Боль не безлика

Last to know — Three Days Grace

Он — Итори. Пыль, если быть точнее. Мальчик, не чувствующий себя в безопасности примерно нигде и никогда, и ни с кем, если уж начистоту, даже с тем, кто далеко, где-то на северо-западе, на втором этаже общего школьного корпуса... спит, наверно? — время позднее. Спит, может, со сновидениями, может, нет, пока Итори наяву кошмар проживает, слыша чьи-то шаги. Он беззвучно плачет от страха, не понимая, почему к нему всё ещё нужно красться, почему его нельзя всего одним, пожалуйста, всего ещё одним сильным ударом, как в прошлый раз, что до потери всех ощущений и темноты в глазах; его потряхивает, покрытые грязью поверх пыли руки не отдираются от основания стены одного из домиков, к которому он привалился, в котором и должен был провести остатки лета, как и все остальные, только он — не. Ботинки останавливаются почти перед носом. Итори поднимает глаза, ища чужие в ответ, но в них троится — три звёздных неба, одно огромное, к себе не зовущее, холодное, далёкое, от него опасностью веет, одиночеством. Одно огромное небо. Вместилище стольких историй. И два таких же поменьше, только история и судьба у их владельца одна. — Давай руку, отведу к лекарю, — пять слов. Всего пять. Но они вписывают Итори в историю Таори, вплетают мальчика в его судьбу цепкими нитями, что при ближайшем рассмотрении — прочные цепочки сотен событий. Тогда им было восемь и десять. В тот самый день, когда Итори рассказал о своих каникулах в Крепости, а его впервые избили от зависти такие же дети, оторванные от дома и не имеющие права возвращаться к родным.

⚔️⚔️⚔️

Он задыхается. Постоянно. На протяжении нескольких лет. Что-то внутри резко тянется вверх, давит, перекрывая доступ к кислороду. Нет, это не капюшон от лёгкой накидки, за который его с силой дёрнули пару минут назад, оставляя след на шее. Нет. Это ненависть. Она тянет свою голову вверх, никогда не засыпающая, едва ли хоть когда-то дремлющая. Она проросла через всю душу насквозь, укоренилась там неподъемными корнями, иной раз и шагу не сделаешь из-за их тяжести. Она подчиняет, а он — готов подчиняться. — Вечность — горам, власть — Аогари. В памяти Итори всплывают те дни два года назад, когда Клерасс разразился восстаниями против Аогари. Короткими, но менее кровопролитными, чем сама война. После их подавления в течение полутора лет ученики Академии произносили это каждый день по два раза перед оглушающе-тяжелым колокольным звоном, и если вечером за этим следили не так строго, то утром академцев непременно считали по головам. Это ежедневное напоминание о силе, ежедневная демонстрация власти на довольно большом каменном пространстве, именуемом площадью за основным зданием Академии. И то, и другое он ненавидел. И ненавидит. Каждого, кто тоже здесь, каждого, кого почему-то это устраивает. В Академии ежедневно в три маленьких колокола звонят, объявляя начало и конец дня, реже — в большой. От них верёвки тянутся к небольшому домику местных звонарей. Ни одна живая душа Академии не могла пропустить утренние колокола, оставаясь незамеченной. За присутствием на вечерних звонари не следили. Итори знает, что утренний перезвон всегда начинается в половину седьмого утра, а вечерний — где-то с четырёх до семи. Ни разу не был, сказать затрудняется, возможно, время менялось в зависимости от сезона, оно как будто бы непостоянно, но ему... Не до этого было. Все полтора года. Он ежедневно провожал взглядом каждого, кто уходит на завтрак, но идти следом не спешил, не сливался с этой толпой, где каждый, он уверен, желал ему зла. Академию велят называть домом, Итори бежал и бежит из него раз за разом, убегая недалеко, изучая окрестности и чаще только на ночь, но неизменно почему-то возвращался с рассветом и находил себя под этими звонкими колоколами. От них иногда после бессонной, полной побегов ночи такой звон в голове стоял, что казалось, они гремят на весь Клерасс, сообщают всему народу о новом дне, неизменно наступающем. Итори так устал от этого наступающего «завтра», превращающегося в «сегодня», где ничего не меняется. Он ведь ищет, постоянно ищет себе место то в побегах без оглядки отсюда, то в пыльных книгах, то в обрывках чужих подслушанных разговоров, только с каждым днем все увереннее становится — по эту сторону гор для него места нет. На этот раз отсутствовал без малого две недели, пользуясь всеобщей сумятицей и отсутствием строгого надзора за собой. Сбежал, не вернувшись к рассвету — уже полгода как отменили ежедневный общий сбор, оставив лишь еженедельный и по утрам — по вечерам колокол уже не трезвонил так сильно, собирая всех прославляющих Аогари. Черт бы их побрал. Или сами Ао. Он уже пробовал сбегать на несколько дней, знал, где легче перелезть через стену, знал, где найти приют, завёл сомнительно-полезные знакомства. Сомнительные — эти говорливые люди слишком дотошно для развеселившихся от вина расспрашивали о внутреннем устройстве, обучении и распорядке дня в Академии, полезные — позволяли доесть с их стола, рассказывали о городах и дальних дорогах, торговых и почтовых повозках, проезжающих по ним и готовых подвезти одиноких путников за умеренную плату. Денег у Итори не было — не дорос ещё до той работы в Академии, за которую платили бы, но здесь ему перепало за рассказы несколько хороших монет. Их хватило. До Горной школы и обратно — самое большое спонтанное путешествие. Почтовые кареты ходили с удивительной точностью, и вот он, Итори, посмотрите — стоит, как и все, на еженедельных утренних колоколах, вымывшийся и переодевшийся с дороги. На прошлой неделе вряд ли заметили его отсутствие — половины Академии не было из-за озёр. Итори до них ещё не дорос, но тут всех по возврастам не помнят, да и не отмечают их уже галочками по списку и перекличке, как полгода назад. В этом году академцев после выселения выпускников осталось слишком мало. Настолько, что Итори сегодня ловит на себе сразу два долгих изучающих взгляда кого-то из преподавательского состава, которым и следить-то больше не за кем. А ещё за ним наблюдают академцы — Кайри с вечным презрением во взгляде и Таори, у которого по глазам ничего не прочитаешь. После небольшой, как и всегда, речи Главы Итори незаметно перебирается левее за чьи-то спины, коротко оглядывается и встречается со следящим за ним взглядом. Презрительным. В нем взглядом дыру прожигают, скользят им по лицу, покрытому почти сошедшими ссадинами, и ниже, на синеющую кожу рук и чернеющие рваные полосы заживающих тонких шрамов. Не к добру это. Как не к добру погром в своих вещах, перевернутых и тщательно кем-то изученных. Мышцы напрягаются, сердце, как и всегда в такие моменты, бьется быстрее, а воздуха не хватает — так нарастает страх, от которого Итори не избавляется даже во сне. Он задыхается. Ежедневно. Царапает короткими ногтями спину и шею, пытаясь лёгкой болью привести мысли в порядок, но это царапание, оно так давно обыденным стало, что и не помогает совсем. Утренние колокола — время подумать, лихорадочно подумать, составить карту на день, такую, чтобы с прошедшими днями не повторялась. Каждый новый требует изворотливости ума, ведь день — это побег из одного зала для занятий в другой, из своей спальни в чью-то пустующую и не запертую, это тоже надо рассчитать, выяснить, кто, когда и на какие занятия уходит помимо основных. Итори уже допустил ошибку, схематически, но узнаваемо перечертив планы всех спальных этажей и поставив крестики в каждой комнате, что будет пустовать после весеннего выселения. Ошибка не в расчётах, они верны — в том, что этот склеенный белым расплавленным воском двойной лист лежал поверх всех его вещей, когда Итори вошёл в комнату. Только дурак не догадается, что это, а Кайри — не дурак. Это он, именно он, Итори нутром чует, кто на него зуб точит и роется в его вещах, может, даже самостоятельно, но ни единого доказательства у него нет. Может, мелочно отомстить, забравшись в его комнату, обдуваемую всеми ветрами Клерасса, и тоже навести в чужих вещах свой порядок? В ней окна всегда нараспашку, и теперь талантливый академец живёт без трех соседей — на двух комнатах на схеме стоят три из четырёх возможных крестика. Да, Итори залезает в чужие комнаты, нет, его ничего не смущает. У него прятаться вошло в привычку — даже когда к лучшему другу в Горную школу сбегал, осел там на пару дней в самой неприметной пустующей комнатке-кладовке в отдельно стоящих спальных зданиях, Джеймсу даже ни слова не сказал. Ему знать... Незачем. По разрешению Главы Итори сможет взять лошадь из конюшни и официально покинуть Академию на лето лишь через несколько дней, а пока что...

***

Карта на день оказывается удачной — наскоро, но плотно ест за обедом, не планируя появляться на ужине, и исчезает так, как привык — ни пылинки от его присутствия не остается. Прячется за дальним шкафом в библиотеке, напоминающей лабиринт, читает сверх программы — та давно пройдена. Как только темнеет, осторожно перебирается по раскреповкам на фасаде на этаж ниже, в пустующую в это время мастерскую. Это морально легче, чем выйти в коридор, где... в это время у библиотеки никого из преподавателей нет, Итори там уже пару раз поджидали. Подушечки трясущихся от напряжения пальцев загрубели и, возможно, больше никогда не будут мягкими. По карте день должен закончиться в музыкальной комнате на чердаке, но флейта выпадет из пальцев, помузицировать не выйдет. У Итори для себя два правила — не отступать от схемы и не оглядываться, но первое нарушается из-за раздражения, усталости и ненависти к такому распорядку, накрывших под вечер. Мелочное желание отомстить, сделав такую же гадость, пересилило здравый смысл, когда он не заметил света, освещающего две комнаты с распахнутыми окнами. Итори попытался было пробраться сначала не в комнату Кайри, а в полностью пустующую соседнюю, и даже удачно — скрытый темнотой и по рельефным кладкам, но был замечен самым страшным охранником — извивающимся, как змея, ветром, от грубых порывов которого вспотевшая спина вмиг заледенела. Это не просто ветер, и от его хозяина Итори еле унёс уставшие ноги, побоявшись выйти во внутренний крохотный коридор и открыть дверь к Кайри, как до этого побоялся лезть сразу к нему. Ну, в следующий раз... Уставший и раздраженный, не контролирующий проступающую сквозь ладони пыль, академец вылетел за дверь, слыша чьи-то быстрые шаги снизу. Комната Итори в том же корпусе, только выше, и до неё он добегает пусть не так быстро, зато бесшумно и так, чтобы чугунная закрученная лестница не дребезжала от резких движений. Ветер не следил за беглецом, охраняя лишь комнату, и без своего хозяина не мог ему навредить — неразумный. Путь Итори закончился в собственной комнате, где находился один из двух соседей. Они не дружат и не близки, поэтому можно лечь спать, никому не объясняя свой потрепанный внешний вид. Наскоро смахнув пыль с ладоней в окно, он засыпает, наметив план на завтра. Даже если в эти насколько дней академцы что-то устроят против него, выдержит — осталось совсем немного потерпеть до возвращения в Крепость, что, как и Академия, домом не стала. Так, временным пристанищем, где его уже ждёт Джеймс. Жаль его — так привязан к нему, что не замечает несостыковки в рассказах, слушает ополовинные истории с обрезанной правдой и... И. Прости, Джеймс. Хоть у кого-то должен быть в памяти его, Итори, светлый образ.

***

Он задыхается. Сегодня проснулся от подушки, плотно прижатой к носу, и тянущей боли от чьих-то пальцев, вцепившихся в волосы. За окном ещё не рассвело — напали где-то до пяти, игнорируя двух соседей по комнате, хотя, Итори уверен, они первые дали свое согласие на ночное избиение, может, даже участие приняли. Он не видел, кто его душил. Не видел того, чья рука пыталась оттянуть голову за волосы до хруста, и оттянула ведь — он потерял сознание. Он задыхается. С сегодняшнего дня — ещё и от этих воспоминаний, пока свежих-свежих, как ранка на губе. На завтрак так и не встал. — Своей комнаты мало? Зачем по чужим ходишь? — и на вопрос соседа не ответил, отвернувшись к стене. Быстро же слухи ползут, и ночи до самосуда не прошло. Ну... В этот раз сам напросился. Итори к лекарям не ходит, ему сказать им нечего, да и те, кто ночью пришёл, красноречиво дали понять — если те заинтересуются частыми походами в лекарскую на первом этаже... Итори, мальчик, ты не пылью покроешься — над тобой закинут пару метров земли, ни один академец не поскупится, кинет на тебя сверху горсточку из ладони. ...Он сбегает и прячется, сам себя со старых мест выгоняет и находит новые, думать забыл о сухоцветах, которые раньше в людных частях местного лесочка собирал и в письма вкладывал, и о Джеймсе, в общем-то, вспоминает, только когда записывает на клочке бумаги свежее стихотворение и трепетно, чуть дрожащими пальцами стирает с чернильных букв пыль. Ненавистную. Такая же над границей с Клезаком беспросветной лучей нависла, и, как говорит Таори, едва ли поддаётся какому-либо воздействию — смутные времена наступают.

***

Он задыхается. И того же желает всем, и Таори этому, впереди молчаливой тенью вышагивающему — не поймите неправильно, просто устал задыхаться один, составьте компанию, умоляет. ...Его нашли на третий от возвращения день подле пригретого солнцем колодца, откинули ногой железное ведро, отлетевшее к каменной ограде с пренеприятнейшим звуком, и избили... вчетвером, кажется. Существование Итори в этой клетке полно насмешек и напоминаний о собственной бесполезности. — Кому письма отправляешь? Поделись, — вот, чего хотели. — А кто спрашивает? — мысли-то имелись, да и пары дней хватило, чтобы наслушаться неприятных слухов вокруг имени Таори. От них на лопнувших губах расползается искренняя улыбка. На голове мешок из-под лука — на Итори упали несколько разрезанных луковиц, от которых нещадно слезятся глаза. Хорошо постарались, изворотливо — ничего не увидит от слез, даже если сорвёт мешок. Сил не хватает, и избиение перерастает в беседу. — Не твоё дело, — в ответ то же самое еле слышно бормочет, за что встряхивают за плечи. Не уйдут без информации. — Имя не нужно. Говори номер, у него точно есть. «Имя не нужно» — жаль, очень жаль, Итори выдал бы его первым, лишь бы перестали. Ему не ломают кости, но оставляют гематому на гематоме, еще немного, и наутро какой-нибудь конюх будет отливать его ледяной водой. У Джеймса ничем не примечательные внешность и способность, а номер, выгравированный на обратной стороне кулона с распахнутыми крыльями, академец не помнит. Может и не видел его никогда — не та информация, которой интересуются. Нет смысла избивать его дальше — не шевелится и выдал все, что мог, всем четверым уже ясно. Они дают последнее предостережение, прежде чем уйти и передать выуженную информацию. Её не так много. В трактирах за плату Итори рассказывал куда больше. — Ну смотри, у тебя будет три месяца, чтобы вспомнить, — ровно на столько у Итори разрешение от Главы, в начале августа он вернётся в Академию. Должен вернуться. После избиения не вставал, наверно, пару часов, отлеживаясь и прислушиваясь к ощущениям. Работа ювелирная — ни одна кость не сломана. Уже после Итори притащился к излюбленному летнему домику, одному из пары десятков по обе стороны пруда, куда почему-то приползает спустя каждый такой раз. Каждый. Там его почему-то трогают меньше всего, дают передохнуть. И иногда... Иногда, как сегодня, Таори ближе к ночи его находит, вновь знакомит с двумя звёздными мирами в собственных глазах, протягивает руку и отводит во вторую лекарскую, ту, что не на первом этаже, а под крышей в основном корпусе, точно зная, что там никого нет, как Итори и хочется. И иногда... Иногда он сидит, как сейчас, на жёсткой длинной кровати в пустующей ночью лекарской, и думает, сможет ли он заснуть в одной комнате с Таори. Или без него, если уйдёт. Сидит и гадает, что это за сердобольность такая — никогда не заступаться за здорового, но исправно приходить к избитому, молчаливо помогая. Почему при всех не заступится? Трусом не слывет, мог бы и защитить. Таори, он, наверно, хороший, пусть Итори и не до конца понимает, почему тот ему помогает, почему раз за разом приходит, не спрашивает ничего, но руку протягивает. Таори, наверно, замечательный, с большим сердцем, просто огромным, раз в нём нашлось местечко и для Итори, только это не мешает мальчику с пыльными ладошками его ненавидеть. По-черному ненавидеть. Каждое его движение, не затрудненное россыпью кровоподтеков, на второй день после побоев сливающихся в огромные болючие пятна, этот приметный шрамик под подбородком, глаза эти звёздные. В них сегодня не так много звёзд, как обычно, Итори бы в них заглянул ещё разок, чтобы проверить, но сидит, смотря на спину сидящего на подоконнике... Друга? Они не друзья, нельзя дружить с теми, кого так по-черному. Они знают друг о друге всего ничего помимо имени и — из редких ночных разговоров от домика до лекарской — происхождения, но и этого хватило, чтобы сделать выводы. Они так похожи. И в Академию попали одинаково — их отвели однажды за ручку, в обоих случаях женщина, в обоих — мешок звонких в ответ в обмен на угасающее чужое тепло на ладони. Пропадающее мгновенно, как и хоть какие-либо чувства к обменявшим их на монеты родственникам — их нет, не шевелятся, не звенят или перебиваются урчанием пустого живота, ведь есть хочется страшно, а денег хоть на что-то у семьи Итори, да и Таори, не было. Деньги пригодятся, лишний рот — нет. Вот она, причина, по которой они оба здесь, должны звать Академию домом, ведь из родного однажды вышвырнули, выпроводили, крепко держа за руку, чтобы не сбежали по дороге. Их обоих привели сюда без способностей, те должны были пробудиться в первый месяц от порождения Ао, но у каждого прошло уже больше трех... Так бывает у фееров, иногда — у недоразвитых, таких детей забирают в Академию или в распределительные центры, где за ними наблюдают пристальнее, а ещё делают всё для того, чтобы пробудить в них необычные способности во благо Клерасса. Они одинаковые, правда. Просто судьба так распорядилась — Итори лежит, давится кровью вперемешку с пылью, что не слушается, в рот сильнее забивается, хочет, чтобы хозяин ей дышал, не понимает, лишенная разума, как ненавидима, бесполезна, нежеланна и... Как вообще так вышло? А Таори рядом стоит, без единой царапины, звёзды в глазах не шевелятся, и руку ему раз за разом протягивает. Они одинаковые, но Итори многое бы отдал, чтобы понять, почему одному из двух мальчиков с непроявляющимися способностями жизнь швырнула в лицо пылью. Почему Итори из всех возможных способностей приобрёл бесполезнейшую и остался здесь. А Таори? То ли в феера выдурился, то ли что ещё за двумя вселенными в глазах скрывает, но это явно лучше пыли. А в остальном... Они одинаковые. Даже выросли неподалёку друг от друга — по обе стороны холодного мелкого раздола в южной части Клерасса, что лежит между пологими лесистыми холмами, передавленными небольшой спокойной речкой. Можно сказать, одно детство на двоих, только они никогда не пересекались в раздоле — Таори на два года старше, но ту живописную речку с крутым берегом, о которой ему рассказывал Итори, помнит. Тоже видел, как ребята постарше с него прыгают, хотел вырасти и тоже однажды прыгнуть. Только оба оказались здесь, не исполнив нехитрое желание. Они родились одинаковыми, но в Академии выросли так по-разному, и это главная причина, по которой Итори Таори ненавидит. Побитый тяжело вздыхает, предаваясь воспоминаниям, ни разу не оглядывается по сторонам — лекарскую он давно использует вместо спальни и пока не обнаружен. Здесь даже в запертых шкафчиках не хранится ничего такого, что академцы могли бы стащить себе во вред, только бинты да обеззараживающие щиплющие жидкости; верхняя лекарская открыта сутками, в отличие от второй, но ей полуночники не интересуются — незачем. Итори вообще ничего не интересует, верите? Разве что... Чтобы никто не потревожил его хрупкий покой. Сколько это будет продолжаться?.. Пока не выпустится?.. Восемь лет он ждать не может. А Таори, видя его состояние, не задаст ни одного из вертящихся на языке вопросов — не подтвердил ни единого домысла, к которым его склонял Кайри, и зря — Итори ускользнет в свою Крепость, ни разу после этой ночи не попавшись ему на глаза, как бы ни искал. Карты Итори составляет прекрасно.

⚔️⚔️⚔️

Крепость встречает уставшего путешественника с изможденной лошадью холодом и молчанием. По ту сторону Ао, у чьего подножия петляла тяжёлая дорога до последней защитной Крепости Клерасса, раздался взрыв, и в течение получаса после его угрожающего рокота сероватое небо границы заволокло чёрным. Пыль, мелкое крошево, крохотными зубками впивающиеся в кожу — все осело на Итори, чья способность в управлении лишь собственной пылью. Над другой он пока не властен. Лошадь встала на дыбы, почти сбрасывая всадника, и понесла от страха куда подальше от гор. Если бы солдаты, разбившие небольшой лагерь неподалёку, не остановили обезумевшее животное, Итори бьётся об заклад — в Крепость опоздал бы дня на два. Пренеприятнейшая поездочка. Крепость выглядит все такой же изрядно потрепанной, как в середине зимы, но без сильных видимых разрушений. Через главный вход не войти — давно завален, поэтому Итори спешивается, крепко наматывая длинные поводья на кулак, и проникает на территорию через не высокую, но широкую сводчатую арку. Когда-то она была заложена камнем и деревом, но после разрушения основного входа её расчистили. На первом этаже уцелела лишь кухня, путь к ней — по хрупающим осколкам некогда цельных камней и штукатурке. Крепость ветшает и однажды падёт, сдавшись природе. Итори настолько голоден, что вопреки всем правилам не собирается сразу же искать Господина и докладывать о своём прибытии — перебьется. И перебесится, но это позже, всё позже — сейчас бы хоть чего-нибудь хлебнуть, живот больше не может обманываться речной водой и разбухающими в ней сухарями. Больше ничего ему в Академии не дали. Кухня тусклая, с обветшалой каменной кладкой, некрасиво чернеющей по углам при свете единственного окна под потолком «с видом» на внутренний дворик. Здесь и днём готовят при свечах да при свете печных огней, и еда выходит наверх в столовую такой же, как и всё здесь — тусклой и чернеющей по краям. И Джеймс, хозяйничаюший посреди помещения у стола, сбитого из трех длинных досок и брусьев, перебирает маленькие мешочки со специями, чтобы щедро сыпнуть оттуда в медную кастрюлю. Аппетитный запах сразу же разносится по полуподвальному помещению, живот предательски урчит. — Хлеба не найдётся, хозяюшка? Решил стать поваром? — Джеймс вздрагивает, но быстро ориентируется, в четыре шага преодолевая расстояние и обнимая друга, не замечая, как тот морщится — побои так быстро не прошли, да и ноги, судорожно вцепившиеся в бока лошади, когда та понесла, едва держат. — Покормишь? Итори готов был специи горстями заглатывать, но перед ним ставят миску с мясной похлебкой и крупно нарезанным картофелем, а позже вторую, с подсоленной капустой и ломтем серого хлеба. Чёрный чай с мятой — то, по чему желудок истосковался больше всего. Джеймс не задаёт никаких вопросов, спасибо ему за это — сил на ответ не нашлось бы, но негромко делится последними событиями, не забывая периодически что-то помешивать в медной посуде. Говорит, Господин нанял на лето двух мужчин и ещё одну служанку, чтобы занялись внутренней территорией с небольшим огородом и ездили в ближайшее поселение за мясом, домашним сыром, мёдом, специями и спиртным. Территория позволяла, но Господин запретил держать под своими окнами рогатый скот, поэтому о парном молоке можно на ближайшее время забыть. За какую-то провинность, Итори прослушал, какую, Господин велел Джеймсу заняться его обедом вместо стряпухи. Это унизительно при наличии четырёх девушек, включая Мэри, пребывающую в вечной немилости, но готовить заставили именно Стиллорда, а оспорить приказ он не решился — себе дороже. Остаётся надеяться, что стряпня придётся по вкусу. Если честно... Джеймс готовит далеко не впервые и привычки Господина выучил неплохо, поэтому все может обойтись. — Я вроде не испачкался, чего так смотришь?.. — уйдя в свои мысли, и не заметил, что уставился на железные колечки чужой цепочки, на которой позади крыльев скрывается номер. — Д-да просто устал и задумался, не бери в голову. Мне нужно поспать, — стыдно-то как. Когда его щедро награждали ударами, Итори был готов что угодно о друге выдать, и номер бы знал — сказал, не соврав, но сейчас, глядя в эти глаза, на эти руки, что накрыли перед ним какой-никакой обед, положив всего побольше, академец стыдится своих мыслей и слов. Совесть же сожрёт, если узнает номер. А узнать как? Только подсмотреть ночью, если друг снимает кулон, если нет... задача тяжелее, но Итори в Академии и не такое проворачивал. И напрямую не спросишь — придётся врать. Итори в своей лжи погряз по горло, только и может, что смотреть на мир наигранно наивно и тонуть от набегающих волнами последствий своих необдуманных и часто нелепых поступков. Номер кулона? Позже, он решит позже, что с этим делать. Память у Кайри хорошая, он обязательно подошлет кого-то ещё, чтобы узнали... Так ведь? Так ведь. Поблагодарив за еду и попросив позаботиться о лошади, заметно окрепший благодаря еде, Итори готов и в главные покои Крепости подняться, благо, оттуда до своей комнаты недалеко — Господин приказал жить подле себя, первая дверь от его покоев в конце внутренней галереи — пристанище академца. На удивление его быстро отпускают, явно не желая сейчас видеть — мужчина вызвал пронзительным звоном колокольчика служанку, велев привести Мэри, и настроение становится получше, правда, ноги ужасно ноют, но он ляжет спать сейчас, прямо сейчас... Девочку, что в конце коридора, даже не заметит, юркая в никогда не запирающуюся дверь — задвижка щеколды вырвана.

⚔️⚔️⚔️

Когда Мэри заходит в покои Господина, предварительно постучавшись, раздаётся грохот, и она вздрагивает, выставляя перед собой ладони. Показалось. Показалось, что в неё чем-то запустили, но мужчина в сером костюме стоит лицом к узкому окну, обращенному наружу, к горам, и после, когда оборачивается, кажется задумчивым и едва ли удивлённым. Под ногами проходит дрожащий гул — то ли рождение феера, то ли Ао злятся. — Поговори со мной. — О чем? — тихо и осторожно. — О школе своей расскажи, — ему не интересно, нет. Никогда не было. Сейчас самодуру скучно, вот и все. Не напуган дрожью гор, к которым почти прилегает Крепость, и не думает спасаться из её стен — не допускает мысли быть похороненным в её руинах?.. Кей-Лей ни разу не видела падение крупных обломков некогда потолков и стен, при ней ничего подобного не происходило, но Господин видел. Так отчего не боится? Почему из них двоих в страхе всегда она? — И улыбнись. Улыбнись, тебе говорю. Или все твои улыбки только для Айлара? Айлар. О нем нет ни вестей, ни слухов — им неоткуда взяться, в поселения и города ездят только слуги, а дети, как говорит Господин, могут гулять только по окрестности и не имеют права брать лошадей. Пешком отсюда не выбраться. Мужчина разглядывает Кей-Лея с нескрываемой и непримиримой неприязнью к этим существам. Покои состоят из нескольких комнат — небогато меблированной в зелёных оттенках гостиной, в которой они всегда беседуют, проходного кабинета, ведущего в спальню, и, возможно, ещё каких-то. В холодное время года в гостиной разжигается камин, около него и сейчас висит кочерга, которой Господин много лет назад выжег неровную борозду на паркете на расстоянии ладони от двери в кабинет — граница, «линия чистоты», как её только не называл, а на деле — черточка, нет, черта, за которую «не имеют права переступать Кей-Леи». Говорил в общих чертах, но. Кей-Лей здесь один. Господину не нравятся истории, он обзывает их никудышными, глупыми и безрадостными, и с каждым словом, с каждой робкой попыткой рассказать о другом предмете, об учителях и способностях одноклассников мужчина раздражается все больше, прожигая на теле дыру чёрными круглыми глазами. Он раздражен из-за движения Ао или Итори, недавно вышедшего из его кабинета? Мэри его тощую нескладную фигурку, такую же, как у себя, заметила издалека. Любит он доводить Господина, не боясь побоев прожигает его глазами в ответ, скользя ими по идеально выглаженным костюмам и неизменно чистой обуви — по пыли не ходит. Но если та осыпается с потолка или чьих-то потеющих ладоней, пачкая его, приходит в ярость. Примерно такую же, как под конец историй, который обозначает сам, приказывая заткнуться и принести еды. Если Мэри не скроется с его глаз до первой отведанной ложки, если еда Джеймса окажется невкусной, что вполне вероятно, Господин запустит в неё кочергой или до чего там быстрее дотянется. Поэтому, мигом обернувшись со второго этажа на первый и обратно, расплескав раскаленную похлебку по холодным рукам, Кей-Лей сбегает так быстро, как может. Не в библиотеку, нет — ниже к подвалам. Несколько раз обернётся, проверяя, не гонится ли кто за ней, но Господин так низко не падёт, чтобы бегать за Кей-Леями. С бойницы на бойницу, ближе к ней перепархивает настырная птица, Мэри её привычно игнорирует. В груди колет от бега, когда изо рта вырывается едва заметный пар — слишком глубоко спустилась, нужно подняться на подземный этаж повыше, иначе замёрзнет насмерть. Местные подвалы Кей-Лей начала изучать не так давно, раньше не хватало храбрости. Редко-редко, но сердце, бывало, предательски кололо ещё и от несправедливости — все могло быть иначе. Наверно, так не должно было быть. Мэри родилась без способности, милость Ао — никакой предначертанной судьбы, бери кисть и пиши собственную так, как пожелается. Другие вот писали — прозрачными красками невесомых ветров, что вокруг пальцев обвивались, огнём, не дающим замёрзнуть зимой, тёплыми дыханиями животных, чей язык понимали. Другие. Способность — что это? Великий дар? Великое проклятье. А она одним ранним утром приобрела способность управлять болью — вот и все, что о ней в Горной школе было рассказано учителям при зачислении. Это так глупо, чертовски глупо! Ао позволили выбрать свою судьбу, в течение месяца от рождения приобрести любую из возможных и невозможных способностей, ограниченных лишь жалкой человеческой фантазией и предсказуемым стечением различных обстоятельств, не прописали её, судьбу эту, где-то на камнях в своих недрах, но раз Мэри по приобретенной способности — Кей-Лей, она сама свою до самой смерти словами распишет хоть сейчас, дайте только перо с чернилами. Ах да. Дать-то некому. Вокруг н и к о г о. Вот она, судьба Кей-Лея, расписанная пальцем по пыли на полу, читайте, ледяные стены, читайте, подвальные чудища! Будучи совсем маленькими, все «такие» попадают в Горную школу, туда их свозят со всего Клерасса; была бы возможность выкинуть подальше, перебросить через горы — сделали бы и то, и другое. Горная школа — идеальное пристанище для маленьких, чаще всего не справляющихся со своими способностями Кей-Леев, ведь поблизости ни одного города — никому не навредят. В Горную попадают Кей-Леи да дети тех, кого до завоевания да и сейчас кличут горными народами. Беднейшие из них или те, чьи кланы-семьи, живущие относительно недалеко, не согласны перебираться в города и отдают своих детей вариться в одном котле с Кей-Леями. Опасное соседство. Кей-Лей не имеет права никому навредить, но, произойди такое по вине Мэри, её вряд ли будет ждать официальная казнь — перережут глотку до объявления приговора или сожгут, как Арха, да и дело с концом. Иногда Кей-Леи доказывают, что имеют право на жизнь. И, черт, тяжелее этой задачки не придумаешь. Были и есть единицы не так печально известных Кей-Леев, но... Из Горной школы можно выбраться, только доказав, что достоин большего — для этого и придумали битвы на озерах. Но не для Кей-Леев. Остаться на озёрах живым — вот высшая награда. У Мэри даже фамилии нет и не будет, хотя братья — Стиллорды. «Почти как у учеников Академии», — каждый раз хмыкает от такого самоподбадривания. На деле же на законодательном уровне она не имеет права на что-то помимо безликого «Кей-Лей», прибавляемого к имени. В Академии-то их просто скрывают ради безопасности хорошо охраняемых академцев. А здесь... здесь ты просто никто. Возьмите в плен, изувечьте пару сотен Кей-Леев — Клерасс не скажет ни слова против. Они в списках жителей королевства даже не значатся, кулонов не имеют. Его не дали и Мэри, узнав о страшной способности. Ей никогда не выбраться — ни из стен этих, сдавливающих со всех сторон, ни из цепких рук Господина, ни из оболочки, повреждённой способностью. Не при жизни. Пройдет ещё пара недель, и Мэри, осторожно исследуя подвалы со свечой в руке, не раз испугается отзвуков рёва гор и местных чудовищ с ледяным дыханием, но отказаться от изучения помещений не даст собственная способность — чудовища, это страшно, но разве Кей-Лей для них не страшнее? Здесь несколько ярусов подвалов, один холоднее другого, и все предположительно обрываются у темно-зеленой породы Ао — нужно время, чтобы до неё дойти, да и в одиночку Мэри побоится идти так далеко — если начнётся обвал, выбраться не успеет. Через месяц волнения на границе станут серьёзнее, об этом расскажут слуги, вернувшиеся с продовольствием из ближайшего поселения, кишащего солдатами, и Кей-Лей больше не спустится глубже первого подземного этажа, и то, будет спускаться лишь от гнева Господина, в остальное время отсиживаясь в библиотеке. Из-за волнений и взрывов по ту сторону по-летнему голубое небо скроется от глаз за завесой отвратительной пыли, забивающейся во все щели Крепости и гуляющей с ветрами по разрушенным помещениям. Пыль — её Господин ненавидит больше всего. Мэри подозревает, что из-за Итори, и, каждый раз где-то прячась от него, пропускает приемы пищи, вспоминая мечтательно-наивное и нереализуемое: Иногда Кей-Леи доказывают, что имеют право на жизнь. Господин доказывал обратное. В стенах того, что пятеро должны называть домом.

⚔️⚔️⚔️

No Time To Die – ThatBehavior, Lunis

Королевский дворец охраняется не высокими стенами, магией, рвами с отравленной водой или железной оградой — он охраняется страхом. Некогда окруженный массивными каменными стенами, а ныне поражающий взор каждого своим величием дворец — символ власти Аогари, символ власти тех, кто ничего и никого не боится. Ни тех, кто может прийти из-за гор, добраться до столицы по свету, отражаемому шпилем главной башни дворца, ни тех, кто живёт подле этих гор и, как поговаривают, желает королю смерти. Никогда не было, нет и, как говорит сам король, не будет запрета на строительство домов около королевских территорий, да только раньше там, где процветала не одна деревня, образовалось пепелище — самая нежеланная почва для земледелия, но лучшая для прекрасных садов, которым все же суждено было здесь раскинуться — так захотелось Аогари. Сады, сады, сады на территории дворца... С каждым годом они все увеличивались в размерах, с каждым годом все, кто раньше жил поблизости, перебирались как можно дальше от этих мест, что вслух назвать проклятыми — лишиться головы. А люди их прокляли. Прокляли то, чего боятся. Королевский дворец охраняется не стенами — он охраняется страхом. Нынешний правитель доказал это, стоя подле гор лет пятнадцать назад, издалека наблюдая за тем, как подрывают стены, заставляют их вздрагивать и медленно, но с оглушающим грохотом оседать на землю. Это невозможно забыть. Впереди — столбы пыли, неохватимые взором, такие, что выше гор поднимались, наверняка были видны и в Клезаке. Позади — пепелища от деревень, исчезнувших после красивых вензелей, выведенных по дорогой бумаге чернилами коротким: освободить территорию для королевского сада. Методы не оговаривались. В тот день перед феером пали стены вокруг его же дворца, положив начало новой эпохи. Старая острыми камнями разлеталась в стороны, навеки руша устоявшийся строй. Это выглядело как конец правления династии Аогари, только почему стены подрывал феер? Он ответил, в тот же день ответил, практически не моргая, прожигая пронзительным синим взглядом все, что осталось от стен, пытаясь рассмотреть сквозь страшную пыль, поднявшуюся в воздух и медленно оседающую вниз из-за отсутствия ветра, хоть что-то новое. Нет, его не волновало состояние дворца, не волновало, завалило ли его, насколько сильный урон нанесён — это королевство, дарованное ему, он собирался перекроить под себя. Построить новое хоть на руинах, хоть без них, если не останется н и ч е г о. — Перед тобой конец эпохи дрожащих королей. Разговор приватный, вовсе не для посторонних ушей, с кем говорил король — история не помнит, недоуменно пожимая плечами над раскрытыми страницами летописей, да только в людском сознании с тех пор закрепилось название того, что было до. Эпоха дрожащих королей. Тех, кто приказывал возводить вокруг убежища каменные стены, на разрушение которых потребовалось больше времени, чем фееру бы хотелось. К Его Величеству за день подходили около десятка раз справиться о самочувствии, предложить хоть что-нибудь, к чему неравнодушна его душа, но только что коронованный с места не сдвигался с тех пор, как переместился к горам, с которых открывался прекрасных вид на дворец, скрытый пылью от падающих стен, касался камней, чувствовал, как и они дрожат от далеких взрывов, надеялся, что по ту сторону гор каждый, кто ладонь к ледяным камням приложит, прочувствует всё то же, что и он. Величие. Закономерный конец всего, даже стен дворца Аогари, только не самой династии. Начало новой эпохи, ещё не получившей название. Но точно не дрожащих королей. То, что он дрожать не будет, король осознал в этих же горах, стоя скрестив руки на груди и встречая новый рассвет. Не обращал внимания на первые лучи, змейками выползающие из-за горизонта и больно вцепляющиеся в глаза, любовался, смотрел и смотрел. На рассвет ли, на пыль, ещё не осевшую вокруг дворца — значения не имеет. Народ лишь молча пожимал плечами. Занимайтесь чем угодно, ведь Вы — король. Аогари. Тай Аогари. И никто не смеет говорить, что его имя вопреки традициям слишком короткое для того, чтобы быть уже королём, полноценным правителем, тем, под тенью чьих крыльев отныне лежит Клерасс. У прошлых, тех, кто остался в той эпохе, имена длиннее, и все не лишены этого истинно королевского, истинно феерского и благородного сочетания гласных букв с «й», выдающего высокий статус и возможное родство с Аогари. Тай. Коротко, едва слышно с чьих угодно губ может слетать, но неизменно — с нескрываемым страхом, к которому должно примешаться со временем почтение и безграничное уважение. Оно примешается. Надо будет — он сам его в глотки забьет вместе с той пылью, что сейчас от разрушенных стен летит, а позже обязательно прилипнет к чьему-нибудь нёбу. Здесь многие заслужили. Его Величество взошёл на престол не в лучшее время, беспокойное, но сверкал безграничной решимостью в глазах, когда отдавал приказы перестроить это королевство под себя. Так похоже на Аогари, да? На этот вопрос Тай не отвечает. Не хочет. Не должен. Он никому ничего не должен. Он начинает свое правление свободным. С мыслями о великом, которые позже, спустя пятнадцать лет, обязательно вспомнит, которым кивнет с пронизанным лёгкой грустью: «Да, но?»..