Боль не безлика

COLOR PILLS — IVOXYGEN

В прошлый раз их вчетвером оставили учиться самостоятельности, в этот Айре — одиночка. Он не горел желанием объединиться с кем-нибудь на эти несколько дней озёр, на парочку подобных предложений ещё в Академии ответил мягким отказом. На этих озёрах его цель — завладеть хотя бы одной вражеской цепочкой в одиночку, чтобы его усилия не были принижены чьим-нибудь (господина Литта, например) едким «ему помогли». Разойдясь с Таори под шипением загоравшихся под куполом звёзд и вслушиваясь в хлопанье крыльев вспугнутых птиц, академец направился в сторону третьего холма твердым шагом, отмечая про себя, насколько больше по сравнению с прошлым разом вырос искусственный небосвод — территорию битв ещё больше расширили; с одной стороны она почти упиралась в разлом перед великими Ао, с другой обрывалась на «вражеской территории» где-то так далеко, где в прошлый раз и не ступала его нога. Именно туда — к чужим третьему и четвертому холму, Айре потом и направится. У нужного ему холма Академии Айре окликнули, не разглядев в темноте под сенью деревьев темно-сливовую форму с широким поясом вокруг талии, но даже разглядев, отнеслись несколько недоверчиво — на этом холме решили держать оборону, никуда не разбредаясь и охраняя свою шкатулку с цепочкой, и лишним людям, пусть даже со своей стороны, рады не были. Все бродили вокруг да около, но территории небольшой поляны с несколькими «жилищами» не покидали, выжидая. Здесь, в отдалении от срединного холма, пока что тихо. Айре щурится, пристально вглядываясь в переплетение ветвей и стволов над сотнями белоснежных соцветий, меж которыми ещё не ступал ни один ученик. Там, слева от берега, проглядывают две узкие дорожки, с прошлого раза помнится — петляющие, без проводника заблудишься, закрутят, завертят, выведут в безлюдное незнакомое место, и метайся там до тех пор, пока кто-нибудь не обнаружит. На территорию Горной школы можно пройти и по береговой кромке, только тогда его появление не останется незамеченным, а так — столкнуться в открытую раньше времени — не хочется. Размышления прерывает чужое непозволительно близкое приближение и почти что прикосновение к плечу — вовремя отстраняется, в предупреждающем жесте поднимая руку. Не стоит позволять касаться себя здесь, на озёрах — это может быть чревато. — Я уж думал, что брат явился, а это ты, — пренеприятнейшая встреча, Катари, пренеприятнейшая, каким бы вкрадчивым голосом ты не заговаривал, прислоняясь спиной к могучему стволу по соседству с Айре. Последний не забыл, как с ним поступили два года назад после пронзительного наигрыша свирели, которую давний знакомый прихватил и сейчас. Вновь для связи с братом, верно?.. Ждёт его, видите ли, коротает ожидание скучающим разглядыванием Айре. А тот терпеть не может оценивающие взгляды, мгновенно ощетинивается, предупреждающе выпуская несколько бабочек, давно не поддающихся ничьим командам и внушениям кроме его. — Чего ты хочешь? — за те два года, что Катари с братом провели в Академии, обучаясь быть идеологами — теми, кого негласно никто не любил, они с Айре ни разу не заговорили, хотя за недостатком академцев виделись почти ежедневно, пересекаясь на общих тренировках, в ванных и столовой, поэтому внезапно заведенный разговор казался... странным. Айре и не скрывает своего недружелюбия. Катари — своенравный, такой же непримиримый ко всему, что лично ему не нравится, как и любой представитель горных народов. Его взялись обучать идеологи — самые суровые наставники и направляющие, но даже у них он долго артачился, не желая смириться с некоторыми правилами Академии, особенно с запрещающими ему использовать свое внушение на других учениках. Привык к безнаказанности в Горной школе, привык пользоваться способностью в свое удовольствие где и когда угодно, и в условиях жёсткой дисциплины пришлось туго. В этом была сильно заметна их разница с братом — тот быстренько со всем смирился, принимая правила и не огребая за их несоблюдение. Айре ещё помнит жёсткий выговор на еженедельных колоколах и перечисление «преступлений» Катари, за которые его выпороли прилюдно — до этого он с помощью внушения пробрался в закрытых для всех корпус лекарей, удовлетворяя свое любопытство, и ещё что-то натворил — за давностью проступка его подробности стёрлись из памяти. И, знаете, это странно — на такого, как Катари, будущего идеолога и человека со способностью внушения, нашлась управа, заставившая взбалмошного ходить по струнке, а на Итори — нет. — Посоветовать пробираться по дорожке правее, выйдешь как раз к моей бывшей шайке. Они точно прячут цепочку, — звучит серьёзно, но не без усмешки. Несмотря на вкрадчивый голос, к которому волей-неволей прислушиваешься в ночной тишине, нет к этим словам доверия. — Можешь пойти и убедиться. — Так легко предаёшь своих друзей первому встречному? — отвечает в том же тоне, не обращая внимания на одну из бабочек, замершую на запястье. — Откуда тебе знать, что они там? — Расспросил их перед озёрами, — пожимает плечами, мол, это само собой разумеющееся. — Мы с братом потом поспорили, он поставил на то, что отберет у них цепочку первым, я — на обратное. Да и какие мы друзья — где я, а где они? Предпочитаю оставлять всякий мусор в прошлом. На подобное заявление остаётся только выдохнуть, качая головой и сперва не находя слов для ответа. Этот кого хочешь предаст — бывших друзей, нынешних, да кого угодно. И сейчас, если и говорит Айре правду, то только для того, чтобы иметь шанс выиграть в шуточном споре с братом. — Ну ты и... — додумай сам, Катари. — Тварь, я знаю, — улыбается, договаривая. — Мне направляющий уже говорил. И стоит ведь, не уходит, ожидает положительного ответа и шагов к той дорожке, что правее и быстрее теряется из вида за крутым изгибом. Мельком окинув взглядом всех оставленных у третьего холма, не задающих друг другу никаких вопросов и не пытающихся уйти, Айре нехотя приходит к выводу, что все они под внушением. Может, парочка здесь и добровольно, а вот остальные... Верно — вот, поглядите, будущий идеолог приказал одному академцу принести воды из маленького озера и выпить её, и тот выполнил приказ, не задумавшись. Долго же Катари дожидался этих озёр — места, где можно безнаказанно пойти и против своих, и против чужих. И Айре та же участь постигнет, если не уйдёт добровольно — показательное представление с первозданной водой ему уже продемонстрировали. — В этом году территорию расширили за счёт персиковых садов, они севернее четвёртого холма этих придурков. Туда многие побегут прятаться... — продолжает увещевать, встречаясь с неприязненным взглядом — их Айре понабрался у прошлого направляющего. Пронзительный, глаза в глаза, с попыткой уличить то ли во лжи, то ли во внушении. — Да и место красивое. Иди, подыши там, что ли... Пустой разговор. Достаточно. — Сдашь меня своему брату, как только он явится? — отрывается от дерева и отряхивает с запястья стекляшку, и не пытаясь скрыть от собеседника, как под кожей ходят желваки. Спрашивает, чтобы побыстрее закончить диалог и уйти по правой дорожке. Катари только рад, что ему удалось вывести кого-то из себя, не прибегая к способности. Ему самому неинтересно бегать за цепочками, а вот напоить весь отряд первозданной водой и снять внушение прямо перед тем, как здесь появится толпа из Горной школы — очень даже интересно, только такими планами он ни с кем делиться не собирается. — Обязательно, первым же делом, — кивает своим словам, перебирая меж пальцев тонкую свирель и насвистывая знакомую пастушескую мелодию. Они не прощаются, Айре исчезает за первым же поворотом, бесшумно сливаясь с непроглядной чернотой под сенью деревьев. Отойдя на приличное расстояние от холма, хмыкает своим мыслям — надо же, персиковый сад. Совсем как в детстве. Да, это та же самая дорожка, по которой их втроём гнали со связанными за спиной руками — в памяти академца отпечатался каждый её поворот, крутой подъем и резкий спуск, за которым слева образовалась крохотная полянка. Кое-где чавкает под ногами земля, и Айре спешит поскорее перебежать опасный участок — не хватало ещё, чтобы вода залила ботинки с железными набивками и коснулась кожи. От чужих громких разговоров вдалеке вмиг наступает лёгкое опьянение от осознания собственного положения — поблизости никого, позади — тоже, Катари не обманул с дорожкой, расщедрившись на указание верного направления, Айре — первый, кто добрался до вражеского холма, первый, кто явился за их цепочкой. За время тренировок с господином Эйном верные стекляшки-бабочки чего только не освоили, выбирай что хочешь и... вперёд. Одна из бабочек, имитирующая живую, но неестественно светящаяся, как и в прошлый раз, отправляется вперёд — приманка. Тут же всплывают навязчивые картинки-воспоминания, вместе с ними — диалоги в лачужке в ночь перед первым столкновением с врагом. Тогда в распоряжении Айре было всего несколько насекомых, не отлучавшихся от их укрытия на более чем тридцать шагов в обе стороны от него, и потеря каждого ощущалась крайне болезненно. Одну бабочку безжалостно растерли в ладони, впрочем, то же самое происходит и сейчас — перебранка, благодаря которой ученик Академии бесшумно подобрался так близко к спорящей компании, как не смел и мечтать, притихает при виде светяшки. — Да ла-а-адно, — протягивает ещё один старый знакомый, узнавая. — Опять эти чёртовы бабочки. Эй, кто-нибудь, раздавите её, пока к нам не нагрянула толпа из Академии! Их здесь восемь человек, среди них ни одной девушки. Половина знакомых лиц, остальные новенькие, видно, помоложе, один из них неуверенно заносит ногу над замершим на притоптанной траве насекомым, вопросительно глядя на говорившего и получая в ответ поток отборной ругани за медлительность. Стекляшку растирают в сияющую пыль, прилипающую к ботинку, а после все ввосьмером затихают, осторожно поднимая с земли заточенные палки и пару тяжёлых камней. У одного ученика, больше похожего на оборванца, окровавлены и перевязаны побагровевшими некогда белоснежными лоскутами ткани ладони. Высмотреть из-за деревьев шкатулку или саму цепочку не выходит — к Айре повернулись спиной и, судя по сборам, все собираются быстренько слинять куда подальше. Как бы не так. Они ещё не квиты.

— Говорил, что хочешь перейти в другое подразделение, чтобы выдуриться в бойца, и что я вижу — увиливаешь от тренировок? Жалеешь себя?

Слова Литта то и дело всплывают в мыслях, горяча кровь. Нет, господин бывший направляющий, от тренировок он не увиливал никогда, и столкновений лоб в лоб тоже избегать не собирается, напротив, ищет их, выбирая с земли ветку покрупнее и ломая её об колено с оглушительным хрустом, чтобы привлечь к себе внимание. Срабатывает — вот они, вытянутые от неожиданности вперемешку со страхом лица, вот они, его старые знакомые, за спинами которых прячутся трусливые парни помладше. — Один пришёл? — ученик встает на носочки старых стоптанных ботинок, зашнурованных разными шнурками, силится заглянуть за спину Айре, в черноту одной из узких дорожек, которых за границу леса выходит целых четыре. Остальные три — ответвления от той, что была левее; остаётся только мысленно поблагодарить Катари за то, что не обрек его на блуждания по лабиринту. — А ты видишь здесь кого-то ещё? — в ответ облегченно выдыхают, прислушиваясь к странным лесным звукам, которые может издавать что угодно, а один — тот, кто с перемотанными от запястий и выше локтя руками, для спокойствия создает огненные шарики размером чуть меньше яблока и, почти не целясь, метает каждый во все четыре дорожки. Они оседают где-то вдалеке, шурша и исчезая из поля зрения. От них ничего не загорается, даже искры не летят. Так себе способность, особенно если она — причина окровавленных рук... — Никого. Зря напрягался, всё равно А-ка-де-е-еми-я не оценит, — растягивает, не забыв показать средний палец, и сплевывает Айре под ноги. Даже отгоняет его на полшага от подобной мерзости. Плевок под ноги — сигнал к действию, как короткий гудок в горн или краткий, но отдающий эхом на всю округу колокольный перезвон. Нет, ученик А-ка-де-е-еми-и не напрыгивает, набрасываясь с кулаками, не катается вместе с оборванцем по земле, защищая честь Академии ответным колким словом и проклятиями, нет. Вот кто-нибудь другой, Ри например, мог бы, а Айре даже после обучения в Райтториао остался по характеру мягким, только взрастил несгибаемый внутренний стержень, не позволяющий сейчас опускаться до разбивания лица человеку с окровавленными руками, которые тот может поднять только параллельно земле, не выше. Способность Айре впечатляющая только при большом количестве бабочек-стекляшек, в этот раз он с лёгкостью создает сотню насекомых, окружающих всех восьмерых, пока не сбежали, пугая числом — в том году было не так. Для ученика Академии это маловато, поэтому на границе с лесом усаживаются, едва слышно скрежеща друг об друга стеклянными крылышками, ещё четыре сотни. Теперь они достаточно заметные, чтобы привлечь внимание невидимых наблюдателей, следящих за битвами через искусственные звёздочки. В Айре летят несколько огненных шариков вперемешку с камнями — надо же, кто очнулся, но его владение своими частичками Ао — почти абсолютное, они защищают своего владельца не по приказу и быстрее, чем в голове мелькнет хоть одна мысль о собственном спасении — небольшой ворох стекляшек слегка оплавляется и разбивается, поглощая всю угрозу, дарует своему хозяину ещё несколько мгновений промедления, чтобы взгляделся в ненастоящий небосвод с ярым желанием взглянуть именно на ту звезду, через которую на него насмешливо смотрит Литт. Насмешливо — направляющий ни разу не побывал на тренировках бывшего подчиненного — ни самостоятельных, ни с Эйном, а потому для него Айре остался всё тем же зашуганным мальчишкой, боящимся в одиночку перешагнуть порог лачуги. Тем, для кого потеря даже одного насекомого сопровождалась приступами острой боли. Первая сотня, облепившая отбивающихся, взрывается. Вокруг поднимается пыль, пепел, туман — белесое облако, обволакивающее каждый миллиметр кожи, проникающее в раскрытые рты, распахнутые глаза, неприкрытые уши. Способность Айре впечатляющая только при большом количестве бабочек-стекляшек, а так она заключается в перенимании и впитывании насекомыми всего, что только возможно. Долгие часы академец проводил вместе с травниками в закрытом корпусе, а милая девушка-лекарь и вовсе поделилась с понравившимся ей парнем парой капель одурманивающего эфира — неудачным экземпляром с практик, обладающим кратким галлюциногенным эффектом. Стоило одной быстро испаряющейся капле попасть на бабочку, и Айре смог создавать уже сотни подобных, главное — уничтожить их вблизи дыхательных путей жертвы, а там... Сам он через раз вдыхает через плотно прижатый к носу снятый с себя пояс, не отходя подальше — знает ведь, что через полминуты туман исчезнет, оставляя после себя бьющихся друг о друга парней с широко раскрытыми глазами. Поглядите — мечутся, сбегая от черно-серых чудовищ с расплывчатыми контурами тел, обвивающих их конечности, а наткнувшись на другого «одержимого», смертельно пугаются, что их почти поглотило нечто. Остальные насекомые, сидящие у кромки леса — гордость Айре. Не стекляшки, но маленькие льдинки с особенно мерзкими прикосновениями крошечных лапок, облепляющих голову, руки, тело... От соприкосновения с теплом их конечности тают, тают и крылья, растекаясь ледяными слезами по «одержимым». Несколько сотен таких крох, и перед академцем насмерть запуганные противники, временно — пока не отойдут от воздействия эфира — не представляющие никакой угрозы. Внутри слегка пустовато от уничтожения пятисот крохотных частиц Ао, но это — пятая часть от всех внутри Айре, чувствует он себя сносно. Настроение поднимает парень, добровольно выуживающий из-под неплотно забинтованных рук намотанную на запястье цепочку с потрясающей красоты крыльями. Под ноги швыряет, всё ещё крупно дрожа, мол, забирай и убирайся отсюда. При прикосновении к чужой цепочке над ними загорается яркая путеводная звезда. Она сопроводит Айре, куда бы он ни направился, если решит не набрасывать её сразу на шею. «Убирайся... убирайся к черту!» — тихо доносится яростно-дрожащее вслед, стоит хозяину бабочек отойти на приличное расстояние от третьего холма. Неподалёку и четвертый вражеский, но Айре берет восточнее — там, если Катари не соврал, территория битв расширена за счет плодового сада. Чувство удовлетворенности? Верно, присутствует, но граничит с лёгким беспокойством и мандражом после содеянного — нелегко уничтожать крупную часть собственной магии. Зато где-то там, за этими звёздами, его поступок не может остаться незамеченным — за перемещением цепочек от одного лагеря к другому следят пристальнее всего. Когда вдалеке мелькает удаляющаяся от берега кудрявая макушка, у Айре будто камень с души скатывается, устремляясь куда-то вниз, к первозданным водам. Вся местность состоит из возвышений, с которых удобно разглядывать соперников, следить за их передвижениями, сегодня это как никогда на руку. Две стекляшки срываются с тонких пальцев Айре, устремляясь вслед за бегущим Пылинкой и в неизвестном направлении — на поиски Таори, со всей возможной скоростью. — Скоро добегаешься, — шепчет себе под нос, даже не подозревая, что интуиция Итори за годы побегов и прокладывания «безопасных маршрутов на день» крайне обострилась. Настолько, что он умудрится заметить неприметную слежку за собой и вовремя среагирует, замечая вторую пролетевшую мимо бабочку, догонит и схватит обеими руками — быстро сложил одно с другим... И с Таори из-за этой бабочки почти столкнется нос к носу, решит немного походить за ним следом, чтобы остаться незамеченным... Стекляшку не выйдет разбить ударом камня — Айре наделил их прочными крыльями, во время очередной мощной попытки насекомое вырвется, делая рывок вверх, на недостижимую высоту, и исчезнет среди листвы... Тогда-то и начнётся их слегка затянувшаяся смертельная гонка. Знал бы — отдал Итори должное, так бороться за свою жизнь нужно уметь. И оттого у него раз за разом не выходило наложить на себя руки, что в глубине души он всегда хотел одного — выжить и спастись. Спастись и выжить. А пока что... кажется, вот он и дошёл до того самого персикового сада. Россыпь нежно-розовых лепестков, едва тронутых первыми лучами рассвета, переносит Айре в далёкое-далёкое детство.

⚔️⚔️⚔️

«Я создам миллион причин для твоих улыбок, обернусь котёнком, лишь бы к руке твоей приластиться. Солнце заставлю целовать твои волосы, луну — глаза, распорю свой живот, доставая всех бабочек, распотрошу себя, чтобы счастья кусочки до последнего все отдать. Обернусь волком, лисицей, белкой, стану мучеником и отшельником, отдавая судьбу тебе, если в ней есть хоть малейший намёк на счастье. Я себя прокляну, напою проклятой водой, лишь бы порчу твою снять, не уронить ни волоса с твоей головы, не проронить ни единого бранного слова, от которого улыбка померкнет. Я тебя напою из своих ключиц, нареку не своей — прекрасной, таких своими не нарекают, им молятся, в жертву себя приносят, ими любуются на закате, рассвете, пока не ослепнут, им поклоняются не в пояс — в ноги. Я тебя накормлю всеми травами, что найду, я спою тебе колыбельную, украду всех чудовищ из снов, я лишу себя сна, чести, имени, кровью невинной руки выпачкаю, лишь бы тебе угодить»

Это — признание, начертанное после их первой ссоры на стенах и полу приютившего их тёплого подвала с камином. Строчки, размазанные черной сажей по светло-серой поверхности, принадлежали Астарвенту; по углам забились перья вперемешку с пухом — вышел из себя, с небывалой силой и яростью вырывая из крыльев перо за пером, коря себя за слова, в которых посмел преуменьшить страх возлюбленной перед озерами. С тех пор утекло много воды, они помирились, не тронув строчки, пусть те и казались Мэри наивными, едва ли правдивыми. Странно, знаете? Астарвент за ней не первый год бегает, оказывая настойчивые знаки внимания, на других девушек не глядит, как увязался, так вечно рядом — там, где ему позволили быть. В редкие моменты испытываемой нежности девушка могла уложить голову на его костлявое плечо, выдыхая и прикрывая глаза, вслушиваться в тихие монологи. В остальное время Астарвент внутренне заледеневал от её холодности, а ещё — с давних пор и всегда, неизменно заключал возлюбленную в объятья, из которых она сперва бежала, а после сама вцеплялась за рубашку на плечах, в очередной раз страдая от приступов неконтролируемого страха. Так размышлять — ужасно, но спасибо этому страху — благодаря ему они стали ещё ближе, теперь Астарвент в любое время может покрыть беглыми поцелуями темные волосы до плеч, согреть горячим дыханием ледяные ладошки, после целуя каждую, ластиться в облике птицы, устраиваясь ночами под боком. Мэри видит в нём единственного защитника, пока Айлар... не в лучшем состоянии, скажем так. Его даже до озёр не допустили, оставив, цитата — «поправлять здоровье», прекрасно зная, что он не поправится. Так, доживает свое — вот оно, мнение окружающих. Страшный зимний приступ Айлара из-за выходки Господина едва не оказался смертельным — боли от фантомно разрывающихся внутренностей (так, по ощущениям) заставили пребывающего в бессознательности больного разодрать все ребра ногтями, а после сгрызть их, мучаясь от непроходящих судорог в задубевших оледеневших пальцах. Стоило Кей-Лею прийти в себя, и мучения брата прекратились, а чуть позже, когда нашла силы покинуть подвал и подняться наверх — туда, где черной тенью рыскает по коридорам Господин, заботливо держала задубевшие пальцы меж своих прохладных ладоней, согревая их тёплым дыханием. Айлару напророчили в Академии, что он не переживёт сильнейшие приступы ничем не притупляемой боли — встречали, часто встречали пораженных той же болезнью, срок жизни каждого оказывался трагически недолог. Его можно считать долгожителем... А Мэри клянется — брат проживёт столько, сколько каждому отмерено, счастливую долгую-долгую жизнь, изредка омрачаемую внезапными не опасными, но неприятными судорогами. Боль, на которую его обрекли сами Ао, действительно страшная даже для той, кто привык к ней в любом виде и ежечасно прогоняет сквозь себя, но Кей-Лей с ней прекрасно научилась справляться, значит, и опасности для жизни Айлара больше никакой нет?.. Сейчас ему не плохо, нет никакого приступа, он просто в безопасности в Горной школе и под присмотром лекарей, которым Айлар и его затяжная болезнь прекрасно знакомы. Парня официально освободили от озёр, идти на которые не хотелось — спасибо, первого раза хватило с головой; лгал о плохом самочувствии без зазрения совести, изображал себя прошлого, разбитого приступом — тоже. Если бы ему так же удалось оставить при себе любимую сестричку, было бы замечательно, но. Кей-Леев от озёр не освобождают. На последних дополнительных занятиях картографией, никуда не исчезнувших в этом году, Саато подметил сильный тремор рук своей самой старательной ученицы — набросок не выходил ровным даже под линейку, дрожавшую из-за подергивания пальцев и скользящую по бумаге. На том занятии — за два дня до озёр, господин Таар подозвал Кей-Лея к себе и негромко дал совет-разрешение, то, что навсегда отпечаталось в памяти. — Я достаточно наблюдал за тобой и полностью отдаю себе отчёт в том, что скажу. Ты — уже не Кей-Лей. И в целях обороны, а также не преследуя цели убить, можешь использовать на озёрах свою способность. Но, — многозначительная пауза. — Пока — только на озёрах. А после них подай заявление на пересмотр решения комиссии, ты уже вправе это сделать без разрешения и согласия опекуна. Распишусь под твоим письмом о собственной безвредности, а там, перестав быть Кей-Леем, уедешь в мастерские куда-нибудь на на восток... юго-восток... И никто не будет знать о том, сколько лет ты проходила в чёрных одеждах. Именно так прозвучала не надежда, данная «безнадежной», а твердая уверенность в её, Мэри, светлом будущем. Свободном от клейма Кей-Лея. Это прозвучало намного обнадеживающе, чем отпечатавшееся в памяти:

— Хорошо, что тебя есть, кому защитить, но озёр бойся. Если доживешь, то бояться будут уже тебя. Доживи, Кей-Лей.

Господин картограф не только обнадежил, но и разрешил использовать проклятую способность в неразберихе озёр — величайшая милость... И некая вседозволенность — Мэри впервые за долгое время воспользовалась своей способностью не как лекарь. В начале битв на озёрах они с Астарвентом оказались у разрушенной до самого основания некогда крепости, что за первым холмом — место относительно безопасное, до них добрались бы не скоро, но цепочка... Цепочка здесь тоже имелась — значит, за ней рано или поздно явились бы. Ни один из них не претендовал на роль её защитника, им бы просто продержаться подальше от академцев, главное, чтобы им на глаза не попался Кей-Лей. С этими мыслями и решили двинуться ко второму холму, затеряться в непроходимой местности, слиться с природой. Кей-Леям благоволила ночь, растворяя в темноте их одеяния, с наступившим рассветом ситуация чуть ухудшилась, но прислушивающимся к любым непривычным для леса звукам везло — поблизости никого не было или только ближе к озерами мелькали разноцветные одежды. Ни одной сливовой. Астарвент — дитя леса, сливающийся с ним, будучи в темно-зелёных широких штанах и светлой рубашке, несколько раз перемотанных тонким коричневым платком-поясом, первым почувствовал запах гари где-то в середине дня. Сначала несильный и тонкий, как от одного-единственного костра, позже — близкий к удушающему. К тому моменту пара уже выбралась из древесных лабиринтов, крепко держась за руки, как и на протяжении всего пути, на открытое пространство неподалёку от первого холма. Кей-Лей инстинктивно напряглась, не замечая движения, но видя, что они не одни — тут и там стояли такие же озадаченные, поднявшие головы ученики, кто-то замер, забравшись на деревья, и разглядывал явно видимый край купола — сквозь него не проходил дым, бился угольно-черными клубами о невидимую преграду, усыпанную звёздами, и расползался по округе. Горела граница, за которой — расщелина перед великими Ао. Вечными Ао, разделяющими... — Осоеды напали? — чьё-то испуганное предложение вмиг разнеслось громкими голосами и кем-то опроверглось — горит не за куполом, а внутри, купол ничего не пропускает извне, но и... никого из себя не выпустит. Огонь уже глотал вершины, кроваво-оранжевое пламя склоняло одни деревья к земле, другие с громким стоном опадали на соседние ветки, кустарники, из которых с безумными криками вылетали птицы, устремляясь во все стороны. Соседняя поляна, заполоненная уже кое-где притоптанными белоснежными соцветиями, утопающими в зелени выше колена, вспыхнула мгновенно. Пламя не ползло — ревело, поднимаясь к небесам, расползалось огненной паутиной по всей округе, захватывая всё больше, больше, больше... Завораживало игрой всех оттенков оранжевого и красного, перемешанного с черным дымом, поражало воображение и разум, отказывающийся принимать увиденное за действительность, а не за чью-то пугающую способность. Над озерами уже всплывали реалистичные особняки с чёрными крышами, над водной гладью парили необычные птицы, огромные полупрозрачные полотна, ухудшающие видимость, по берегу пробегали одинаковые человечки, исчезающие при соприкосновении с водой — у следящих за пламенем до последнего оставалось надежда, что огонь — искусная иллюзия... Но от иллюзии не погибла бы птица с загоревшимися на лету крыльями, не упала бы трепыхающейся тушкой на влажную траву, распространяя жуткое пламя. И вот ведь задачка — все вокруг по-весеннему живое, полное жизни, кое-где все ещё покрытое росой, а горит так, будто иссушено. У каждого пятого в Клерассе огненная способность, но во время битв на озёрах ни разу не случался пожар — вблизи гор туманно, трава бывает до самого вечера покрыта утренней невысохшей росой, даже кора деревьев на ощупь казалась склизкой и вечно сырой, в таких условиях едва ли удавалось развести небольшой костерок и поддерживать его пару часов, а тут — беспощадное пламя, прилипающее ко всему, что попадает в его огненные лапы. Начался хаос, в нём не имело значения, где свой, где чужой, они все — пытающиеся выжить и выбраться, убраться подальше от крадущегося за ними по пятам пламени, расползающегося вдоль купола. Здесь и там слышались отчаянные крики, взывающие к звёздам — купол должны снять. Проклинали огневиков, проклинали всех, кто не давал убраться подальше, падал на узких тропинках, запинаясь о корни, проклинали учеников Академии, «недостаточно талантливых» для того, чтобы сделать «хоть что-нибудь». Агрессивная толпа бросилась и в сторону Мэри с Астарвентом, вовремя отпрыгнувших в сторону. Они не пытались предупредить, да и слушать их бы не стали — неширокая тропинка дальше станет еще уже, будет петлять и раздваиваться, упираться в поваленные деревья, путать и кружить — не лучший путь для спасения бегством, там едва ли быстрым шагом пройдёшь, кое-где больше ползком. Пробегающие мимо, толкающиеся и проклинающие друг друга не замедлили словесно напасть и на Кей-Лея, кричали, что тем бы лучше и вовсе не спастись, а погореть всем здесь, на этих озёрах. Пробираться вместе с этими обезумевшими от страха людьми с развязавшимися языками казалось ещё более опасным, чем оставаться вблизи огня, Астарвент утянул за руку возлюбленную подальше от толпы, не терпел возражений, ринувшись вперёд, к ручью, до которого ещё не добрался огонь. У Аста — чутье, которому Мэри оставалось только довериться, да и захоти она, всё равно не вырвалась бы на бегу из стальной хватки, от которой левая рука начинала неметь. Сознание дорисовывало в каждом бревне, охваченном пламенем, человеческие черты, каждый крик ужаса казался ещё не забытым голосом Арха, которому Ао уготовили страшную участь — быть сожженным заживо из-за своей способности. Теперь эта участь из-за чьей-то... ошибки? могла постигнуть каждого. Например... Мэри споткнулась, завидев неподалёку того, кого предпочла бы никогда не встречать — того самого Та-о-ри, приезжавшего в Горную школу. Не удержавшись из-за Астарвента, всё тянувшего её вперёд, девушка рухнула, разбивая колени и проезжаясь ими по земле. Эти несколько секунд опасной и нежелательной остановки открыли ей странную картину — этот Та-о-ри пытался прикончить Итори. А ведь последний — не Кей-Лей, и оба на одной стороне... Мэри никогда не испытывала приязни к шестому узнику Крепости, но оставить его, будучи способной оказать помощь, не могла. Как-никак, их объединяла нелёгкая жизнь под пристальным взором выживающего из ума Господина. ...«не преследуя цели убить, можешь использовать»... Даже на Вашем ученике, господин картограф? Вы были опрометчивы, давая Кей-Лею подобное разрешение. Стоило Астарвенту насильно поднять девушку и потащить вперёд, в самый ручей, подальше от смертельной опасности, как этого Та-о-ри парализовало от страшной боли, на деле — всего лишь частички того, что течёт у Кей-Лея по венам, пронизало каждый орган, каждую вену, лишая возможности двигаться. Это — месть за Арха. Хотелось, чтобы он тоже сгорел на этих озёрах, чтобы обозвали это несчастным случаем... Но Мэри — не убийца, как бы не хотелось отомстить, отняв жизнь за жизнь, да и не вышло бы прикончить его — Аст заставил войти в ручей в первозданными водами, на время лишающими способности, и Та-о-ри должно было отпустить из болезненного плена. — Этот огонь — точно чья-то способность, он не тронет нас, пока мы будем вблизи этих вод, — парень рассуждал здраво, чуть замедлившись из-за воды, в которую они вошли по середину щиколотки. С этой территории, почти граничащей с линией огня, давно все сбежали — здесь уже невыносимо жарко, Мэри успела несколько раз усомниться в друге, но ещё минут десять, и стало терпимее — они удалялись от пламени. ...Позади спадал купол и исчезали звёзды — медленно-медленно, будто пожираемый ленивым огнём, купол над озёрами исчезал с того края, где начался пожар. Астарвент клялся — что бы ни случилось, он будет рядом, и твёрдо держал клятву, ни разу не отпустив руки возлюбленной, а после ещё и обхватил её за плечи, поддерживая, чтобы шла дальше — туда, где в скором времени будет снят купол. Первозданные воды пропитали штанины, неприятно прилипающие холодной тканью к коже и всё так же лишающие способностей. Аст от этого ничего не чувствовал — необходимости обратиться птицей не было, а вот Мэри начинала медленно угасать на глазах — бледнела, не в силах подчинить никуда не исчезнувшую страшную жидкость внутри себя, в кровь раскусывала губы, держа себя в сознании, но с каждым шагом становилось невыносимее, а купол всё не исчезал вблизи них. И не заметила, как Астарвент вывел её из воды и стал придерживаться вблизи невидимой преграды, отделяющей их от спасения... На пути им стали всё чаще попадаться большие скопления учеников в разномастных одеждах — сливовый вперемешку с зелёным и синим, серым, белым, отдельными пятнами — черным. Кто-то не оставлял попыток пробить купол, но это не приносило никакой пользы. Продвижение вперёд замедлилось, а огонь... Нет, он уже меньше пожирал территорию, но внезапно произошло жуткое — вдруг перекинулся на оставшуюся часть купола и совершил страшный рывок вперёд к тем, кто находился вдоль него, ища хоть какую-то брешь и выход. Чёртово пламя будто подпитывало само себя — граница оставалась нерушимой, а теперь ещё и горела. Очередная волна паники, стремительный побег подальше от купола, куда — уже непонятно, глаз не цеплялся ни за один ориентир, озёр поблизости не было, лишь холмы да кое-где домики, но какие у них номера — черт его разберет... Астарвенту чуть не оттоптали руки, когда он наклонился заправить в ботинки некстати развязавшиеся шнурки, путающиеся в ногах; вовремя ухватился за темно-сливовый рукав, с силой дёрнул «врага» за запястье, тот вырвался, осыпая Аста и Кей-Лея проклятиями, крикнул, что «это уже не имеет значения» и они могут «подавиться этой лёгкой победой» и... Исчез. Растворился в воздухе?.. Не разобрать теперь, что это была за способность, но наклонившись второй раз из-за шнурков, парень рассеянно отметил в саднящих содранных ладонях крылышки с тянущейся за ними цепочкой. Не имеет значения?.. Лёгкая победа?.. Астарвент непонимающе в пару ловких движений намотал цепочку на запястье и кинулся вперёд, продолжая поддерживать Мэри. На поляне позади холма, недавно оставленного позади, ещё шли бои врукопашную и с использованием разных способностей, даже слабеньких огненных, ничтожных по сравнению с той, от которой бежало большинство. Здесь ещё оставались ученики, только-только узнавшие о пожаре — они сражались друг с другом, принимая дым за иллюзию, но массовая паника быстро разубедила их, поселяя в душах страх. — Какой... какой это... холм? — с трудом заданный из-за горящих лёгких вопрос. — Позади третий со стороны Академии. Прозвучало как спасение — значит, недалеко озёра, к которым большинство и ринулось, радуясь — все уже осознали, что в первозданных водах им ничего не грозит, а там спадёт купол... До тех пор переждут. — Пойдём дальше, пожалуйста, — едва слышно во всеобщих выкриках и лязге железных обувных обивок. — Там слишком много всех из Академии, учудят что-нибудь. — Сколько ты ещё сможешь идти... — вопрос, не требующий ответа. У Астарвента уже даже губы побелели от переживаний за Мэри, так он корит себя за опрометчивый поступок — не было острой необходимости залезать в тот ручей, только разве что у самой линии огня... От долгого бега они уже немного подсохли, да и огонь периодически дышал в спину, согревая своим раскаленным дыханием. — Скоро высохну, будет легче, — улыбка такими же бледными губами. Мэри улыбалась не их временному спасению от пламени, а тому, что сумела хоть немного, но отомстить убийце Арха и сорвать его планы насчёт Итори. О последнем, правда, ничего неизвестно — убежал в самый огонь, выжил ли?.. Узнает, когда всё это кончится. — Обойдем большое озеро, а там пойдём куда-нибудь подальше отсюда... Пойдём, Астарвент? Он отказать не может — пока Мэри ещё считается Кей-Леем, со стороны Академии ей грозит опасность пострашнее, чем пожирающее территорию пламя. Как вспомнишь всё то, что говорили в их сторону, завидев девушку в чёрных одеждах... Так и побредут вперёд, будучи единственными, кто удаляется от спасительных для большинства, но не Кей-Лея, озёр. Чем дальше продвигались на территорию Академии, уже не торопясь убегать от огня, ушедшего левее и, кажется, кем-то задержанного, тем тише становилось. И воздух совсем другой — чистый, нетронутый дымом, влажный. Запах мокрой коры казался особенно прекрасным, только из них двоих им наслаждался только Астарвент — не до запахов, у девушки некстати вновь разболелась спина, в такие моменты кости трещали, отдавая в сердце и все внутренние органы. Так, по ощущениям. Контроль над способностью уже вернулся, боль вновь подчинялась, правда, пришлось расковырять корку на многострадальном порезе на левой руке и выдавить несколько десятков лишних прозрачных капель, пока они не показались на глазах заместо слез. Присутствовала слабость, но стало намного легче дышать и двигаться дальше — вперёд к территориям, добавленным под купол только в этом году. Подумать только — преодолели приозерную территорию от края до края с середины дня и до сумерек. Когда они приближались к саду, уже смеркалось. — Пахнет чем-то горелым. — Нет, чувствуешь? Пахнет персиками. Астарвент вновь напрягся, улавливая гарь, приносимую издалека порывистым ветром, Мэри же опасности не чувствовала. Наоборот, после этих безумных суток на душе почему-то разливалось спокойствие. Боль в спине собственными стараниями потихоньку уходила, даже кончики пальцев потеплели. Казалось, будто Аст вновь завернул её в плед у камина и обнимает поверх ткани, периодически нежно проводя по плечу — умиротворение. Сегодня он показал себя защитником не на словах, действительно сдержал обещание, даже сейчас не отпускает руки дорогого ему человека — страшно боится потерять. И за спину прячет свою драгоценную спутницу, только вступив на поляну с разметавшимися по изумрудной траве нежно-розовыми лепестками, по той же причине — боится, что Академия причинит ей непоправимый вред. Вот, поглядите. На поляне в окружении низкорослых персиковых деревьев сидит, поджав под себя ноги, один-единственный на всю округу академец, а вокруг копошатся нежно-розовые бабочки. Астарвент сперва принял их всех в полумраке за лепестки, но. Если присмотреться, они облепили все деревья, склонившие ветви под тяжестью стеклянных крылышек, медленно перепархивают с одного на другое, оседают в траву, куда-то ползут, расступаются перед нежданными учениками Горной школы, образуя изумрудную дорожку до своего хозяина. Аст прячет Кей-Лея у себя за спиной, но та вдруг недовольно передергивает плечами, выглядывает из-за парня, ведомая мучительным любопытством, и осторожно делает шаг навстречу сидящему на земле академцу, выглядящему чуть старше их и глядящему на незваных гостей растерянно-любопытным взглядом... Мэри вновь пытаются спрятать за собой, шепчут, что нужно уносить отсюда ноги, а она... она огрызается, делает шаг навстречу поднявшемуся на ноги — не может не. Прости, Астарвент, ты здесь лишний. Чувствуешь? Пахнет персиками.

«Их горы такими сделали — неразделимыми. Феерам спокойнее кланами, крылом к крылу, глаза в глаза — чувствуют друг друга, не могут не. На любом расстоянии, в любом месте, будь по ту сторону или по эту — узнают друг друга. По ауре, взгляду, десяткам отбрасываемых теней, что только друг у друга видят. Раскидай их на десятилетия по всему Клерассу — не разделишь. В один день они назло всему встретятся вновь, ведь таково желание Ао — видеть своих несовершенно-прекрасных творений сплоченными».

Аромат персиков где-то на кончике пальцев, фантомно нежно проводящих по скуле. Они только смотрят друг на друга, не говорят — всё это лишнее, кажется противоестественным. Мэри вдыхает аромат, не прячется, позволяет рассматривать себя, позволяет себе расслабиться в присутствии того, кого искала всю жизнь. Боль пахнет персиками. Удивительно, правда? Здесь не нужны слова, объяснения или клятвы молчания — они молчаливо принимают, кто они, принимают сущность друг друга, и если одному о сущности этой всё известно, то для другой это — неизведанный, осторожно постигаемый мир, полный чёрных пятен вместо объяснений всего, что чувствовала ранее и что ощущает сейчас. Меж пальцев осторожно приближающегося к ним академца появляется кроваво-красная бабочка потрясающей красоты, только Астарвент не может оценить её по достоинству — лихорадочно соображает, чем он, безоружный, может противостоять ученику Академии. Что может сделать?.. Решение находится за пару секунд до соприкосновения насекомого с протянутыми к нему едва тёплыми кончиками пальцев, оно может и не сработать, но это — единственное, что ему остается. Длинная цепочка с парой изумительных крыльев оказывается накинутой на шею Мэри. Купол над ними ещё не до конца сошёл, удивительно, но это срабатывает спустя какое-то жалкое мгновение: Кей-Лей исчезает. Астарвенту на себя наплевать — пусть академец хоть изобьет его, хоть растерзает, неважно, это не имеет значения, ведь Мэри в безопасности, где-то недостижимо далеко от этого человека, чья выкрашенная в цвет крови бабочка не успела коснуться родных пальцев. — Ты её никогда не получишь, — шепчет побледневшими губами, не догадываясь, что не прав, что их свели вместе сами Ао и ещё сведут не раз, ведь: Их горы такими сделали — неразделимыми.

Конец второй части