Боль не безлика

Знаете, они всегда начинаются одинаково...

«Ао злятся на их народ» «Они собираются напасть снова?» «Интересно, какие у них способности?» ...эти разговоры о той стороне гор. Они не смолкают, нет, их все больше, из каждой глотки, из каждого закоулка, из-под каждого пера вылетают одни и те же мысли, облаченные в разные оболочки, но сути своей не меняющие. Народ беспокоится. Безосновательно? Нет. Ао ближе к осени начинают ощутимо подрагивать, с ними дрожит и тонкая ниточка негласного перемирия, натянутая между Клерассом и Клезаком. Едва ли можно сохранить мир, когда во главе одного — феер, признающий лишь власть своего рода, во главе второго — человек. Человек, немыслимо ведь? Человек во главе королевства, свободного от фееров — в Клерассе подобное считают невозможным. Инакомыслие едва ли соберёт последователей — это просто... Невозможно, понимаете? Приравнять фееров к людям сравнимо со смешением пасмурного неба с сероватой грязью, высыхающей и рассекающей землю пыльными трещинами. Между ними не может стоять знака «равно», между ними — пропасть, в которую лишь шагнуть с ухнувшем вниз сердцем, над которой ни единого моста, преодолеть которую ни единого шанса. Народу Клерасса неведомо, но в Клезаке фееры ниже людей стоят, они словно прокаженные рассеяны по всему королевству, скрываются, сбиваются в кланы по окраинам. Если они есть. Ходят слухи, что по ту сторону фееры уже не рождаются. В Клерассе подобные мысли никогда не примут — здесь вместо плодотворной почвы для зачатков мыслей о возможной смене власти на... человеческую? все те же пыльные трещины до всевозможных горизонтов. Их ничем, понимаете, ничем не превратить в плодотворную почву, хоть смочи её кровью, пролитой в войнах. Воды вылить?.. Получится грязь. По ту сторону гор нет живописных изумрудных холмов и полей, величественных спокойных рек и ровной местности. Там выживают, пробивая дома в скалах, собирая воду из бурных рек, ничего не видя помимо черноты камней. Никакого наслаждения природой, отобравшей все, что может глаз радовать, но подарившей пыль в лёгких в избытке — там люди задыхаются в каменоломнях, строя светлое будущее, пробивая дорогу к обещанному самими же себе свету. У народа Клезака цветы в душе, они именуются надеждой, верой, идеей равенства и возможностью каждого внести вклад в общее дело. Они именуются счастьем быть человеком, свободным, знаете, человеком, над которым никто не может быть властен, кроме закона, но кем он придуман? Не свыше дан — нет ничего выше человеческой воли. Даже вершины Ао, они ниже, их можно покорить, а те, до которых им не добраться, они к своим ногам все равно положат, как покорили каменоломни, так покорят природу — гремят взрывы, слышите? Ао — источник магии, безграничный, вероятно, но малоизученный, не поддающийся человеческой логике, но поддающийся с каждым взрывом. В день, когда особенно сильный потрясает безжизненную пригорную территорию Горного королевства, в день, когда одна из самых высоких вершин Ао падает к человеческим ногам, в день, когда Ао трескаются, разламываясь насквозь, они — люди — как никогда чувствуют величие собственной воли. Но опускаются на колени, прижимаясь головами к земле, глотают пыль, стоит горам встрепенуться в ответ. ...Знаете, они всегда начинаются одинаково, эти разговоры о той стороне гор. О какой стороне речь бы не шла. И заканчиваются — тоже. Неизвестностью, страхом, преклонением колен перед чем-то высшим, готовностью на что угодно, чтобы это прекратить, но неизменно одной мыслью, той самой, что из каждой глотки, из каждого закоулка, из-под каждого пера, облаченной в разные оболочки, но сути своей не меняющей, одной на два народа: Что угодно, кроме войны.

⚔️⚔️⚔️

Их здесь — учеников и давнишних выпускников Академии, ещё знакомых Кайри в лицо, человек тридцать, не больше. В чёртовой теснине, любезно готовой похоронить под градом раскаленных валунов — трое. Каждый взрыв — прощание с жизнью. ...Чуть больше месяца назад Кайри вместе с остальными академцами боевого подразделения, чьи способности подходили под поставленную задачу, был направлен на границу. К их приезду уже был разбит лагерь, кишащий солдатами; поначалу академцы занимались разгоном чёрных пыльных туч, взмывающих в воздух с каждым отдалённым взрывом. Послушные ветра сдерживали пыль у границы, но не могли отогнать её поглубже в Клезак, чтобы его жители задохнулись от собственных действий — ни одна способность, будь её обладатель человеком или феером, ни в какой её форме не может преодолеть границу, расчерченную между двумя королевствами великими Ао. В один день, когда на Горном хребте разглядели чужую фигуру, а за ней — ещё и ещё, лагерь превратился в растревоженный улей. Первую стрелу, выпущенную из изогнутого составного лука, перебила воздушная змея, подчинившаяся ювелиру, но до стрелка не достала, разбившись об Ао — ни одна способность не проникала сквозь черно-зелёную породу, не могла её разрушить или повредить. Людям не дано разрушить вечное. Вражеских солдат, подобравшихся с той стороны и занявших удобные для обстрела позиции, прозвали осоедами за поведение и форму — дневные хищники в тёмных оранжево-коричневых одеждах с чёрными и желтоватыми продолговатыми разводами. Никого полностью в чёрном, как во время той войны. Лучники выходили на безуспешную охоту с рассвета, занимая позиции у основания одной из вершин и скрываясь в неровном хребте Ао от ответной стрельбы — способности их не брали, бесследно разбиваясь о чёрно-зеленую породу. На ней был виден каждый враг, выглядело издевательски — вот они, мы, живые мишени, до которых вам не достать. В первые дни выяснилось — осоеды не преследовали цели перебить солдат Клерасса, нет — они не подпускали к горам. Кайри из боевого подразделения, что означает — натаскан на бесстрашное выполнение приказов, таких как подобраться в ночи вплотную к Ао, забраться по не самому крутому, но открытому вражеским стрелам склону, и пробраться в теснину. На картах Ао, лежащих на столе перед командиром и передававшихся в ночь совета из рук в руки, зарисован каждый метр теснины, испещренной вросшими в горы валунами все той же чёрно-зеленой породы. За ними можно спрятаться от стрел и попытаться достать лучников не стрелой, так способностью — с небольшого расстояния больше вероятность попасть именно в них, а не во всепоглощающие Ао. Кайри — ювелир, способный прикрыть себя и небольшой отряд от ночных стрел, а если ему удастся так же ювелирно задушить вражеских солдат, ломая удушающими воздушными потоками шейные позвонки, получит награду — командир обещал, но академец добровольно стал десятым в их отряде вовсе не из-за награды. Отстаивать Ао и Клерасс — долг каждого. Его долг. Да и интересно это — на осоедов вблизи посмотреть. Колчаны с тридцатью стрелами, несколько заточенных с двух сторон метательных ножей и узкие фляги с водой — всё, что им выдали, раздав указания и отправив под покровом ночи на вылазку в форме цвета Ао — незаметной черно-зеленой. В одном отряде с Кайри оказался двоюродный брат — будущий направляющий... если выживет здесь, конечно. Кайри-старший не такой ювелир, он больше по части передвижения крупных тяжёлых предметов с помощью воздушных потоков, но отбрасывать стрелы тоже способен. В них не должны были стрелять, их не должны были даже почувствовать — отряд надёжно скрывала от посторонних глаз чья-то способность. Надёжно... по крайней мере, вплотную к подножию она помогла им подобраться незамеченными. Присутствие будущего направляющего придавало большей уверенности даже в случае, если что-то пойдёт не так. Ровно до того рокового момента. Нет, в них не стреляли. Позволили осторожно и бесшумно взобраться до высшей точки склона, упирающегося в отвесную скалу, ставшую препятствием для осоедов — с неё можно спуститься только на тросах, но кто же им даст? Отряд был готов спускаться в теснину, ощупывая спуск и воспроизводя в памяти её зарисовки — из-за туч на небе ни единой звезды, ни проблеска луны. Что с открытыми глазами, что с зажмуренными — все одинаково. Ровно до того рокового момента. Над головой разверзлось само небо, под ногами — Ао. Взрыв. Не отдалённый, и не на той стороне, как до этого — нет-нет, этот — он сверху, снизу, перед глазами и за спиной, сбивающий с ног, ставящий на колени перед самими Ао, оглушающий стоном из их недр, ослепляющий яркой-яркой вспышкой, вырвавшейся из-за вершины и так чётко её очертившей. Ни один из отряда не успел сделать спасительный шаг в теснину, когда вершина... пала. Поражающая своей монументальностью, величественная даже в момент падения. Вечность — горам... А пожелал ли им, расколотым, пронзенным глубокой трещиной, хоть кто-то этой вечности?.. Никто не успел. Трещину, как и обезглавленную вечность, осветили вражеские огни и раскаленные до красна булыжники — не один Клерасс готовился к роковой ночи. Отброшенный взрывом, дезориентированный вспышками перед глазами от сильного удара и беспорядочно летящими горящими камнями, Кайри еле куда-то отполз, чтобы не видеть пронзающий темноту и режущий глаза огонь. Только позже сориентировался, что находится в теснине, той самой, куда должен был пробраться. Он не трус, но... Лихорадочно бьющееся от животного страха сердце готово было остановиться, когда ювелир, высунувшись из-за ненадёжного укрытия, взглянул наверх. Там не было неба. Не было звёзд. Вместо них — пылающие походные факелы, вгрызшиеся треножниками в горный хребет. Между ними — хаотично снующие взад-вперед осоеды, подающие все больше огня. У академца зрение расфокусировано от удара, но даже так он замечает убитых и раненых, и таких изувеченных трупов, что видно — не рассчитали силу взрыва или, наоборот, рассчитали слишком точно — некоторых разорвало, распластав конечности и остатки тел по темно-зеленой породе. Клерасс столкнулся с Клезаком на спорной местности, где у первых нет возможности вскарабкаться на вершины, и всё, что могут — прятаться по узким местам, нападая исподтишка да расстреливая тех, кого скрывает падшая вершина. Её Кайри в темноте не видит — на чью сторону пала?.. От раскаленных камней, летящих в сторону Клерасса, такой грохот стоит, что голова раскалывается, мысли не собираются ни в какой план действий не то что помощи своим — хотя бы собственного спасения. В ущелье залетали и стрелы, и камни, долго не гаснущие после ударов о горную породу, выбивающих искры, падали-падали-падали с глухим звуком, как земля о гроб. Покойник — Кайри, вот она, его похоронная церемония, шумно и с размахом проходящая глубокой ночью. Ни черта не торжественно. В-вечность... Ювелир за прорезаемую огненными вспышками беспроглядно черную ночь наглотался её вдоволь, по горло и выше вместе с черно-зелёной крошкой, витающей в воздухе после падения вершины. Спустя вечность её подсветили лучи наступившего рассвета, в них же Кайри обнаружил себя плавающим в молоке или застрявшем в облаке — теснину заволок утренний туман, покрыв холодную кожу ледяной росой. Или испариной — черт его знает, но волосы хоть выжимай. Туман пролежит ещё часа два, может, рассеется, спустившись по склону, если от него, склона этого, ещё хоть что-то осталось после взрыва. Рассвет наступил, встреченный небольшой победой Клерасса — отбили наступление, как — не видел. Сколько своих полегло — тоже. Осоеды скрылись, спустившись с хребта на свою сторону — готовиться к следующей ночи, и прихватили с собой наименее изувеченные трупы. Или кого утащить успели — за дымкой тумана не увидать. С первыми лучами ювелир замечает белесые очертания одной до боли знакомой способности — ветер осторожно бродит, не касаясь истерзанных битвой Ао, что-то выискивает, кружась на одном месте и медленно перемещаясь. Когда он подбирается совсем близко к наклоненному заостренному булыжнику или будущей вершине — кто разберёт эти Ао? — на которую отброшенный взрывом Кайри чудом не оказался наколот, академец слегка шевелит пальцами левой руки, притягивая своим ветром чужой, и проводит по белоснежным очертаниям подушечкой окровавленного пальца, впервые за бесконечные часы заключения посреди гор выдыхая спокойно: он не один. В чёртовой теснине, любезно готовой похоронить под градом раскаленных валунов — трое. — Живой, — каких-то пара минут, и академца вытаскивают из-под булыжника за подмышки и внимательно осматривают двое — Кайри-старший и девушка-боец, сделавшая заключение. — Что-нибудь болит? Встать можешь? Родственник порывисто обнимает его, удостоверившись, что младшего не придавило и конечности не сломаны — чудо. Пара выглядит страшно потрепанной, соломенные волосы девушки сожжены, от них сильно чувствуется запах гари. Да все здесь гарью пропахло, въедающейся в кожу и одежду. У Кайри-старшего оторван подол запыленной и местами разорванной и окровавленной рубашки — ей перевязано обожженное предплечье. — Жить буду, только головой ударился, пока падал, — то мокрое, что ювелир принял за испарину и росу, оказывается кровоточащей раной на затылке. Теряя сознание, а после ворочаясь под камнем на твёрдой неровной поверхности, он нехило разбередил раны. — Надеюсь, умом ты не тронулся, — старший разряжает обстановку, искренне улыбаясь, только улыбка быстро спадает с лица при пересказе событий этой ночи. — Мы пока больше никого из отряда не нашли. — Нужно найти укрытие получше, пока туман не рассеялся. Они бродят поблизости и вернутся ночью, я расслышала разговоры, — Дане восемнадцать, два года назад её зачислили в Академию, не переводя ни из какой из школ — она училась при горнорудной мастерской в восточной части Клерасса и там же приобрела способность обращаться с камнями. Кайри точно не помнит, но, кажется, Дана чувствует присутствие любых горных пород и безошибочно их определяет, а ещё как-то воздействует на камни и минералы. Все, кроме Ао — они людям неподвластны. Благодаря её способности им с будущим направляющим удалось выжить под градом раскаленных камней — сдержали, не позволив убить, но предплечье Кайри-старшего все же повредили. — Я бы не стала выбираться отсюда до завтрашнего дня. К мнению девушки-бойца оба прислушиваются — не для того отряд ценой большой крови добрался до теснины, чтобы позорно сбежать при первой возможности. Возможно, в лагере их троих, не выбравшихся, уже мысленно похоронили вместе с остальными, но главное, чтобы это сделали враги — пусть думают, что выживших нет, выходят ночью и падают, сраженные ветром и стрелами. Они вернутся — старший видел, как вражеские солдаты опрокидывали треножники с факелами, прикрывая их принесенными с собой камнями вместо того, чтобы забрать. — Воды полно, без еды день перебьемся, — без лекарей тоже проживут, может, удастся найти хоть одного из отряда. Все трое сжимают зубы, не зацикливаясь на боли по всему телу — взрывом всех раскидало кого куда, хорошенько приложив о камни, но живы — это главное. Дана так хорошо держится, не подавая виду, что Кайри не сразу замечает ее недвижимые пальцы и деформированные костяшки, но девушка отмахивается. Ушиб, говорит. Видно же — как минимум трещина, но говорить этом некогда. В сложившихся обстоятельствах — мелочь. — Вглубь и западнее есть пустующая пещера. Обзор на хребет вроде неплохой, и от стрел спрятаться можно, она глубокая, — лучшего предложения в их условиях не найти, и бойцы выдвигаются немедленно, складываясь в три погибели и не поднимая голов — боятся быть замеченными даже в тумане. Как Дана и говорила, осоеды кое-где шевелятся в тумане, переползая с места на место. Где-то порывистый ветер треплет одежду на трупах, пугающих мнимым движением — все время мерещится трещащий звук натягиваемой тетивы. «Не проявлять сострадания к врагам» — одно из правил Академии, Кайри-старший следует ему неукоснительно, выпуская бестелесных беснующихся охотников по чью-то одинокую душу. Тело с переломанной шеей и выпученными от удушья глазами бесшумно падает в теснину и мёртво смотрит им вслед, но никто не оборачивается. В ледяную пещеру, что действительно существует — карты не обманули, забираются поглубже, затихая до темноты. Двое отдыхают, греясь теплом друг друга, один стоит на карауле, через три часа смена. У будущего направляющего находятся крохотные карманные часы — растрескавшиеся, но чудом уцелевшие, по ним и сверяют время.

⚔️⚔️⚔️ High Feelings — Joinnus Sakvreye — Lullaby

У них не было этих девяти часов. Ни у кого их не было. Ао не позволяют отламывать от себя ни малейшего кусочка. Только некоторым с той стороны известно, как обезглавить вечность, но обезглавить — не значит победить. Не в случае с Ао. Мстительными, но месть эта справедлива. Чтобы люди были способны выжить, Ао подарили им частичку себя. Чтобы Ао оставались вечными, они заберут эти частички назад, и не имеет значения, у той стороны или тех, кто желает им вечности. Люди для них одинаковые. Ао не заберут лишь жизни фееров. Сколько прошло после падения вершины, забившиеся в пещеру не знали, но когда второй час их отдыха подходил к концу, из недр под ногами послышался глухой недовольный рокот. Не такой, как от взрывов, нет, и на появление на свет фееров не походило — тогда бы горы крупно вздрагивали, а земля вокруг тут же расходилась длинными трещинами. Ао живут по своим законам и правилам, непостижимым человеческому разуму — ювелиру, первому стоявшем на карауле, сначала показалось, будто перед глазами все плывёт, меняя четкие очертания выхода из пещеры, но нет — проход после того, как задрожали горы, начал плавно сужаться и исчезать, обрастая по краям новыми слоями удивительной породы с черно-зелёным отблеском. Ювелир читал историю Клерасса, те редкие книжные экземпляры, хранящиеся во дворце и в Академии и выдающиеся далеко не каждому, и помнит, прекрасно помнит, как с каждой строчкой мысленно вырисовывал прочитанное — перья и трупы фееров, раскиданные по земле, по контурам груд которых и сформировались Ао, забрав в себя всё, что однажды даровали им, каждую частичку своей магии. Вырисовывал эти безликие, незнакомые тела и никогда не думал, что сам сгодится для подпитки гор. Их хотели запереть, замуровать в пещере — забрать своё. Ао страшнее осоедов, любых людей и даже фееров — не опускаются до разговоров со своими порождениями, и намерения живой породы, нет, источника жизни и смерти, дрожащей под ногами, не разберешь. Все трое выбежали из пещеры во мгновенно образовавшийся хаос — на глазах то, что ещё утром было неубранными трупами осоедов, покрывалось тёмной дымкой с мелкими, растворенными в ней поблескивающими в лучах солнца пылинками. С черно-зеленоватым отблеском. Ветер, не тот, что послушен обоим Кайри — тот, что подчиняется самим Ао, стремительно сгонял тёмную дымку с разных мест в одну побольше. Более черную и пугающую, чем тучи от взрывов над головой. Все они, посягнувшие на первозданную породу — всего лишь части Ао, заключённые в жалких существах, посмевших ступать по склонам и хребту выпачканными в обычной грязи ногами, посмевших вновь возжелать войны своими выпачканными в пролитой крови душами. Сколько их, этих трупов, и одних ли трупов, ведомо одним Ао. У них нет и никогда не будет величественно расправленных крыльев, но — особо сильный подземный толчок, заставляющий пасть перед собой на колени — но взгляните, взгляните ввысь. Эта вершина выше отломленной. Ни по ту, ни по эту сторону нет ничего, что сравнится с ней по высоте, с которой вечные Ао взирают на принадлежащий им мир. Что по ту, что по эту сторону. Обломков старой не видать — то ли на сторону Клезака упали, то ли горы забрали свое, втянули внутрь породы, не позволяя к себе прикасаться. От сильного толчка ювелир не упал, ухватившись за один из многочисленных выступов в теснине, но послушно опустился на колени, замечая коленнопреклоненных членов отряда и чужие обтянутые темно-коричневой тканью фигуры, едва удерживающие равновесие на хребте. Многие попадали, рухнули в трещины, без следа затянувшиеся над ними, отовсюду слушались болезненные стоны — напоротые на острые пики извивались и корчились, мучительно медленно расставаясь с жизнью, казалось бы — клезаковцы, те, кто ещё жив, готовы отступить, сбежать на свою сторону, не оглядываясь на взбунтовавшиеся против людей горы, но. Взглянешь выше — встретишь хищный взгляд дневного охотника, слегка щурящегося при натяжении тетивы лука. Даже стоя на коленях перед Ао, не прекращают войну. Удушить осоеда не составляет труда, и над ним, осевшим на колени и выронившим переломанный тем же ударом ветра составной лук, тут же поднимается небольшая чёрная дымка. Правила этой битвы просты — чем больше человеческих смертей, тем выше новая вершина. Ао затихают, не препятствуя продолжению стычки двух королевств. Для троих со стороны Клерасса начинается сущий кошмар — до заката ещё далеко, так что в этой теснине они на виду у каждого. Никого из своих не видят, все у подножия или... или стали частью новой вершины. Несколько безуспешных попыток ответной стрельбы, и колчаны отброшены — уж больно хорошо эти осоеды прячутся, да и... в Академии учили стрельбе, и каждый из академцев прекрасно владел луком, но невозможно одновременно направлять ветра к хаотично движущимся целям и целиться в них из лука. Тот только мешал, да и не был эффективным. Летящие в троицу стрелы отгонял ювелир, но его сил не хватало на раскаленные булыжники, направленные прямиком в теснину на три мозолящих осоедам глаза цели; камнями занимались старшие, попутно пытаясь предугадать, не собирается ли кто добить их способностями, раз оружие клерассцев не берет. Здесь со способностями не развернёшься, неудобно до ужаса — ветра то ли дело разбиваются о камни и малейшие каменные осколки, даже дымки эти, содержащие породу Ао. Это хуже, намного хуже, чем первозданные озера, лишающие способности — тут непонятно, когда по неосторожности напорешься на сложный рельеф, чуть-чуть не рассчитав движение, и останешься беззащитным. В секунды относительного затишья чудился тихий рокот какого-то механизма — осоеды поднимали на нем раскаленные камни откуда-то с подножия, потому что на хребте им неоткуда взяться. Это не куски Ао — они людям и их даже самым невероятным способностям никогда не дадутся в руки. В их власти не отпускать от себя людей. Теснина похожа на глубокую узкую тарелку с высокими бортиками — одним прыжком не перебраться, вскарабкаться едва ли возможно. На склон, по которому академцы под покровом ночи подобрались к осоедам, не выбраться — «проход» к нему завалило, путь закрыт, иного нет. Люди... какие же они крохотные и беспомощные на фоне могущества природы. ...О них иногда забывают — в лагере полным-полно солдат, готовых отстаивать Клерасс и границу до последней капли крови и темно-зеленого дымка, вырывающегося из тел по прихоти Ао. Они знатно отвлекают осоедов от трёх академцев, наполовину скрытых черным едким дымом — не до них этим борцам против Ао, не до них. — П-прямо... Прямо смотрите... рельеф сгладился, — слова еле слышны в грохоте и гуле, но двое разбирают их, находясь недалеко от Кайри-старшего. — На той возвышенности больше никого. Воспользовавшись недолгим затишьем после удушения очередного врага-одиночки, выпускник спешно объясняет, как сменить локацию, не оставляя спину беззащитной, и забраться повыше. Действовать пришлось быстро — Ао нестабильны, их рельеф не резко, но заметно меняется, и там, где с полчаса назад находилась отвесная скала, сейчас появился шанс. Останутся здесь — ещё полчаса продержатся, не дольше. Напор осоедов слабел, но даже так отражался с заметным трудом — летящие снаряды непредсказуемо сталкивались над их головами, разрываясь и опадая десятками и сотнями каменных осколков. Вся теснина ими усеяна, хрустят под ногами, по ним подошва скользит, равновесие уже теряли, получая новые ожоги, порезы, безжалостно впивающиеся в кожу осколки. На себя не было времени смотреть, но оставшиеся двое, мельтешащие на периферии, выглядели ужасно. Так сказал бы каждый из троих. Попытаться взобраться на возвышенность, небольшую вершину на хребте, охраняемую несколькими трупами осоедов — самоубийство, но оно — лучше, чем залечь в тарелке-могиле и быть припорошенным осколками. Может, оттуда удастся спуститься на склон, может... — Там хоть помрём с красивым видом на Клерасс, и ещё кого-нибудь с собой прихватим, — методы поддержки Кайри-старшего... как всегда впечатляют. Своих воспитанников поддерживал бы так же? Ювелир уверен, что да. Осоеды вновь зажигают факелы, но звуки битвы потихоньку стихают — кончались то ли горящие камни, то ли люди, ответственные за их сброс на Клерасс. Подъем по поменявшемуся рельефу недолгий; шли осторожно, один — полубоком, наблюдая за противоположной вершиной. По одному и карабкались, когда стало невозможно просто идти — на последних пяти метрах подъёма. Вниз лучше было не смотреть — одни трупы на черно-зелёной породе да её острые пики, на глазах меняющие размер и форму. Позже... Кайри не понял, как это произошло, и осознал не сразу. Клезаковцы — чертовски подлый народ, но уходить умеет красиво. Ничего, кроме факелов, после себя не оставили, и машину подорвали, которую старший разглядел, первым осторожно добравшись до не самой высокой, но все же возвышенности, мало-мальски открывающий вид на ту сторону. От последнего взрыва, скрывающего в чёрных липнущих к лицу хлопьях отступающих осоедов, ювелир задохнулся кашлем, закрывая обрывками рукава нос. Он должен забраться третьим, прикрываемый старшими, а до тех пор его задача — прикрывать спину Даны от возможных нападок отступающих солдат, но. В чёртовой теснине их было трое. Плата за выход — одна жизнь. «Ушиб», говорила. Видно же — как минимум трещина, но говорить об этом было некогда. В сложившихся обстоятельствах — мелочь. Дана сорвалась, не удержавшись треснувшими фалангами, о которых ни один из родственников не вспомнил — не до того было. Мелочь стоила жизни. Если Кайри-старший, отброшенный последним взрывом на живот, ничего не видел, проезжаясь по каждой неровности черно-зелёной породы многострадальными рёбрами, кашляя кровью и выплевывая мелкую крошку, то младший... должен был прикрыть, поймать за руку, одежду, подхватить ветром, кинуться следом, предотвратить падение как угодно, но. Не смог. Не успел. Дану отбросило в зияющую чернотой теснину с высоты в четыре человеческих роста на эти острые выступы, осколки остывших камней... Крика не последовало. После взрыва все стихло, но ни падения, ни... да вообще ничего не было слышно, Кайри будто оглох, бесконечно вслушиваясь в то, что могло доноситься из теснины... Бесконечно — по ощущениям, четверть минуты — в действительности. Прохладный поток ветра, против всех законов природы вырвавшийся из теснины и прошедшийся ледяным дыханием по лицу, привёл в себя. В свете факелов промелькнуло темно-зелёное мерцание, устремившееся к черно-зелёной вершине. Там, в теснине, спасать уже некого.

— Что насчёт оплошности? — Её не было, — стойко. — А теперь честно. — Нет. Ни одной. Ни единой.

В комнате, где неизменно шесть стен и пять человек, он не соврал; но состоись этот же разговор сейчас... Да, идея взобраться принадлежит Кайри. Да, он должен был страховать сверху. Да, его способность замедлила бы падение или остановила его. Непростительно глупо для направляющего? Просчёт и промах? Хотите покаяние? Что ж, вот оно: ...ответ остался бы неизменен.

⚔️⚔️⚔️

— Затуши эти чёртовы факелы, — отступившим по приказу врагам нет дела до двух чернеющих на возвышенности фигур, а свои их уже заметили и связывают прочные верёвки, чтобы закинуть к ним; кричат что-то радостно-ободряющее. Огонь действительно лишний — ещё загорятся верёвки, а иного способа, кроме как кубарем слететь с возвышенности, нет. Если бы осоеды не ушли... Об этом не говорят, но понимают оба. Как там?.. «Помрем с красивым видом на Клерасс?» Ювелир еле шевелит пальцами ведущей левой руки, вкладывая остатки сил на изворотливый мощный воздушный поток, отпуская его по выстроенной траектории — по всему хребту от факела к факелу. Ни один не гаснет. Промахивается. Не справляется с лёгкой задачей. Теряет не сноровку — сознание.

⚔️⚔️⚔️

«Не ввязываться в чужие битвы»

Это — одно из правил Академии. Если битва не твоя — будь молчаливым наблюдателем. Итори наблюдает за горным хребтом из узеньких окон-бойниц, закусывая губы. Ему совсем скоро уезжать обратно в Академию, но, возможно, придётся опоздать на недельку-другую — дорога лежит вблизи Ао, заволоченных тучами; их мелко потряхивает, с горами дрожит и Крепость. Скорее всего вся основная дорога в ещё не засыпанных землёй трещинах, а об объездном пути академец имеет лишь смутное представление. Назад, в Академию, он не хочет, побаивается даже — на самом деле, Итори не такой уж и бесполезный, если судить объективно, и своей способностью владеет неплохо, но привык скрывать это. На случай вот таких обстоятельств — когда вернётся, его отправят к горам? Они все в пыли и мелкой крошке, но туда, на границу, в будущий эпицентр стычки с клезаковцами, Итори не собирается. Рано ему ещё помирать, хотя Господин обрадовался бы. Чем сильнее сгущались тучи, тем чаще произносилось бесконечное: ...«лучше бы ты сдох». ...«тебе место в приюте». ...«одно моё слово, и тебя исключат». Кем там и кому приходился Господин, никто не знал, но Итори невольно верил его нередким угрозам. Ну не могли же в Академии так долго держать бесполезного ученика?.. Однажды он в сердцах выкрикнул в ответ что-то вроде «так вышвырните меня в этот приют!», хотя туда совсем не хотелось, и Господин затащил его в комнату, тут же принимаясь хаотично сбрасывать в одно место личные вещи Итори, и приказал служанке принести для них дорожный мешок... После ушел, хлопнув дверью, и не выпускал академца около суток — запер дверь с обратной стороны. В тот день, сдирая в кровь пыльные ладони, Итори учился справляться с витой оконной решёткой, сначала пытаясь выдрать, а после обнаружив, что их можно просто открыть. Главное знать, как. С тех же пор... год прошёл?.. он научился спускаться со второго этажа по плоской внутренней стене Крепости, окольцовывавшей внутренний дворик, и довёл этот навык до идеала, цепляясь за неровности кладки длинными пальцами и подолгу удерживая свой небольшой вес в неудобных позах. После такого забираться по раскреповкам в корпусах Академии было привычно. Привычно легко. Если академец не выедет обратно вовремя... Господин вновь грозился вышвырнуть Итори из Академии, и тогда, если действительно в приют, а не в обычную школу, то гнить ему вблизи восточных шахт вместе с каторжниками — самая жуткая часть Клерасса. Читал и наслышан. Лучше уж... Академия с её проклятыми обитателями и навязчивым колокольным звоном... Итори тоскливо осматривает непримечательный пейзаж, замечая, как низкая темная туча оседает на вершине, что прямо над Крепостью, и разрывается, гонимая ветром. Сквозь крупную дыру впервые за долгое время проглядывает солнышко. Есть одно невыполненное дело. Прежде чем он уедет, нужно кое-что узнать о друге. Выглянувшее ненадолго солнце — отличный повод.

⚔️⚔️⚔️

Крепость стала называться домом, а дом — это место, дорога от которого — круг. Может сколько угодно казаться, что ты сбежал, что-то изменил, куда-то лихо повернул, может, встал на тот самый «истинный путь», только в конце все равно вернёшься. Домой. Так сказал Итори. Джеймс отказался это понимать. Он теряется в этих стенах, бежит от главного чудовища этого «дома», прячется в своей комнате, прячет Итори. Пока здесь Господин, Стиллорд отказывается называть это место домом, а ему говорят, что отсюда никогда не выбраться? И что однажды он сам вернётся в Крепость?.. ...«мне жалко Господина, а тебе? Что?.. Нет-нет, Джеймс, ты обязательно поймёшь». ...«я же останусь, можно?» В комнате старшего — тысячи разговоров обо всем на свете, но все к одному и тоже же сводятся: к человеку, велевшему называть себя Господином, к свободе, школе, Академии и её суровым распорядкам. И начинаются они одинаково: «Нет, не пойму. Да, оставайся».

***

— Пойдём, покажу кое-что интересное. Заберёмся на крышу? — Итори нечасто приходил к Стиллорду первым, завязывая разговор. Обычно все происходило наоборот. — Нам что, по десять лет? — хмыкает, спрашивая в ответ, навскидку говоря возраст, когда его крайний раз посещали мысли забраться туда. Джеймс так ни разу и не забрался на крышу Крепости. — Ну пожалуйста! — ненадолго замолкает, но не слышит согласия. — Исполнение детской мечты, м-м-м? От брошенной фразы Стиллорд вздрагивает, невольно вспоминая обрывки прошлого. Не стоит. Джеймс давно, определённо давно попрощался с детством. Но, знаете, когда это случилось — вопрос второстепенный. Важнее, где — в стенах того, что пятеро называют домом. В один из сотен дней, проведённый в Крепости. Точно не помнит, но в какой-то из этих: ...тот, когда Господин впервые с силой сжал его ладонь до хруста маленьких косточек, болезненного писка, и совсем не смотрел на мальчика, которого пополам от такого сгибало. А ещё от невозможности вырвать руку из железной хватки, которой его тащили во внутренний дворик Крепости к колодцу. ...тот, когда Господин впервые решил поднять на него руку. На кухне, это точно случилось там — что-то тяжёлое полетело в бедро, оставляя позже огромный чёрный синяк с вкраплениями радуги, а после несколько ударов по голове. Сколько — Стиллорд не помнит. Хронологию того дня не восстановит, она выбилась, вытряслась, исчезла сразу же, как Господин отпустил. ...тот, когда Господин впервые сказал, что ненавидит их, имея в виду вовсе не правящую семью Аогари — нескольких детей, которым сам же дал кров, и на которых с тех пор смотрел с нескрываемым презрением. И спустя годы он видит перед собой лишь нескольких ободранцев, которых никто, абсолютно никто на порог бы не пустил, а он... Да. Но не по доброте душевной. Тогда нужны были, удовлетворяли сжимающую горло тирана потребность о ком-то заботиться, самому себе доказывать, что не плохой, что может быть лучше, добрее, ценнее, а сейчас — не особо. «Разочаровался» — проговорился в присутствии Джеймса. ...тот, когда Стиллорд спросил, в ком, но Господин только хлопнул дверью его комнаты так, что по ней пошла трещина. ...быть может, ещё в тот, когда Мэри не дали кулончик, показав, что существует неравенство. Небольшой такой, с изображением птицы, расправившей крылья, и с порядковым номером на задней стороне. Такой дают всем жителям гор и их окрестностей, только Кей-Леям они не положены, помните? Тогда-то и начала образовываться пропасть между ним с сестрой, и если описывать её сейчас, «непреодолимая» — лучшее прилагательное. Непреодолимая, как выжженная на паркете перед кабинетом линия. К черту эти воспоминания. Особенно последнее. Все эти дни были когда-то давным-давно, в прошлом, и к этим воспоминаниям возвращаться не стоит. Особенно к жгуче-болезненным, полным слез отчаяния и страха — тем, что в тринадцать. ....когда Господин при нем с силой сжал руку Итори, заставляя уже его сжиматься пополам и поскуливать от невозможности вырвать руку из железной хватки. ...когда Итори рассказал, сколько ударов ему досталось за неделю, позже обнажил костлявые плечи, что всегда от холода комнаты покрывались мурашками, и показал каждый. И во что он превратился — тёмные пятна, чёрные, так сильно контрастирующие с бледной кожей. ...когда Итори просто плакал в его комнате и не мог толком сказать, за что получил тот или иной синяк, но в такие дни Господин мог с силой приложить его головой о свой стол, неизменно говоря о бесполезности. После этого повествование мальчика, которого только-только отпустил их мучитель, было захлебывающимся, воющим, сбивчивым и без видимых связей. Он просто говорил, говорил, говорил. Рассказывал свою историю. Эти воспоминания — самые болезненные. Каждое слово заставляло волосы вставать дыбом, мурашки — бегать наперегонки, и каждый раз рвались те тоненькие ниточки, что связывали с детством, полном наивности — все эти понятия о человеческой «честности», «доброте», «сострадании», «привязанности к близким и тем, кто тебя воспитал». Джеймс их только в кавычках видел и пишет так же, будто с насмешкой, упрямо не позволяя себе поверить в их реальность в этой жизни. Это не честно — Господин приютил, пообещав не трогать и защищать от своего мира, вылечить раны после многодневных скитаний по лесу, а потом и тронул, и искалечил, и заставил от себя защитников искать, но из «дома» не выпустит. Это не доброта — во взгляде, что ежедневно пробегает с кончиков твоих пальцев ног до макушки и обратно, смеряя презрительно. Это не сострадание — узнав о болезни Айлара, взбелениться, проклиная лечение, и пообещать никогда не впускать того за порог, велеть передать, чтобы не возвращался вовсе. Это не привязанность. Тут вообще такого слова не может быть. — Хорошо, пойдём, — нужно развеяться, иначе эти воспоминания, вырывающиеся подобно горным ключам из земли, его утопят, похоронят под неподъемной толщей. Они запрятаны в дальние дали, в самые недра, но почему так легко вырываются от простых фраз? Знал бы Стиллорд, чем ему однажды обернётся именно это предложение друга... Нет, все равно бы пошёл. Так уж выходит: Джеймс всегда следует за Итори.

***

High Feelings — Joinnus

Младший осторожно приоткрывает дверь, чтобы бесшумно сорваться вперёд, никого не увидев. Воздушными шагами и лишь носочками мягких сапог, какие тоже выдают в Академии, бежит в противоположном направлении от покоев Господина, ни разу не оглядывается, Джеймс тоже почти ни звука не издаёт, срываясь следом, хотя бежать они не договаривались. Нельзя, чтобы их заметили слуги — доложат, а выше третьего этажа им запрещено подниматься. Где-то на небе солнце сражается с сероватыми разорванными облаками за право освещать путь двум подросткам, пробегающим по памяти каменные галереи с высокими треугольными сводами. Иногда в глубине, между редкими расщелинами и чашами, почерневшими от некогда зажигаемого в них огня, проблескивало что-то яркое, сияло и на высоких сводах, только двое ничего не замечали, поднимаясь на несколько десятков ступенек, едва ли предназначенных для того, чтобы по ним хотя бы ходили — разные по высоте и размеру, с опустившимися краями и с крошащимися трещинами. Приходится слегка замедлиться, чтобы не слететь вниз на каменный пол; пролёты покрыты похрустывающей крошкой самого разного происхождения, Стиллорд пару раз с непривычки поскальзывается, друг же, не оглядываясь, уже скрывается за крутым поворотом очередной галереи — далеко не в первый раз здесь. На пыли и принесенном ветром буром песке остаются следы друга. Джеймс аккуратно ступает по ним. ...Никак не может догнать, чувствует, что проход ведёт их по кругу все выше и выше, иногда царапает о стены локти, почти теряя ориентир в едва ли освещенной дороге — здесь нет бойниц, только сквозные трещины в кладке. Наконец-то виден тупик, и Стиллорд, почти достигнув цели, останавливается, только сейчас замечая, как тяжело дышит, задыхаясь от такой гонки, в которой Итори все равно впереди был, хоть и мельче телосложением, и ростом чуть меньше, и выносливым не выглядит. Его выносливость в силе воли, отражающейся блеском в глазах? Или в Академии лучше тренируют? Где-то позади, может, этажом ниже, что-то глухо падает. Старший инстинктивно хочет оглянуться, хоть и знает, что ничего в темноте не увидеть, но. Прохладные пальцы, вечно испачканные в пыли, останавливают, невесомо касаясь шеи, но Джеймс знает — силы в них хватит, чтобы насильно удержать его голову. — Главное — не оглядывайся, — и чужие щеки сжимает своими ладошками, пыльными такими, и улыбается, дурачась. — Мы уже на месте, залезай. Перед ними ничего нет, только мрачная холодная стена, сложенная из затертых клейким раствором больших гладких камней, между которыми раньше ни трещинки не было, а сейчас, если постараться и знать нужный маршрут, им составленную карту, по ней можно забраться к довольно большой бойнице. Два щуплых тела пролезут. Итори даже небольшую полусгнившую лестницу, пока что выдерживающую их вес, ранее где-то в подвалах нашёл и принёс сюда, и сейчас неизменно первым ступает по нескольким стонущим ступенькам, после хватаясь за стену и несколько раз проводя по одному и тому же месту рукой, выискивая нужную трещинку и раскрошившиеся, отошедшие от некогда ровной кладки камни. — Здесь пару лет назад была лестница покрепче, но её убрали. Уж прости, я нашёл только эту. — Смотри, не упади на меня, такого мы с ней не выдержим, — дерево заунывно скрипит, Джеймс молится, чтобы друг не оступился, но ему восхождение даётся невероятно легко. — Сколько раз ты сюда забирался? — Раза два, — пожимает плечами, высовываясь из окна внутрь. — Догоняй. Путь наверх недолгий, но из-за каменной крошки на пальцах ощущение, будто горы покоряют. Стиллорд тоже выбирается из окна, замирая на небольшом выступе без ограждения. Когда-то он был полом угловой башенки, её стены давно раскрошились, но благодаря этому отсюда открывается потрясающий вид. На горы, мир, туманную бесконечность вокруг, и от этого, знаете, так дух захватывает, они ведь почти в самих облаках, так высоко, как только могут сейчас забраться. Прямо на друзей из разорванных облаков светит солнце, его размывает из-за оседающего к вечеру тумана, в который руку засунь — и едва видны кисти. Здесь, только здесь Итори впервые за долгое время чувствует себя свободным ото всего и всех. Сюда, так близко к небу и горам, к нему не подберётся Господин, не долетит эхо насмешек из Академии. Знаете, ему, такому наивному веснушчатому мальчику, иногда кажется, что по эту сторону для него больше нет ни единого места, где ему были бы рады. Никакого убежища, только эта разрушенная угловая башенка. Отсюда не хочется уходить. Хочется крылья иметь, хочется через горы, через эти Ао, убежать в неизвестность, осесть в тихом месте где-то в необитаемых дебрях Клезака, о которых гласят легенды из запретных пыльных книжек. Хочется, знаете... Исчезнуть. Только Итори говорит не об этом, потирая холодные ладошки, не о горах и попытке сбежать от других и самого себя с хаосом мыслей внутри, не о людях, от которых он раз за разом сбегает из Академии. Сейчас... О чем угодно кроме, пожалуйста. — Хочешь, расскажу о свободе? — не о своей, нет. О той, что видел в тавернах, той, что вычитывал в книгах, считая их любимыми. Джеймс кивает, завороженный красотой этого места, пока туман ещё не все скрыл. Он знает, о чем друг собирается говорить. Иногда Итори по несколько раз рассказывал то, что ему нравится, перечитывал одни и те же любимые книги, каждый раз восхищаясь ими, и получал в ответ улыбку и вечно непроизносимое: «Ты говори, я послушаю ещё раз». И он говорит. Рассказывает свою историю, специально ту же, что и в прошлый раз — наизусть повторяет, не задумываясь, и мысленно просит прощения, выдергивая цепочку Стиллорда из-под чужой рубахи и ловя распахнутые крылья кончиками пальцев. Он иначе не может, понимаете? — Ты чего? — поздно, Джеймс. Поздно. Итори уже перевернул его, кулон этот, вгляделся в стройный ряд цифр, запоминая. — Символ свободы, — первое, что приходит в голову. И добавляет едва слышно. — То, чего у меня нет. У Итори ни свободы, ни кулона — в Академии их почти никто не носил. Накрапывает мелкий дождик, пора бы убираться отсюда. Стыдно, ему очень стыдно, от этого чувства ладони стремительно покрываются несколькими слоями пыли, капли смачивают её, превращая в комочки грязи. Ему, Итори, от неё не отмыться. Не после того, как, едва ли заключив сделку с совестью, в один из последних дней перед отъездом решил на всякий случай узнать номер. Три месяца его грызла и снедала эта мысль — знает же, что это — предательство, даже если никогда и никому и не назовёт эти цифры. И кого предал? Кого? Джеймс для него — единственная отдушина, он единственный на что угодно ради академца готов, спроси Итори у него номер — назвал бы, не задумываясь, но так младший не мог. Он предпочёл трусливо и вероломно. Предатель. Лжец. Они проведут вдвоём ещё несколько дней, дурачась, Джеймс — искренне, Итори — с тяжестью на душе, а после младший выедет в день, обозначенный Господином, чудом успев преодолеть страшный участок дороги вблизи Ао перед самыми разрушительными за всю историю Клерасса взрывами. Он так обрадуется безопасности в стенах Академии, как никогда раньше, и из-за этого, отдыхая в день приезда, потеряет бдительность. Тот самый случай наступит в тот же день. «Прости, Джеймс». Итори искренен, искренне шепчет это на огромном расстоянии лопнувшими от ударов губами. Ты простишь?..