Боль не безлика

«Их горы такими сделали — неразделимыми. Феерам спокойнее кланами, крылом к крылу, глаза в глаза — чувствуют друг друга, не могут не. На любом расстоянии, в любом месте, будь по ту сторону или по эту — узнают друг друга. По ауре, взгляду, десяткам отбрасываемых теней, что только друг у друга видят. Раскидай их на десятилетия по всему Клерассу — не разделишь. В один день они назло всему встретятся вновь, ведь таково желание Ао — видеть своих несовершенно-прекрасных творений сплоченными».

Они — прекрасные в своём несовершенстве творения великих Ао. Фееры. Такие похожие на тех, кого позже по отдельности назовут людьми, вместе — человечеством. Они — несовершенные существа, оскверненные тьмой, приобретшие при свете единственного солнца по десятки теней, приползших им на поклон. Они — дети Ао, возродившиеся на местах оброненных перьев, потомки выживших и разведенных вечными горами по две стороны. Они — крылатые создания, способные овладеть чем угодно, ведь Ао создали их хозяевами этого мира. По одну сторону великих Ао раскинулся Клерасс, возглавленный Аогари — властителями гор, по другую — раздробленное многовековыми распрями Горное королевство, посчитавшее фееров хтонью и принявшееся за их остервенелое истребление. Два клана. Между ними — Ао. У одних — почти безжизненные земли, местность, изуродованная горами, втянувшими в себя всю магию. У вторых — равнины, вторая половина изуродованного леса и холмы, меж которыми затерялись редкие селения различных кланов. У обоих — редкие выжившие фееры и феерии из других кланов, осиротевшие, озлобленные, испуганные и готовые на всё, лишь бы самим спастись и отомстить тем, кто начал войну. В битве за власть однажды и навечно одержали победу Аогари, провозгласившие себя выше всех остальных детей Ао что по свою, что по ту сторону. С давних времен в обоих народах гуляет поверье — Аогари способны на все. На все ли? Да.

⚔️⚔️⚔️

При каждом, пусть даже слабом порыве ветра розовые лепестки срываются, украшая собой землю, и проносятся куда-то вперёд, влекомые стихией. Нет ничего прекраснее цветущего сада, полного розовых пятнышек во всех оттенках этого цвета. Тёплый весенний ветерок слегка треплет темные волосы, заставляя их как-то по особенному переливаться на солнце. Сад начинается сразу же за их большим домом, выложенным из черного камня, и заканчивается полукругом перед отвесной скалой, скрывающей поселение хтони от всего мира. Поселение, вернее — особняк одного из переживших гонения кланов, в котором укрываются семнадцать его членов, со всех сторон окружён Ао, милостиво укрывающих своих детей от людей. Охотников за хтонью. Клан прячется здесь уже более десятилетия, только старшие его члены изредка покидают особняк, запасаясь необходимым. Маленькой хтони только цветущие нежно-розовым низкорослые деревья и запомнились, но здесь, на вручную засыпанном плодородной землёй зеленовато-черном рельефе Ао, выращивалось многое. Не были бы хтонью — не сумели бы здесь выжить, но. Не были бы хтонью — не пришлось бы скрываться в неровностях рельефа. В персиковый сад мальчик выходит каждый день за неимением других мест для игр, раз за разом заставляет стеклянную бабочку появиться на ладони и бесследно исчезнуть, разглядывает одни и те же безжизненные вершины, любуется закатом, окрашивающим розовые лепестки в цвет крови. Для хтони, ни разу не покидавшей своего кара — чашеобразного углубления в горном рельефе, нет более прекрасного зрелища, чем персиковый сад в сезон цветения. За жизнь маленького наблюдателя это уже третий раз. И в два прошлых, и сейчас он тонким сладким запахом надышаться не мог и не может. Уже весь из него состоит, только его и вдыхает, а всё равно спешит сюда, как закончится ночь, и провожает любопытным взглядом скрывающееся за горизонтом кровавое солнце. От того, казалось ему, и розовеют лепестки, что купаются в лучах кровавого заката. Вечность бы смотрел. Это — первое, самое яркое воспоминание Айре о детстве, как он, совсем мальчишка, ни разу не покидавший пределы своего клана, тайком карабкается на розовое дерево или по крутой стенке кара поглядеть на исчезающее до утра солнце, а после бежит от холодной ночи в дом греться у камина от бездымного огня, создавать который и он мог — научила мама. Позже ему исполнилось семь. Весной, которой всё навсегда переменилось. Охотники за хтонью. Второе, самое страшное воспоминание. При каждом, пусть даже слабом порыве ветра розовые лепестки срывались, украшая собой землю, проносились куда-то вперёд, влекомые стихией. Нет ничего прекраснее цветущего сада, полного розовых пятнышек во всех оттенках этого цвета. Нет ничего прекраснее розовых лепестков, купающихся в кровавых лучах заходящего солнца. Эти лучи землю пронзают, заставляют её же кровоточить, разбрызгивать свою кровь по лепесткам. Так, точно всё так, иначе почему воздушные лепестки, влекомые тёплым ветром, более не скитаются его дуновениями по земле, найдя свой последний приют в крови, собирающейся кое-где лужицами, прилипают к ней, завершая свой полет?.. Он всю жизнь провел в этом саду, весной сладким запахом цветущих персиков надышаться не мог, под кожу его себе впустил, позволил ему пропитать себя насквозь. Теперь этот же запах бьёт в ноздри и кружит голову, вынуждает бесшумно рухнуть на подкосившиеся колени под одно из деревьев, потому что кровь с примесью цветочного аромата — запах вовсе не утонченный, особенно если кровь превалирует. Он всю свою крохотную жизнь провел в этом саду, в тот день ему суждено было побывать в нём последний раз. Больше никаких закатов, кровью проливающихся на землю, больше никаких лепестков, свободно перепархивающих подобно его единственной бабочке с места на место над землёй, больше никаких... тех, с кем всю жизнь провел — всех до единого вырезали, так и оставив изуродованные обескрыленные тела в том саду. Никогда бы не смотрел. Но запомнил на всю жизнь. В тот день Ааро спасли — разведчики Клерасса за несколько дней до запланированного нападения на один из наконец-то найденных затаившихся меж гор кланов прознали о нём — свои люди среди охотников, а на остальное была воля Аогари — их не интересовала взрослая хтонь и то, как жестоко её перебьют, а вот не успевший пожить феер — весьма. Его выкрали из-под носа не ожидавших нападения извне охотников, не смотрящих в своих расправах на возраст — только на крылья, и распознающих хтонь, подлежащую изничтожению, безошибочным внутренним чутьем. Ааро оставили на первую ночь в защитной Крепости по ту сторону, накормив и опоив какими-то неизвестными на вкус травами, на следующий день мальчишку привезли в «огромный дом», как тогда казалось, и за руку привели в покои Аогари. Его Величество был доброжелателен, но грустен — его единственный сын и наследник, по слухам, долетевшим осторожными перешептываниями даже до прибывшего с той стороны феера, находился при смерти. Его Высочество Аогари Рейг изъявил желание посмотреть на иноземную диковинку, чудом спасенную от расправы, ту, ради которой Клерасс бесцеремонно и самоуправно влез в порядки Горного королевства. — Ааро, что это за имя... оно странное, — непривычное на слух имя резало слух и из бледных, очерченных синевой губ феера звучало странно. Весь он казался странным, таким отличающимся от членов клана, но в то же время... К хтони тянуло, с ними хотелось находиться рядом — так гораздо спокойнее, чем с теми, кто бесцеремонно увел от родных Ао. — Будешь Айре. Так поблагороднее... на наш манер... Это — день их знакомства. В тот же Рейг ещё долго кашлял кровью, давясь ей и меняя кувшин с водой за кувшином — ему нестерпимо хотелось пить, болезнь будто выжигала его изнутри, раздирающий внутренности огонь казался ненасытным. Пройдут годы, а Айре всё будет наблюдать эту страшную картину и молиться Ао за здоровье наследного принца — своего первого друга. Феерам спокойнее друг рядом с другом, и скольких бы Рейг не повидал после, никого ближе, чем Айре, подпускать к себе не хотел. По-своему привязался. Весь ужас случившегося нагнал феера, никогда доселе не встречавшегося лицом к лицу со смертью и плотной черно-зелёной дымкой, вырывающейся из бездыханных тел, только на второй день нахождения во дворце — так назывался самый огромный в Клерассе «дом». Фактически, Айре толком не видел мир ни по ту сторону, ни по эту, прожив всю жизнь на горной гряде, всё для него было в новинку — лица, разные цвета волос, одежда, птицы, животные, растения. Феер проснулся ночью весь в слезах, вскочил, судорожно оглядываясь по сторонам и ничего не находя в темноте, выбежал из комнаты и сам себя остановил на пороге, задерживая дыхание и для верности закрывая рот и нос ладонями — чтобы даже дыхание не привлекло охотников. Это ведь все... просто кошмар? Они иногда мучали во сне, но никогда, слышите, никогда-никогда-никогда не были такими страшными. Ребёнка, выкраденного у той стороны, охраняло трое мужчин, они же и развернули мальчика, порывавшегося выбраться из дворца, вернув в комнату и заперев её на запор. Ради его же безопасности в ней не было ни окон, ни колюще-режущих предметов, ни свеч — лишь кровать с мягкой периной, подушка и пара тёплых одеял. Ранним утром к заплаканному Айре явился тот, кого он быстро выучился звать Ваше Величество, и, взяв ладони феера в свои, будто выкованные из белоснежного камня, милостиво разрешил сделать то, чего нестерпимо захотелось ночью — выбежать из дворца. Это — третье воспоминание из детства, оно о первом разочаровании. ...Он вырывается из рук и, больше не встречая сопротивления, несётся на улицу, туда, где должен быть сад. Около каждого дома должен быть сад, верно?.. Так говорили в его клане. Спотыкается на ступеньках и несколько раз оглядывается, не преследует ли его замершая у выхода из дворца стража, но за мальчишкой, не торопясь, спускается один лишь феер, и на его лице ни тени раздражения, только едва различимая улыбка, значит, можно убежать подальше?.. И он бежит, несётся вперёд, спотыкается, сожалеет, что нельзя долететь — так быстрее, но Его Величество строго-настрого запретил раскрывать во дворце крылья (как и произносить слово «хтонь»), а старших фееров Ааро... Айре слушался неукоснительно. Вон он, сад, немного левее, в нём столько деревьев, что он кажется необозримо-бесконечным, таким... таким... Аогари не боится, что феер убежит, предугадывает, что тот остановится как вкопанный у границы деревьев — ещё ночью осознал, зачем мальчишка, обо всех действиях которого ему мгновенно докладывают, хотел вырваться. Айре застыл, недоверчиво разглядывая ярко-зелёные листья и ветки без единого лепестка — не те. Под ними какие-то желтенькие соцветия на коротких ножках-стебельках, но это... это ведь не... — Не во всех садах растут персики, — негромко произносит подошедший Аогари, разглядывая прозрачную бабочку, ползущую от запястья к локтю феера. Прохладные ладони касаются плеч мальчика, с небольшим нажимом давят на них, заставляя развернуться в противоположную сторону и направиться назад, туда, где стража до сих пор склоняет головы в почтении, не смея поднять взгляд на короля. Вот оно — первое разочарование. После того дня началось обучение. Айре начали поить теми же травами, что и в Крепости, их терпкий вкус казался неприятным, но мальчик всё равно выпивал их, оказавшись крайне послушным ребёнком. Долгое время, правда, не мог смириться с запретом на создание чего угодно помимо бабочек, за случайно вырвавшийся из ладоней бездымный огонек получил первую сильную взбучку; не поймите неправильно, он просто не понимал... места фееров в этом королевстве?.. Да. Ему запретили называть себя феером, разъяснив — по эту сторону у власти стоят Аогари — единственные, кому дозволено называть себя так. Аогари — властители гор, коронованный клан, правящий людьми и выше всех них стоящий. Других кланов не существует, но есть «такие, как ты, Айре», так же подчиняющиеся Аогари и служащие на благо Клерасса. Только им, наполненным частицами Ао больше, чем десяток вместе взятых людей, им, не ограниченным всего лишь одной способностью, в Клерассе разрешается пользоваться лишь одной. Как обычным людям. — Почему?.. — несколько раз интересовался Айре у приставленного к нему во дворце феера, учившего его обращаться только со стеклянными бабочками, на что тот неизменно отвечал: — На то воля Аогари. Спустя два месяца жизни-заключения во дворце, когда феер стал походить на верноподданного Клерасса из какой-нибудь отдалённой от столицы низины и окончательно уяснил, как ему следует себя вести — создавать одних бабочек, никогда не раскрывать крылья и не заикаться о том, что феер, его наконец-то представили людям. Познакомили с Таори. — Пойдём, познакомлю тебя кое с кем. Временами он вредный, но, быть может, вы подружитесь, — Аогари Тай устроил себе встречу с любимцем, вызвав того в сопровождении направляющего на пару дней во дворец, и в один момент решил этих двоих познакомить — пусть у Айре в Академии будет хоть одно знакомое лицо, да и Таори пойдёт на пользу знакомство с одногодкой. Королевский любимчик действительно вредный, а ещё драчливый — уже трижды подрался с соседом по комнате из-за не задернутых на ночь штор. Каждый раз, стоило только стемнеть, Таори плотно запахивал тяжёлую тёмную ткань и никому не позволял оставить между двумя шторами хотя бы малейшую щелочку, сквозь которую проникал бы звёздный свет. Их встреча произошла в светлом бельведере, пронизанном солнечными лучами — всё в том же королевском дворце. Надо же, Айре и не подозревал о существовании стеклянных окон-вставок прямиком на крышах зданий, но рассмотреть их вдоволь не вышло — внутри их ожидали. — Знакомься, это Таори, — при виде короля юный ученик Академии тут же встал с мягкой софы и спешно поклонился, разглаживая несуществующие складки на ярко-синей одежде под цвет глаз Аогари. — У него в глазах звёзды, но это не значит, что он тебя не видит. Айре принялся беззастенчиво рассматривать эти глаза без зрачков, ещё не зная, что этим глазам цены нет, они — то, что Его Величество считает одним из редчайших и красивейших сокровищ Клерасса. Звёздное-звёздное небо. — Приятно познакомиться, — и вновь поклон, на который Айре ответил своим неумелым. «Я ведь даже не знаю, куда он смотрит», — первая мысль. «Нужно наблюдать за движением его век. Опускаются — смотрит вниз, поднимаются — на меня», — вторая. Налюбоваться за один раз глазами не вышло — феер бегал взглядом то по Аогари, то по его любимчику, не зная, куда себя деть во время их негромких разговоров о чем-то малопонятном, а Таори бычился и то и дело корчил недовольную рожицу, стоило их с Айре взглядам пересечься. Терпеть не может, когда его разглядывают украдкой, мимолетно, из-за чего вся красота звёзд не успевает отразиться в чужих зрачках. Он любит основательно, с чувством собственного достоинства, чтобы в чужих глазах застывало немое восхищение, лёгкая зависть, непонимание, как такие глаза получают. Аогари всё не мог насмотреться на два звёздных неба, вроде бы и одинаковых, а если всмотреться, то вовсе нет... Айре тоже казался завороженным, но, всё ещё не зная, что ему дозволено, а что нет, держался на почтительном расстоянии от ученика Академии, не сделал ни единой попытки заговорить с ним и лишь бесшумно вздохнул, когда Таори повернулся к нему спиной — кому-то надоели рассматривания. Его Величеству подобное минимальное взаимодействие одногодок показалось забавным или... Неизвестно, что было на уме Аогари, но спустя неделю королевский любимчик корчил недовольные рожицы уже по другой причине. В Академии сменился его сосед по комнате. Первые дни ссорились, ругались по мелочам, в том числе из-за незадернутых штор, а потом даже сдружились, на время забыв о любых разногласиях после знакомства Айре с его направляющим. К феерам, детям Ао, нужен особый подход — слишком гордые, чтобы подчиняться людям, они признают над собой лишь таких же, как сами. Аогари, например. Господин Литт всегда был черствым направляющим со скверным характером, педантичным занудой и любителем безоговорочного подчинения воспитанников своим изощренным придумкам, но главное — всегда был человеком. Человеком, в первый же день их знакомства вызвавшим новоиспеченного подчиненного в малый тренировочный зал и заставившим продемонстрировать все свои умения. «Все» — Литт несколько раз произнес это с нажимом, не удовлетворившись одной-двумя бесполезными стеклянными бабочками. И смотрел при этом так, будто насквозь феера видит, так, что тот, усомнившись в правильности решения, всё равно сделал то, о чем тут же пожалел — нерешительно протянул направляющему ладонь, демонстрируя вместо бабочки бездымный огонек. Конечно же, Литт был предупреждён — в личном деле его подчиненного черным по белому размашистым почерком было указано — феер, но при виде запретного огонька задохнулся, подавившись вдохом, мгновенно побагровел и влепил мальчишке пощёчину, а позже высек его, не произнося вслух причины — обоим она слишком хорошо известна. — Только попробуй кому-нибудь сказать или показать, — взрослый мужчина с черным взглядом нехило пугал, но недостаточно для подчинения своим приказам феера — Айре не осмелился спросить, но всё же не понимал, за что его так, если направляющий настойчиво приказывал продемонстрировать все свои способности. После нескольких месяцев, проведённых под присмотром Аогари, феера даже не водили по идеологам — к родителям не рвался (было бы к кому...), попыток побега не совершал, вел себя тихо, ни о какой той стороне гор не заикался, наставников слушался. Так, пристально понаблюдали за мальчишкой пару недель и посчитали, что он достаточно влился в окружающую обстановку, а жалобы на академца от Литта, так, по всякой мелочи — то, с чем направляющий способен справиться самостоятельно. Верно, Айре никому не причинял проблем, только в день знакомства с Литтом, нарушив одно правило, под вечер поспешил нарушить другое — не рассказывать о своём происхождении. Направляющий заставил надеть красивую однотонную форму Академии на покалывающую исполосованную спину, так, чтобы ткань мерзко прилипла к размазавшейся по кожи крови, и отправил в комнату до повторной утренней встречи. — За что тебя так? — тогда два звёздных пространства округлились, увидев это. Направляющий Таори никогда не поднимал на него руку или что потяжелее так, чтобы остались такие следы. — За это, — феер уже не плакал, так, подрагивал из-за холода в мокрой одежде, потирал покрасневший нос и остаточно всхлипывал — наплакаться успел в злополучном тренировочном зале и кабинете направляющего, куда его сначала притащили волком и где после познакомили с прочной тонкой палкой. Это — вспыхивающий на ладони бездымный огонек, освещающий комнату лучше всяких свеч. Он отразился в ночном небе с опадающими к уголкам глаз звёздочками. Те уже видели стеклянных бабочек, но это... Вторая способность?.. Разом всё встало на свои места — Таори поначалу и не понял, какой толк Академии от ученика с одной-двумя бабочками, даже не сильно красивыми для любования на них, а тут... вот оно что. Феер. — Только не показывай больше никому, — голос сам осел до шепота. Просящего и одновременно восхищенного — перед ним феер. Настоящий и не из рода Аогари. — А я никому не расскажу, обещаю. Таори, будучи уроженцем Клерасса, слишком хорошо понимал, что значит быть здесь феером не из королевской династии, и слово, данное в семь лет, держал всю жизнь — ни разу ни при ком не заикнулся о происхождении лучшего друга. — Мой направляющий, наверно, избавится от меня, — ответил так же тихо. — Больше не буду. Айре был прав — Литт мечтал от него избавиться. Только не выходило. Он перепробовал многое. Господин Литт занимался опасными и едва контролируемыми способностями, ему же передавали в подчинение особенно отличившихся не в лучшем ключе за пределами Академии; устранение беззакония и восстановление торжества жесточайшей дисциплины — его конёк. Должность надзирателя на каменоломнях ему подошла бы больше... Феер ему решительно не понравился. Ни он сам, ни «способность», демонстрируемая окружающим. Только и оставалось, что называть её глупой — такой и была, если не позорной для ученика королевской Академии. Какие-то там бабочки, чьё количество увеличилось до пяти и застряло на веки вечные, не увеличиваясь и не уменьшаясь. Мальчишка прознал, что бабочки могут перенимать другие способности, менять цвета и использоваться для самых разных целей — не столь бесполезные, казалось бы, развивай он эти стекляшки, насколько хватит фантазии... Господин Литт запретил. Строго-настрого. Припомнил подопечному тот бездымный огонек, безапелляционно обвиняя Айре в подрываших устои Академии самовольных тренировках по использованию нескольких способностей. Не иначе, как учил свои стекляшки нагреваться и передавать огонь другим предметам. — Сам оговорил меня, сам и высек, — после каждого посещения кабинета направляющего академец возвращался в комнату понурым, осторожно укладывался на живот на кровать и отворачивался к стенке. На спине расцветало месиво. Рубцы, красные перечеркивающие бока припухшие отметины, застаревшие шрамы, отливающие фиолетовым при замерзании. — Говорит, что я отстающий, только ни в чем, кроме его бессмысленных тренировок, я не «отстаю». Литт заклеймил феера отстающим, но сам же запретил ему развиваться. Упрекал в лености и недостаточном стремлении к службе Аогари и Клерассу, раз не мог упрекнуть в опозданиях и отлынивании от тренировок — не было ни того, ни другого. Злился, что Айре, спихнутого ему посреди учебного года каким-то довеском, от которого отказались остальные направляющие, достался именно ему, а не Эйну, занимающемуся феерами — такими же, как он. За этими бесконтрольно использующими частицы Ао существами только глаз да глаз, а чего только стоили пятеро фееров-одногодок, сводящих с ума всех наставников... Даже их уже много, а у Эйна были ещё подопечные постарше — по всем правилам забрать Айре должен был он, но не смог. Больше направляющих из числа фееров не было — на границе после войны беспокойно, все распределены по защитным Крепостям и подножию великих Ао. Тогда господин Эйн не смог бы его воспитать. Если поначалу Литту нестерпимо хотелось кому-нибудь передать Айре, то позже он стал видеть в феере того, на ком можно вдоволь сорвать свою злость. На других учениках, безусловно, тоже можно было, но это... не приносило такого же удовлетворения, что ли. Взыграло эго — он, человек, господствует над феером. Гнобил, оценивая ниже самых отвратительных своих подчинённых, ставил на Айре клеймо отстающего и рассмеялся ему в лицо, когда тот спросил, может ли перейти в другое подразделение Академии, чтобы сменить направляющего или сделать это иным образом. Литт всё так же жаловался Главе на ленивого и нетрудоспособного ученика, всё так же запрещал ему развивать способность, велев оттачивать то, чему феер давно научился, но. Отказывался отпустить. Айре принял это. Но не смирился. Изредка поглядывал на других фееров, а те поглядывали в ответ — чувствуют ведь друг друга, не могут не. На любом расстоянии, в любом месте, будь по ту сторону или по эту — узнают друг друга. По ауре, взгляду, десяткам отбрасываемых теней... Тени. Их количеством пугал Аогари Рейг, у Айре же их не было — не приползали к фееру на поклон, Ао обделили его этими пугающими вечными спутниками, чему он несказанно рад — ещё не хватало с ними разбираться... В этом господин Литт точно не помог бы, как и хоть кто-либо ещё — с феерами направляющий не просто запрещал общаться — однажды высек за то, что Айре посмел подойти к ним в столовой ближе, чем следовало, и едва ли не заговорил с ними. Нет, они бы точно не сумели помочь академцу. Но, опять же, хвала Ао — страшное его миновало. Первая битва на озёрах изменила всё. Собственная слабость показала себя во всей красе — ничего из того, что заставлял оттачивать господин Литт, на деле не пригодилось. Годы «тренировок» не помогли даже разжечь небольшой огонек с помощью насекомого-стекляшки, хотя когда-то он прекрасно мог создавать бездымный огонек, подражая матери. Именно это стало последней каплей. Айре с жуткими муками пережил потери своих бабочек — огромных частей собственной магии, стал поводом для насмешек учеников Горной школы, да и просто... Разочаровался в себе и в том, что имеет право находиться в Академии, хотя это его право и обязанность по рождению. Если бы Литт отказался отпустить феера и после озёр, Айре продолжил бы развивать своих бабочек так, как ему всегда хотелось, и не скрытно, нет — на глазах направляющего, чтобы того разорвало от злости. Что бы он сделал?.. Высекал бы каждый день?.. Но такое бывало и без демонстративных актов неповиновения. Перевод к Эйну долго не казался реальностью. Айре будто... расцвел, как его излюбленные нежно-розовые цветы персика. Так уж вышло, что сад из детских воспоминаний стал его вечным спутником, не отпустив и в Академии. За закрытыми глазами ночами в тёмной комнате вырисовывались силуэты деревьев, их призрачные, но постепенно обретающие чёткие контуры кроны не с листьями — соцветиями. В первые годы до дрожи хотелось увидеть хоть одно персиковое деревце за пределами Академии, спрятаться хотя бы под одной кроной, но приходилось довольствоваться другим — персики им привозили. Таори частенько заставал друга во время побудки сидящим за столом и задумчиво перебирающим пальцами излюбленный фрукт. Всё, что он мог — касаться чуть шершавой кожуры, надрывать её ногтем, заставляя кровоточить, но по-своему. Пальцы сами сжимались в кулак, не смея осквернять то, что осталось единственным светлым воспоминанием из детства по ту сторону. Эйн никогда не поднимал тему детства напрямую, но до Райтториао не терял надежд узнать о подопечном чуть побольше того, что накопилось в досье. Айре же не хотел ни о чем рассказывать — стыдился своей слабости, порожденной запретами Литта, и всячески наверстывал упущенное, ухватившись мёртвой хваткой за новые возможности в развитии ранее никому не нужных стеклянных бабочек. К осени в Академию доставили Ри. Этот пернатый мало того, что оказался подарком, насильно привезенным с той стороны, так ещё и всю жизнь прислуживал тамошним феерам, именуемым запретно просто —хтонь. Ри сдружился с Кайри — тем из немногих, с кем поддерживал хорошие дружеские отношения Айре, и это не могло не вызвать беспокойства направляющего последнего — господин Эйн опасался реакции своего подопечного на рассказы о жизни по ту сторону. О других затерявшихся в горах кланах. — Он так долго безвылазно прожил в том поселении, что стал похож на феера. Его аура... — в тот день господин Эйн расспросил своего подопечного о пернатом существе, которого и человеком назвать сложно, и феером нельзя. Айре толком не смог ответить на вопрос, что он думает о Ри, и вместо ответа сжестикулировал нечто запутанно-непонятное — то, что исходило от новенького, направляющий и сам ощущал. Разговор велся за закрытыми дверями кабинета Эйна и был достаточно тихим для того, чтобы остаться конфиденциальным. — Он будто слеплен из породы Ао, но в то же время я чувствую, что это не так. Неудивительно, что его посчитали за феера. Рассказы Ри не вызвали у Айре никаких душевных терзаний — ему не было никакого дела до жизни другого, более многочисленного клана, образовавшего целое поселение. В персиковом саду он запомнил всех членов своего клана, расставшихся с жизнью и обескрыленных, никого у Айре, кроме него самого, не осталось — некого искать, не о ком расспрашивать. Он не горел желанием вернуться на ту сторону, смысл? Никогда не покидая своего особняка, он не видел Горного королевства, не приобщился к его обычаям и укладам, а оказавшись под властью Аогари, стал истинным клерассцем, не имеющим тяги к прошлому. Так уж вышло, что помимо королевской семьи и Эйна он не завёл других знакомств с такими же, как он сам. Наследный принц от скуки, а скорее больше от нежелания удовлетворить желание отца и завести семью знакомил академца со всеми немногочисленными феериями Клерасса, изредка навещающими королевский дворец, но было в них что-то чуждое ему, рожденному по ту сторону. С Рейгом и вторым направляющим Айре было спокойно, в Райтториао — необъяснимо нет. Хотя Райтториао, что в переводе с древнего означает «место детей Ао» — пристанище фееров. В нем проживали такие, как Аари — защитники границ или одиночки, не сошедшиеся ни с кем из людей, туда же съезжались все пары, желающие попросить у Ао детей и в которых хотя бы один из супругов — феер или феерия. Их дети оставались в распределительном центре Райтториао до проявления способностей, и если ребёнок оказывался феером, его забирали в Академию. Семью Аари это обошло — в их паре только один феер, вероятность рождения себе подобного была крайне мала. На Айре в Райтториао смотрели с любопытством — недурен собой и одиночка, с ним порывались завести знакомства, но каждое обрывалось вежливым объяснением, что ученик королевской Академии в поселении не за этим. Там же, в Райтториао, Айре стало понятно, почему его направляющий боялся уехать в поселение и не вернуться — господин Эйн иногда задумывался о собственной семье, которой у него никогда не было, но и сейчас отложил этот важный вопрос на потом — своего единственного подопечного мужчина не оставит. Вырвавшись из Райтториао, Айре почувствовал себя на свободе — безусловно, было приятно быть окруженным феерами, но от столь многочисленной компании сородичей он настолько отвык, что его тянуло обратно в Академию — пусть и «клетку», но к людям. К людям он направился и на долгожданные битвы на озёрах, но почувствовал себя скованным воспоминаниями при виде персиковых садов. А потом эта девушка из Горной школы... Сначала Айре увидел яркую-яркую звёздочку, приближающуюся к нему — кто-то с цепочкой, и приготовился к встрече, рассадив по поляне сотни своих послушных стекляшек, а позже почувствовал и увидел. Не поверил глазам, принял за галлюцинацию, но ответная реакция подтвердила, что академец не бредит — его больше с любопытством, чем с испугом рассматривала феерия в этих странных чёрных одеждах Кей-Леев... Айре хотел подойти ближе, расспросить, рассмотреть ту, кого не встречал на прошлых озёрах, уже осторожно поднялся, чтобы не спугнуть, хотя девушка и не думала сбегать, а вот второй ученик Горной школы... черт бы его побрал — он решил всё за свою знакомую, накинув на неё цепочку. После мгновенного исчезновения феерии Айре как подменили — сорвался к оставшемуся парнишке, в ярости встряхнул, схватив за плечи, и собирался взять с него ответ, но тот извернулся в руках, превратясь в небольшую сову, и, вспархивая, помчался прочь низко-низко над землёй. В ту же секунду пал купол, запрещающий продолжать противостояние Горной школы и Академии — битвы на озёрах окончены.