Боль не безлика

— Я чертовски влюблен. Что должно произойти, чтобы ты ответила мне взаимностью? — Если боль запахнет персиками, я влюблюсь.

Их первое откровение у костра. Первое, воспринятое как шутливое, зря сотрясающее воздух высказывание. Второе, прозвучавшее точно так же, случилось сразу после возвращения Мэри в Крепость — Астарвент весь извелся, коря себя за то, что никак не мог отправиться следом за ней в обсерваторию и хоть издалека присматривать за ней неприметной птицей — для этого нужно уметь не только вспархивать. Извелся, не находил себе места, изгрыз все перья, охраняя девичью комнату в отсутствие хозяйки, а стоило ей, задержавшейся в пути из-за паводков, показаться у границы необъятного леса, он оказался рядом с Мэри так быстро, как только мог, считая своим долгом встретить её первым. Встретить и... признаться. Во второй раз. — Я чертовски влюблен. Что должно произойти, чтобы ты ответила мне взаимностью? Ничего, Астарвент. Ничего тебе не ответили, молча обнимая и прижимаясь сильнее, чем положено друзьям. Ты наконец дождался своего — вот она, взаимность. Больше не нужно подгадывать подходящее время для поцелуя, раздумывая, оттолкнут или нет — теперь тебя только ближе притягивают. Спустя год у того же костра они садятся рядом, ни от кого не скрываясь. Мэри только иногда на Айлара не смотрит, смущаясь ответного взгляда, но старший брат не против — наоборот, наоборот... В воздухе витает всё тот же запах дыма, перемешанный с медовым — кто-то варит его в котелках, всё так же подгорает и подпрыгивает в нетерпеливых руках раскаленная картошка, которой в этом году особенно много, раз повара не пожалели и выдали детям несколько ящиков её. Всё так же жгут, не жалея, отцветший вереск. То же место, то же время, те же лица, а обстоятельства разные. Вон, поглядите, за их костром девятеро, на первый взгляд кажется, что все такие же, разве что обгоревшие за лето да слегка подросшие, но. Приглядитесь. Айлар сидит без цепочки. Ни номера, ни крыльев меж ключицами. Забрали. Только в чёрное ещё не одели, но сказали — «парень к этому близок». Посреди лета ему пришлось посетить Академию, но, как сам Айлар, признался, «в последний раз» — его болезнь изучили со всех сторон, нашли сходства с некоторыми другими, вынесли приговор-диагноз и отпустили — больше Клерасс ничем не может ему помочь. Каждый из узников Крепости сделал для себя выводы, но побоялся их озвучить — такое не произносят вслух. Остаётся только... надеяться. Вот, поглядите, сейчас Айлар чувствует себя более чем хорошо, смеётся вместе со всеми, протягивает Мэри и Астарвенту две картофелины, и последний забирает обе, чтобы не обжечь вечно холодные девичьи руки. Костры в конце лета — особенное время, когда все тревоги отходят на задний план, когда можно немножко отпустить себя и свои переживания, что большинство и делает, вдыхая последние глотки свободы перед началом учебного года. В окружении ярко пахнущих в язычках пламени цветов Мэри чувствует себя прекрасно, ведь рядом — Айлар, совсем не задыхающийся от неизлечимой болезни. Айлар, не знающий, насколько ему больно, ведь сестра каждый день к нему приходит с тех пор, как вернулась в Крепость из обсерватории, старается больше находиться рядом, даже сейчас старается быть пусть и с Астарвентом, но и поближе к любимому брату, и улыбается счастливо-счастливо не звёздам, до которых ей нет дела, и не чистому небу, которое что есть, что нет его над головой — разве это имеет значение?.. Разве имеет значение хоть что-то кроме того, что Айлару благодаря ей не больно? Нет. Пусть, пусть это и болезненно, пусть кружится голова, из которой можно перенаправить усилием воли неприятные ощущения куда-то к немеющим пальцам рук, пусть рот открывается не подышать чистым воздухом, а слегка судорожно из-за сжимающихся от чужой боли и недостатка кислорода лёгких, пусть. Айлар... Не узнает. Он едва пережил первые десять ночей своей чудовищной болезни, сжираемый лихорадкой вперемешку с ломкой конечностей, хвала Ао, это позади, но Мэри ведь чувствует — те симптомы медленно, но неумолимо возвращаются. Сейчас старший брат временами ощущает лишь лёгкую слабость и не понимает её природы, а от всего остального его спасает Кей-Лей. Странное словосочетание, правда? Судя по мрачному лицу Джеймса после возвращения брата в Крепость (чего так не хотел Господин, пожелав ему катиться ко всем чертям и поскорее стать частицей великих Ао), ему он озвучил приговор лекарей, но никому из младших, даже сестре, Айлар не произнёс ни слова, лишь улыбаясь и ероша жёсткие чёрные волосы. «Не переживай, поживу ещё» — прозвучало не так обнадеживающе, как должно было. Господин вдогонку своему подопечному ещё бросил короткое: «странно, что ты до сих пор жив». Он и будет — Мэри клянётся. Ей остаётся только догадываться, что это за болезнь, и следить за болезненными пульсациями, изредка пробегающими по всему телу. Не брата — её. Это несколько лучше, чем переводить полупрозрачную жидкость из одной колбы в другую, правда?.. С тем заданием Кей-Лей преуспела, пока осталась на два месяца наедине с собой, отвлекаясь от тренировок в комнате только на обязательные работы — у Горной школы было свое небольшое хозяйство, полевые работы являются обязательными для всех, кто остаётся в ней во внеучебное время, но это — небольшая плата за отсутствие рядом Господина. Небольшая плата за возможность впервые за... всю жизнь? побыть наедине с собой, позаниматься своей способностью столько, сколько хочется, и в отсутствии господина картографа — он уехал в последний же учебный день и до середины августа в это захолустье не вернётся. Что там эти тренировки с колбочками!.. Поглядите, Кей-Лей теперь Айлара на любом расстоянии в пределах Крепости и школы (на большем не было возможности проверить) чувствует, натренировалась так быстро забирать все его неприятные ощущения себе, что, кажется, даже не думает об этом, приученное тело само справляется — это ли не высшая степень развития её способности?.. Прикладных ещё не было, Мэри не давали настойку, но она уверена — нет. Ей ещё есть к чему стремиться. Главное... главное, чтобы Айлар был рядом. Пусть и в неведении. Пусть лучше так, чем вдруг узнает, что он на самом деле чувствует и от чего его защищает сестра. Что тогда будет?.. Узнавать не хочется. Возможно, не поймёт и попросит прекратить, но в этом Кей-Лей ему твёрдо откажет. Хочется поговорить об этом, спросить совета, поделиться, но не с кем. Мэри не смеет делиться своими переживаниями даже с Астарвентом, знает — не поймёт. Или расскажет брату. Может, ей и хорошо в его тёплых объятиях, но это не означает, что Асту доверяют — лёгкое недоверие присутствует. А те самые, кто поймёт, они далеко где-то, но Мэри их обязательно найдёт, она себе пообещала. Тех, кому доверится, кто непременно скажет, что она поступает правильно, даже не задумываясь над другим ответом, тех, кто тайну Айлару не выдаст и будет молчать вместе с ней. А пока что... Ей больно. Терпимо, но с каждым днем... Не стоит об этом. Нет способностей страшнее тех, что несовместимы с телом. Такая, проклятая, была и у Арха, но об этом тоже не стоит задумываться. А пока что Кей-Лей встаёт, решая пойти отдохнуть, машет Асту, что не нужно её провожать, потирает глаза не от усталости — перед ними мир исчезает в чёрной бесконечности на пару секунд, говорит, что ляжет пораньше. С ней даже прощаются несколько человек, с кем за одним костром сидели; Айлар машет рукой, ярко улыбаясь и говоря отдыхать, и чуть прерывисто вдыхает горячий из-за огня ночной воздух. «Отдыхай» — говорит, а у самого улыбка с лица сходит, стоит только сестричке отвернуться и зашагать по своим делам. Ему протягивают порядком подостывший медовый напиток в щербатой деревянной кружке, Айлар выпивает его, завороженно глядя на язычки пламени и выпадая из общего разговора. Тысячу раз уже слышал об этих торговцах с той стороны, будто поговорить больше не о чем, и даже видел издалека их диковинки. В Горной школе такие никто не мог себе позволить — больно дорогое удовольствие, вот и тешились пустыми разговорами. Историю о каком-то торговце, незаконно продававшем частицы самих Ао (на этом моменте голос рассказчика всегда понижался до шепота), а после избитом до полусмерти и вышвырнутом обратно по ту сторону, чтоб неповадно было, он слышал раз в восьмой. «Отдыхай» — говорит, ежась от иголочек вины, фантомно втыкающихся в кожу и пролезающих так глубоко, что кажется — до сердца. «Отдыхай» — говорит, а сам знает, что если бы не он, возможно, сестричка так часто не уставала бы. Возможно — Айлар сам не знает, что должен сейчас ощущать, но прекрасно осознает, кто лишает его этих ощущений. Только Мэри и может. Кто кроме неё?.. Он почувствовал это очередной бессонной ночью в Крепости — сестричка хотела, чтобы Айлар проснулся без болезненных ощущений. Это ощущалось тонкими невидимыми нитями, проникающими под кожу — странно и слегка неприятно, если прислушаться к себе. Они проходили насквозь, следовали одним им известным маршрутом, а после исчезали, унося с собой всё, что тревожило. Айлару уже доводилось чувствовать это, поэтому сомневаться в причастности сестрички не приходилось. Наутро Мэри, вернувшаяся накануне, ничего ему не сказала, только поинтересовалась самочувствием — решила не говорить. Айлар безмерно ей благодарен и в неоплатном долгу перед ней, но об этом пока не скажет Мэри — тогда пришлось бы повторить слово в слово приговор, вынесенный Академией. Этим летом ему даже вкололи не дозу лекарства, позволяющую прожить ещё около полугода, а гораздо меньшую со словами, что его организм этого не выдержит. Но. Без неё он не выдержит тоже. Ученику позволили ещё немножко пожить, но цепочку на переплавку забрали со словами, что ещё месяца два, и из-за изменений в организме его причислят к Кей-Леям — похожие случаи уже были. Айлар... Просто очередное неудавшееся творение Ао, которое горы призывают поскорее вернуться к ним. Верить лекарям не хочется, но и не верить глупо. Будь что будет.

***

За их уютным костром было ещё одно изменение — не было Кэтти. Господин в очередной раз поступил так, как ему вздумалось — сначала дал разрешение катиться хоть к черту, а потом, когда пришло время подписывать соглашение и разбираться с документами, по которым у Катриин где-то в Клерассе должна быть крохотная могилка, наотрез отказался что-либо делать и на её глазах разорвал письмо Саато Таара с необходимыми выписками и документами. Бросил бы в лицо бумажные ошметки — собрала бы и склеила, но нет — забрал себе, лишая надежды сбежать от него. — Что угодно передай этому идиоту, — вот и все, что сказал, если исключить ругательства и очередное напоминание о том, что Катриин — никто и звать её никак, и никому она, кроме Господина, такая не сдалась. Ему — тоже. Кей-Лею всегда казалось, что те, кого переводят в Академию, в один день бесследно исчезают, но она просто не была близко знакома с переведенными. В особенности с теми, кто не достиг возраста участия в озёрах — тот паренёк с прикладных ведь не пропал в мгновение ока, перевод потребовал времени. Сейчас его уже нет в Горной школе. О нем в присутствии Катриин не стоит даже заикаться — Джеймс как-то попробовал, доведя её до истерики. Сегодня Кэтти не пришла на освещенное кострами поле, чтобы не слышать подобных разговоров, без которых не обходились ни одни посиделки. Теперь у них с Мэри есть кое-что общее — одна об озёрах слышать не может, вторая — об Академии. В общей комнате они почти не разговаривают, оставаясь друг для друга комфортными соседями. Убедившись, что в лекарскую ещё никто не успел попасть, Кей-Лей вернулась к себе, застав подругу безжизненно отвернувшейся к стене. Под одеялом казалось, что даже не дышала, поэтому Мэри немного побеспокоила её, присев на край чужой кровати. Вытяни ноги, и упрешься ими в свою — комнатка маленькая, зато их здесь всего двое, а не как у Астарвента. — Тебе плохо? — воздух спертый, окно наглухо закрыто, хотя впустить ночную прохладу не помешало бы. — Устала плакать, — одеяло не откидывается, но Кей-Лей замечает бледный в лунном свете указательный палец, осторожно водящий по многочисленным картинкам. Ближе всего к Кэтти висит красочная афиша с танцовщицей, по плавным изгибам которой подушечка тоже пробегается. — Саато вернулся и позвал к себе, а что мне было ему сказать? Сказала как есть, к черту его. Его — Господина, то есть. Ведёт себя как трус — как запрещать и разрывать важные бумаги, так это он горазд, а потом только и может, что строго-настрого запрещать рассказывать об этом. «Скажи, что потеряла их». Черта с два. — А он? — они не в настолько близких отношениях, чтобы Мэри обнимала ее в качестве поддержки. Это только по части Айлара — утешать. Остальные... как-то не научились. У Айлара это в крови, даже из кожи вон лезущему в попытках проявлять заботу Астарвенту до него далеко. — Сказал, что в таком случае до следующего года бессилен. Скорее всего он мне не поверил — они же с Господином общались письмами, в них он совсем другой, даже нормальным человеком кажется. Небось писал там, как нас любит... Тварь, — не смогла договорить. Понимаете, язык не поворачивается на это «Господин» и «любить». Кэтти привыкла выкладывать всё так, как на душе, не стесняясь выражений. И сейчас говорит, правда прерывисто и в нос. — Недолго ему осталось, его скоро завалит и раздавит в этой Крепости. Летом Ао немного потряхивало, но этого хватило, чтобы в отсутствии Мэри потолок в соседнем с библиотекой помещении обвалился, зацепив стену и оставив в ней зияющую дыру. Джеймс с Айларом пытались её заложить уцелевшими булыжниками, но края дыры настолько сильно осыпались каменной крошкой, что это оказалось невозможным. Заставили её, дыру эту, шкафом покрепче, но Господина это не устроило — сказал, чтобы перетаскивали книги в другое помещение. И чего, интересно, так беспокоился о них... Возможно, любил читать, но только в своих покоях, куда никому хода нет, а может и нет — кто его разберёт. Когда Мэри вернулась в Крепость, от порядка на полках, который она поддерживала, не осталось и следа — мужчина потарапливал, книги сгребались и складывались хаотично, главное — быстро. Теперь уже не разобрать, где сказки, где история, где всевозможные путевые заметки. Катриин верно говорит — скоро Господина совсем завалит в Крепости, рухнет этот «дом», и Кей-Лей надеется, что сумеет вырваться из Крепости раньше, чем это произойдёт. Кэтти — тоже. Если повезёт... Возможно, это слишком громкие слова, но если повезёт, в следующем году их обеих переведут. Но что тогда делать с Айларом?.. Мэри нужно пробовать увеличивать расстояние между ними и наблюдать, на каком их связь потеряется. Следить, чтобы этого не произошло.

***

В последний день до начала учебного года Астарвент обнаружился у двери Мэри с утра пораньше, ожидая, когда выйдет на завтрак — провожать явился. И пригласить наконец-то на дневную прогулку — в полуночных всё так же видел мало смысла, ведь темнота скрадывала всю красоту природы, заставляла деревья сливаться в чёрные бесформленные нагромождения, пугающие своей чернотой. Свои излюбленные деревья с непокоренными верхушками — самое прекрасное, что он когда-либо видел, Астарвент хотел показать во всей их красе и Мэри. Ей, конечно, по душе звёзды, на которые любовалась из самой обсерватории, но Аст видит в них мало толка — недостижимые крошечные точки, слабо освещающие землю в безлунную ночь. Никакого толка от них, этих звёзд, только любуйся да выдумывай созвездия, рисуя воображаемые линии. Но если они нравятся Мэри, если они повторяются из рисунка в рисунок, если звёзды — то, о чем она говорит охотнее всего, Астарвент готов послушать о них ещё и ещё. — Расскажешь ещё об обсерватории? — зачарованная фраза, иначе как она может вызывать блеск в глазах и счастливую улыбку, которую на лицах Кей-Леев почти никто никогда не видел?.. — Расскажу, — это уже на лесистых холмах меж могучих стволов деревьев, которые хочется заключить в колючие объятия. Только Астарвенту, правда. Кей-Леев в центральных землях, куда Мэри выбралась впервые, действительно не жаловали, но в обсерватории на неё мало кто обращал внимания — удивительно, но многие носили тёмные, почти чёрные одежды, а кто-то по цвету ткани и вовсе один в один — Кей-Лей, только одежда разнообразнее, чем простые чёрные штаны и рубашка. Цепочки то ли блестят на шеях, то ли нет — их в центральных землях носили далеко не все. То ли Кей-Леи, то ли нет — так и осталось невыясненным, Мэри не обменялась ни словом с большинством, главное, что не трогали. Но ощущение безопасности было всё равно относительным. Удивительно, но обсерватория, расположившаяся на восточной продолговатой возвышенности, огибающей столицу, была всего лишь третьим по высоте каменным зданием Клерасса — после королевского дворца и Академии. Величественное здание не было окружено ни высокими стенами, ни хотя бы изгородью; по мощеным белым камнем извилистым дорожкам, ведущим на возвышенность, мог подняться любой, но в узкое здание песочного цвета, опоясанное ближе к крыше тремя рядами открытых балконов и увенчанное полукруглым куполом, просто так не попасть — необходим пропуск. Вся возвышенность была застроена крохотными домиками местных рабочих и прочими мастерскими, выглядевшими на фоне обсерватории как грибные шляпки у корней могучего дерева. Для Кей-Лея письмо-приглашение послужило пропуском, она ожидала скептических взглядов от двух стражников и пару десятков уточняющих вопросов, но обошлось без них — пропустили молча. Как господин картограф и обещал, Мэри встретили; определили, правда, жить в какую-то подсобку на средних этажах, но так даже интереснее — Кей-Лею было любопытно всё, даже то, что считалось хламом — звёздные атласы с изгрызенными мышами краями, маленькие явно видавшие виды телескопики, секстанты и десятки линз разных диаметров, сложенные за ненадобностью в одну коробку. Ещё какие-то позеленевшие медные треугольнички, изпещренные чёрными дугами, но их названия Мэри не знала. Подсобка оказалась намного больше и длиннее комнаты в Горной школе, особенно когда все вещи оказались сложенными друг на друга в левой части помещения. В ней от пола до потолка были врезаны деревянные балки, к которым крепились длинные толстые полки. Кровать Кей-Лея (довольно высокий матрас, расположившийся на каменных плитах пола) расположилась справа от квадратного окна с хорошими, не пропускающими ветер ставнями. Каменное здание едва ли нагревалось под летним солнцем, сохраняя внутри спасительную прохладу — можно ли мечтать о большем?.. В обсерватории жизнь шла своим чередом что с Кей-Леем, что без неё, оживляясь в особенности ночами в ясную погоду. Мэри в первый же день согласно приглашению определили в ученицы к пожилому картографу, редко покидающему возвышенность. Может, и не такому пожилому, судя по его активности, но для четырнадцатилетней ученицы он казался старичком. Старичком, прекрасно знающим свое дело — как только услышал о Горной школе, тут же пустился в воспоминания — и школу эту помнит, и леса её, в которых в молодости повредил ногу так, провалившись в какую-то яму вместе с лошадью, что на всю жизнь остался хромым. — Захаживаешь в леса? И правильно, не нужно туда ходить, проклятые они какие-то, — всё ворчал, усадив Мэри за еду и передвигаясь по периметру комнаты из-за того, что всю её середину занимал широкий стол. Не столько обеденный (хотя и это тоже), сколько рабочий. — Недаром сколько лет прошло, а их не расчистить, ни изучить, ни присоединить. Они как Ао — живые, понимаешь... В байки о живых деревьях Кей-Лей не верила — за теми лесами располагалась последняя Крепость, в которой ото всего Клерасса прятался Господин, где-то там же ещё жили горные народы, но за Крепость — да, никто за те леса не уходил жить, и не было им ни конца, ни края, но не значит же, что они прокляты?.. К жилистому одного с ней роста лысеющему старичку с редкой седеющей бородкой ученица обращалась не иначе, как «господин Агель», и за несколько недель, проведённых под его крылом, её жизнь заиграла новыми красками — сами посудите, незнакомый ворчливый картограф называл её усидчивой и талантливой работяжкой, поругивал иногда за неровные линии и излишнее стремление к рисованию вместо чётких математических расчетов, но в целом оставался довольным. — Когда доучишься, можешь возвращаться, рад буду, если доживу, — от прощального напутствия Мэри и вовсе расцвела, низко кланяясь тому, для которого не было разницы, Кей-Лей перед ним или нет — «раз сюда как-то направили, значит, не такая ты и опасная», и даже о способности предпочел не знать, чтобы спалось спокойнее. И характеристику старичок написал достойную, поставив под ней не что-нибудь, а печать главной обсерватории Клерасса — вот он, пропуск в лучшую жизнь. Уберечь бы его от Господина. Несмотря на то, что Кей-Лей уютно устроилась не в близлежащих домах, а в обсерватории, ей ни разу не довелось увидеть звёзды из большого телескопа, который, по словам её учителя, располагался на самой вершине здания и был виден из окон Академии, с вершин Ао и верхних ярусов королевского дворца. Действительно, на какое расстояние от песочного цвета обсерватории не отойди, не видать, что у неё на крыше, даже вооружившись увеличительными линзами. В маленькие телескопы, найденные в комнате, звёзды казались чуть ближе, да и только, оставаясь все такими же далёкими холодными светилами, к которым Мэри не так уж и тянуло. То ли дело карты... Их — отрисованные её собственные, а также те, что господин Агель обозвал хламом своей молодости, ученица увезла с собой в новеньком дорожном мешке — старичок отдал его с лёгким сердцем за ненадобностью, говоря, что в далекие путешествия уже точно не отправится, куда ему с такой-то ногой. Она, к слову, за время пребывания с ним Кей-Лея перестала болеть, но об этом Мэри при рассказах об обсерватории умалчивала. Конечно же, её рук дело, но не кричать же об этом на каждом шагу?.. Астарвенту тоже знать необязательно. — Я так рад за тебя, — слушает рассказы о путешествии, прошедшем на редкость гладко за исключением паводков на обратном пути, со счастливой улыбкой. — Господин Таар в тот день у озера подарил мне шанс на удачный побег от Господина, — не может не вспомнить, и голос тут же затихает. Аст хотел пройти чуть дальше, углубиться в небольшой лесок, расположившийся на нескольких холмах, но вовремя остановился, заметив, что Мэри за ним не следует — в том направлении первозданные озера, и если бы не пышные зелёные кроны, водная гладь просматривалась бы уже отсюда где-то вдалеке-вдалеке. — Но эти озёра меня все ещё пугают, а до них... До них... Больше чем полгода, но приближаются они неумолимо. — Хочешь, пойдём назад? Мы далеко ушли, — разворачивается, отряхивая с ладоней трухлявую кору, так и прилипающую к рукам и одежде при любом прикосновении к старым стволам. Жёлтые глаза, изучающие и обеспокоенные, встречаются с мутными, но Мэри быстро отводит взгляд, качая головой. — Нет, здесь... Хорошо так. На этом холме такой ветер, почти как на той возвышенности, — вновь улыбается, явно скучая по тем прекрасным денькам и впечатлениям. Торговые лавки, обычные школы, при которых не живут ученики, девушки в платьях по последней моде, каменные улочки, торговцы газет, пахнущих свежей краской, лавки с диковинными птицами, запертыми в высоких клетках и выставленных напоказ — пока добиралась в обсерваторию и обратно, впервые решившись на далёкое самостоятельное путешествие (Господин вместе с телегой для всех прислал ей лошадь и даже расщедрился на мешочек крупных монет, что стало полнейшей неожиданностью для всех), видела и не такое. Господин не точит зуб на Астарвента и ни разу не говорил о его будущем, запрещая или поощряя какие-то переезды (но с Катриин было то же самое, а потом мужчина отчего-то обозлился), поэтому остаётся надеется на то, что Мэри сумеет вырваться из плена Крепости, а Аст последует за ней, куда бы она не отправилась. Хорошо бы, конечно, не в крупный город, а какое-нибудь поселение, окруженное лесами, но... Ничего, если что — переживёт. Главное — быть рядом, верно?.. И помочь пережить озёра.

***

— Уже не столь важно, перейдёшь ты в Академию или нет.

Итори бросил это под конец каникул, пребывая всё в том же настроении, что и в их начале — растерянно-злобном, если так можно выразиться. У младшего всё валилось из рук, он пропускал один приём пищи за другим, короткие ночи чаще всего проводил не в комнате Джеймса, а на улице или верхних ярусах, куда Господин строго-настрого запретил подниматься. Итори не смущали никакие запреты. Его слова Стиллорд не принял близко к сердцу, не опустил рук — наоборот, они лишь укрепили веру в то, что он должен. Поглядите на Итори — ему плохо, погано, невыносимо. А всё потому, что рядом никого нет. Только в Крепости рядом с ним — Джеймс, в остальное время он, безгранично одинокий, предоставлен сам себе, приманивает своим одиночеством бесконечную травлю. При разговорах о ней у старшего Стиллорда каждый раз сжималось сердце, лёгкие не делали и вдоха, пока мысленно не давал сам себе обещание — перейдёт, обязательно перейдёт. Кажется, за этот год у него развилось честолюбие, даже гордость какая-то пробудилась. Джеймс всё так же высекает ручником искры в кузнице, оседающие звёздочками на стенах. На них они борятся друг с другом, растут, поглощая друг друга, и вновь распадаются на крошечные сияющие части с чётким ядром в центре. Развлекают так Стиллорда, допоздна совершенствующегося в ковке. В его деле не нужно много думать, руки давно сами выполняют всё так, как нужно, предоставляя свободу мыслям — с каждым ударом по железным заготовкам Джеймс представляет, как можно изогнуть тот или иной край, где сделать зазубринку, где пробить аккуратное отверстие и как превратить это в очередную ловушку. «Ловушечное мышление» — так обзовет это в разговоре с Айларом. Несомненно, чертежные способности у него в крови, только свои старший пускает на создание мысленных развёрток очередного хитрого капкана или механизма поинтереснее. На бумагу переносил их разве что от скуки, а так времени не хватало. Если весной Стиллорд был готов уничтожить результаты долгих трудов его небольшой команды, то с осени продолжил их подпольное дело, вкладываясь в него, как одержимый, с ненормальным упорством. Если его спрашивали друзья, часами мог говорить о своём увлечении — это напоминало помешательство. Работал за троих, забываясь в этой работе, отвлекаясь от всего, в том числе и от неизлечимой болезни брата, которую тяжело переживал. Новый набор на прикладные не был обязательным для всех учеников, многие в первых числах осени окружили Саато, мечтая тоже оказаться в другой жизни, только не Джеймс — не пошёл, посчитав это пустой тратой времени. Какими-то звёздочками никого не удивить, а вот тем, на что изощрится его голова... Вполне. Еще немного, Итори. Подожди всего восемь месяцев.