слышал, брат тоже. Получается, кто ты у нас? Неотомщенный недоубийца? — разговор плавно перетек в монолог — сказать Таори здесь нечего. — А вообще, я тебя так рано ради другого позвал — ты недавно искал Итори, я поспрашивал, так его никто не видел со дня выезда на озера. В Академии его нет. — Впервые он пропадает так надолго, раньше сбегал только на пару дней, пока не спохватывались. Может, исчез с концами? Как быстро его найдут? — В суматохе сбежал, в суматохе и вернётся, — ворот наполовину расстегнутой рубашки сползает из-за лёгких дуновений послушного ветра, ювелир дёргает плечом, поправляя его. — Если он не помер где-нибудь на пути подальше отсюда и задумал вернуться, то он сделает это сегодня или завтра — когда выпускники начнут выезжать, внимание стражи будет рассеяно. Знаешь, что любопытно? Если он сбежал в день нашего отъезда и до сих пор не вернулся, значит, его не допрашивали. — Ты серьёзно считаешь, что отправитель — он? Какой в этом смысл? Ещё и в Горную школу — зачем? Он не из тех мест, и семья его вряд ли туда перебралась, у них нет денег на такие переезды, раньше впроголодь жили. — У него там кто-то есть, — не вопрос, а железное утверждение, которому Кайри даже кивает, докуривая самокрутку. — Откуда знаешь? — забавно, многие часто задают ему этот вопрос, заранее зная ответ — ветра шепчут, а где не ветра, там многочисленные его талантливые родственники, учащиеся здесь же. — Я — ювелир, — любимое выражение. — Берусь только за тонкую работу, а грязную выполняю чужими руками, знаешь же, м-м-м? И понимай его, как хочешь. Немного помолчав, послушав что-то своё далёкое, Кайри нехотя признается, что подумал об Итори ещё до дня их возвращения в Академию, оказалось — как чувствовал. Итори живет в комнате на двоих, и двое его старших соседей не застали его, вернувшись, и не до того им было — готовились к церемонии. Итори все мало-мальски недолюбливали, и найти тех, кто добровольно покопается в его вещах на наличие компромата — проще простого. Как Кайри и сказал, он — ювелир, из ряда горящих свеч может затушить ветром прицельно одну, его же лёгкими потоками может перевернуть страницы любых документов в пределах Академии, утащить одну из них через окно, не помяв и не потеряв, он же игриво обрывает по одному лепестки роз и тычинки лилий, донося до склянок их пыльцу — поистине ювелирная работа, и ни свои ветра, ни свои руки о грязную он не марает. Грязная — только чужими руками, как и и сказал. — Его вещи хоть на место вернули? — странно, что Таори волнует именно это, но в вину Итори он не верит, относясь к нему с вечным сочувствием, непонятным остальным. Пальцы осторожно касаются замерзших губ, из которых чуть позже вылетит тонкая дорожка серого воздуха. Кайри не смотрит ни на неё, ни на собеседника, что самому ветру приглянулся — пока хозяин не против, пока не дал обратной команды, он по чужому телу прогуливается, стискивая его в своих тёплых спиралях, поднимающихся все выше. Наверно, и ветер не прочь встретиться со звёздными глазами, познакомиться с такой редкостью, которую не боится совсем. — Ребята перестарались, он в любом случае заметит, что все его «личные дневнички» переворошили. Если тебе интересно, оторву пару страничек, зачитаешься, — нет, не хочет, и кривится в отвращении и осуждении грубого обыска, на который никто не имел права. Но Итори здесь — существо всем известное и бесправное, хуже Кей-Леев. — Итори давно ведёт с кем-то переписку, только писал не из Академии, иначе заметили бы намного раньше, это ясно как день. Да и сходится — с чего кому-то ещё писать о тебе? А он тебя знает, только ты с ним и общаешься, и зря, Таори, очень зря. Я бы на твоём месте у него поинтересовался, как вернётся. Если вернётся. — Так и спросил бы: «ты случайно не писал обо мне кому-то там в Горную школу? Теперь проблем не оберешься». Ты так это представляешь? — ещё одна звёздочка срывается в уголок глаз, Таори уже делает шаг, чтобы уйти, оборвав разговор вот так, зато не наговорив грубостей. — Да ладно, ладно тебе, — Кайри хватает его за руку, прося постоять рядом ещё немного. Неужели все его соседи по комнате и друзья сбежали от назойливого общества ювелира, что он так цепляется за Таори? Заскучал видать. И даже на серьёзный тон переходит, чтобы его дослушали. — Итори... Ты его знаешь, он чутка ненормальный и мутный какой-то, со странными привилегиями — никому не разрешается уезжать к родственникам на все каникулы, а ему позволяют, и способность эта его бесполезная... Нечисто и все тут. И не допрашивали его, не доп-ра-ши-ва-ли! Ударяет кулаком по шершавой стене, слегка стесывая кожу и не обращая на это внимания. — Держись от него подальше, пока не натворил чего пострашнее. Он может. — Ладно, когда вернётся, спрошу, отчего и почему сбегал, а там как получится, — всеобщей неприязни к Итори ему не понять. Лично Таори этот мальчик с пыльными ладошками не сделал ничего плохого, но с другими академцами были громкие инциденты. — Я больше ничего узнавать не буду — приказ Аогари, сам понимаешь. Кайри на хорошем счету если не у короля, как Таори, так у Аогари Рейга, а это дорогого стоит. Принц ведь с тяжёлым характером, мало кого к себе подпускает, замкнут, одинок, и добиться его расположения — нечто невозможное. Кайри получил его только из-за высокого статуса собственной семьи — в ней все со способностью ветра подчинять, превращать их в послушных бестелесных змей, извивающихся в ногах, и способность эта передаётся по наследству по мужской линии без всяких изменений, что довольно редко встречается. Отец и его братья, прапрапрадед — все они Аогари служили, упорно делая для них невозможное — склоняя бестелесные ветра в поклонах, подчиняя феерам саму природу. Принц ценит такую преданность, ценит его семью. Семья. Интересное слово. В стенах Академии редко произносится, как и *«дом».* Просто здесь ни у кого нет ни того, ни другого. Здесь на скрипках играют, вырывают ветра из-под земли, выращивают самые красивые цветы. Для Аогари. Здесь происходит все, что возможно. Для Аогари. Не только «для» — «ради», «во имя», «в честь», а ещё «благодаря». Академцы не возвращаются на лето домой — дома-то нет. Семьи — тоже. У тех, кто служит королю, не может быть семьи. Редко ведь так бывает, как с Кайри — чтобы все из одной семьи да как на подбор. Дети с редкими способностями и в самых непримечательных семьях рождаются, кого-то Ао являют на свет, подарив ребёнку намного больше магии, чем остальным. Кто-то и вовсе феером рождается — да, как раз тем, кем не должен, ведь фееры — Аогари, и иных быть не может. Но они есть, и их прячут, выдают за обычных академцев, какую угодно способность им приписывают, умалчивая, что они имеют все. Все, что только возможно вытащить из себя, если поглубже нырнуть или по той же винтовой лестнице босиком вниз. Нередко, правда, фееры не подозревают о своей сущности до определённого возраста, но ведь долгие годы копания в себе, прикосновения к глубинам сознания и чуткое наставничество — то, ради чего они здесь. По крайней мере, так говорят. Академцам не разрешают разглашать друг другу свои фамилии, в Академии всех называют по именам или прозвищам и более никак, здесь запрещено говорить о семьях, особенно если они есть. Сюда приходят чистыми листами, пустыми абсолютно, с широко распахнутыми глазами и сознанием, двери в которое раскроют ещё больше, распорки поставят и закрыть добровольно не дадут, пока не впитаешь в себя то, что должен. Первое — преданность Аогари. Остальное вторично. Итори по какой-то никому не ведомой причине разрешают покидать Академию на каникулы, видимо, к семье, но таких «постоянных» привилегий нет даже у Кайри, ни у одного, ни у второго, хотя весь их род по мужской линии и часть по женской здесь учились, учатся и будут учиться, чтобы служить на благо Клерасса. А пыльная способность Итори бесполезна до абсурда, как и поведение — неужели не понимает, что если кому-то из начальства он вдруг понадобится и не будет обнаружен, вскроется не только этот побег, но и предыдущие? И куда только смотрят его направляющий и наставники? Это всё — какой-то странный сговор, и нет, Кайри в жизни не поверит, что за пылью на ладошках скрывается огромный всеми замалчиваемый потенциал или сущность феера — тогда бы Итори оберегали от бесконечных насмешек и мелких стычек, часто происходящих не только по его вине. Этакая всеобщая коза отпущения для своей параллели и академцев постарше. Это началось... в открытой форме года четыре назад, до этого драки и стычки не были такими регулярными, и первопричины никто не помнил, да и весомой причины для бесконечных задираний паренька почти ни у кого не было. Этот объект насмешек редко жаловался своему направляющему, и задиры оставались безнаказанными. Странный он, этот Итори. И что пугает Кайри и испугало бы других местных любителей свободы и вылазок по разрешению за стены Академии, узнай они о побегах — закрытие массивных дверей на единственном въезде-выезде. Да и вести с границ нехорошие, для безопасности академцев им могут запретить покидать эти стены по обычным разрешениям, а для особых нужны веские причины — придумывать или инсценировать их каждый раз... В Академии полно изобретательных умов, но это не дело. Если из-за Итори вдруг в назидание остальным запретят выход из этих стен, большинство несвободолюбивых заложниками себя не почувствуют — уже такие. Им некуда сбегать. Некуда возвращаться. Дом — если бы здесь произносили это слишком громкое, такое непривычное слово, то указывали бы на каменные стены Академии. Здесь её жители по пятнадцать лет жизни проводят, изредка покидая эти стены ради коротких поездок в другие города, но неизменно возвращаясь. А дом — это ведь место, куда ты возвращаешься?.. Становится невесело. Взгляд вновь устремляется к Ао — Таори не один десяток разрешений на выезд потратил на поездки к их подножию — к месту, куда беспощадно тянуло, призывая подняться все повыше, и он следовал этому зову, осторожно прогуливаясь по пологому черно-зелёному склону, пока никто не видит. Нет запрета на приближение к Ао, даже написанного на бледно-голубой с зелёными отсветами по краям бумаге, как нет и изданного указа о запрете пересечения гор. Он запрещён любому с той стороны, а верноподданным Клерасса никогда не придёт в голову добровольно, не скрываясь и не шпионя по поручению Аогари, их пересечь. По крайней мере, именно это вещают глашатаи с главных площадей, призывая поверить. Таори... а что Таори? Облюбовал тот склон, ведущий к небольшому плато, и, если бы в распоряжении было побольше времени, непременно бы на него взобрался. Не приближаться к Ао, не касаться их, наблюдая вот так — пленником Академии и издалека, казалось невыносимым. Дажы дым рисует перед глазами горы, родные такие — место, куда ему хочется возвращаться. Несмотря на всевозможные запреты. Но позволить себе, как Итори, сбежать, он никогда не сможет. Не сможет так отплатить Академии за все, что она дала ему. Не сможет поставить свободу выше этого места — если будет выбор, сбежать или остаться запертым в клетке, то, пожалуй... Нет, и думать нечего — выберет второе. И потому никогда не сможет смириться с тем, что позволяет себе младший. Весомой причины для побега у него не найдётся — Кайри своим разговором, скоротавшим время до завтрака, посадил в душе Таори рассаду сомнений. «В суматохе сбежал, в суматохе и вернётся» — ювелир окажется прав. Итори вернёмся в Академию к завтрашнему утру, нарушив все мыслимые и немыслимые запреты. Безнаказанно ли? Нет.