Боль не безлика

escape – EVOXYGEN

Небо повсюду — над головой, слева и справа, впереди. Звёздное-звёздное, далёкое-далёкое, сияющих огромных небесных тел столько, что, кажется, только руку протяни, и любую звёздочку достанешь. Жаль только, что руки связаны, что у всего тела нет движения уже час, три, пять, четыре, два... Мысли путаются, бегая по цифрам, и никак не могут сосчитать нужные. Он столько раз пытался отсчитать минуты, но раз за разом сбивался — оттого пытка длится бесконечно. — Не хочу, не хочу, пожалуйста... Я не... Пожалуйста... Что-то едва срывается с обветренных губ не криком о помощи — он давно голос сорвал, а шепотом, дерущим горло. Сейчас бы воды попить, хоть одного человека во всем мире найти, кто согласится принести на эту возвышенность кружку воды, но. За мальчишкой никто не приходит, даже тучи не льют по нему слезы, не давая хоть кончиком языка словить капли, ощутить на нём безвкусную прохладу, а потом ещё и ещё... Он не просто под небом — небо повсюду, оно слева и справа, над головой, сзади, возможно, внизу... Всё выглядит иллюзией, но слишком реалистичными кажутся ветра, обдувающие едва ли смыкающиеся растресканные губы. Таори их постоянно облизывает, а толку-то?.. От сухого по ощущениям языка — никакого. Он не просто под небом — он перед небом на коленях. Смотрит вверх, всё ещё не имея возможности пошевелиться, чувствует резь в глазах вплоть до жёлтых вспышек перед ними, сквозь них же видит небо. Ненавистное звёздное-звёздное. Тёмное-тёмное, но уже светлеющее на горизонте — совсем скоро мрак и звёзды будут съедены рассветом. А за ним... за ним — освобождение до следующей ночи. Обещания, данные на рассвете, его учили считать правдивыми, вон и он, вспоминая поверья бросившего его народа, клянется. Перед самим небом стоя на коленях клянется на него, это звёздное-звёздное, больше никогда не смотреть. Ни единой слезинки, что стекла бы солёной дорожкой по щекам до растрескавшихся губ, больше нет. Мальчишка перестаёт плакать, затихая с рассветом, пожирающим звёзды, и ожидает, когда его развяжут и заберут отсюда так же, как ежедневно приводят — по приказу Аогари. Ни единой слезинки, лишь отблеск маленькой звёздочки, только что покинувшей небо, в секунду сгоревшей, как он в тот же день узнает, вовсе не там, наверху — в уголках его глаз. Он на коленях перед небом стоял, пока оно, ненавистное звёздное-звёздное, не обрело в нём два маленьких домика.

***

Ему приписывали многое. И что он — феер, скрывающий за своими глазами тысячи других способностей, и способность влиять на небесные светила, и особенное, не здешнее происхождение, шептались, будто он родом с той стороны гор — по эту сторону более никого с такой способностью не было. И ещё одно, неизменное — всем казалось, что способность врождённая, ведь как иначе заполучить звёздное небо вместо глаз?.. Аогари Тай нашёл способ. Таори стал таким по прихоти короля, из-за его приказа отвести того ещё мальчишкой к любимым горам... Они с Итори из одних мест, из одного Раздола, только никогда в нём не встречались из-за разницы в возрасте, оно и к лучшему — никто не должен был знать о серых глазах королевского любимчика. Таори появился на свет у родителей с ничем не примечательными способностями, не передавшимися ему по наследству. Месяц, второй, третий — способность не проявлялась, мальчишку отвели за руку в распределительный центр и оставили в нём, обменяв на монеты — молчаливое соглашение, что за ним никогда-никогда не вернутся. Три месяца без способности — так бывает у фееров, иногда просто у недоразвитых, за такими детьми наблюдают пристальнее, а ещё делают всё для того, чтобы пробудить необычные способности во благо Клерасса. Таори попал в распределительный центр, располагавшийся у подножия Ао, задолго до начала войны, и прожил там около двух лет. Проклятые клезаковцы нацелились на его временный дом с намерением лишить Клерасс будущего — избавиться от талантливых детей, хотели дойти и до Академии, только пали все до единого по пути к ней — ни один воин не вернулся на ту сторону. В тот день мало кто спасся, но Таори удалось — его, как и некоторых других детей, вывели из центра, решив не прятать в подвалах из-за стремительно разгоравшегося пожара, но проводить в безопасное место не успели — клезаковцев оказалось слишком много. Таори куда-то рванул один и бежал без продыха, подгоняемый жутким страхом, петлял в редком лесочке, путался, кружил... Его, одинокого и забравшегося на дерево от страшных лесных звуков, намертво вцепившегося в толстую ветку и с бешено бьющимся сердцем, нашли только спустя два дня. Мальчик отказывался слезать, не понимая, кто за ним пришёл, и сбежать не мог — все силы ушли на отчаянную гонку со смертью. Таори доставили во дворец верхом на лошади, усадив перед собой и крепко удерживая, чтобы из седла не вывалился мальчишка, зажимающий обеими руками нос — нестерпимо пахло жжеными перьями. В тот день погиб феер — комендант защитной Крепости, возможно, в том огне сгинули и ещё никак не проявившие себя фееры — Таори был в том возрасте, когда подобным не интересуются, а позже за давностью лет названные цифры погибших стёрлись из памяти, оставляя лишь смутное «десятка четыре... может пять...», услышанное о детских жертвах. Таори запомнил это чувство удивления и расстройства, когда в королевском дворце — наиболее безопасном месте, где и разместили в пустующем крыле для гостей детей, не досчитался тех, с кем сидел за одним столом, играл в догонялки и отлынивал на занятиях. Для детского разума они просто исчезли, осознание того, что те исчезли навсегда и отовсюду, пришло гораздо позже вместе с жгучей ненавистью к той стороне. ...Пять, шесть, семь — все эти годы он прожил без способности. На фоне сильного потрясения после нападения на распределительный центр у многих детей помладше пробудились способности, Таори же продолжал быть особенным. Всё меньше казалось, что это — недоразвитость, всё больше становилась вероятность, что он — феер. Аогари Тай даже познакомил мальчишку со своим сыном — когда первый выдурится в феера, они всё равно рано или поздно познакомятся. Аогари Рейг считал его феером. Таори часто говорил о своей любви к горам, оно и неудивительно — до распределительного центра жил у подножия великих Ао, к ним и тянуло. «Может, это неспроста» — так казалось Аогари Таю, приказавшему отвести мальчишку к горам, когда тело последнего клезаковца сгинуло в огне. Его водили по пологим склонам Ао к небольшому плато ночами — подышать горным воздухом, побыть ближе к Ао, которые могли бы смилостивиться. Смилостивились. На рассвете после первой такой ночи Его Величеству сообщили, что серые глаза его любимчика покрылись лёгкой дымкой со множеством белых точек-крапинок, отдалённо напоминающих звёзды — определённо, нахождение вблизи Ао пошло Таори на пользу. Письмо гласило, что ребёнок всю ночь неотрывно наблюдал за небесными светилами. К середине дня глаза вернулись в обычное состояние; радужка, белок — ничто не напоминало о звёздах, тогда Аогари отдал приказ — приводить мальчишку к тому месту каждую ночь и держать там до рассвета, заставляя смотреть на звёзды, если не захочет сам. Эта прихоть-приказ дорого обошлась Таори, которому на вторую же ночь наскучило наблюдать за недвижимыми небесными пятнышками — на безжизненных Ао больше не было ничего интересного, но он боялся любых доносившихся издалека звуков, принимая их за возвращение клезаковцев. Мальчик ещё и замёрз на ветру и попросил сопровождающих его солдат отвести его к подножию, начал было резвыми скачками спускаться по пологому склону Ао, освещенному лунным светом, когда его схватили и насильно усадили обратно. В Таори взыграла кровь горных народов — кусался, изворачивался, отбивался от двух взрослых мужчин и никак не хотел смотреть на звёзды, падая после удачных попыток вырваться на грудь на плато и смотря только под ноги. Наутро звёздных точек в глазах почти не было. Аогари отдал безэмоциональный приказ, написанный ровным почерком на дорогой бумаге — «ну так свяжите его», косвенно разрешая выполнить своё поручение любым образом. Для Таори придумали нехитрую конструкцию — что-то вроде простой кровати, собранной из связанных между собой прочных длинных палок, к которым было удобно привязывать вырывающиеся конечности. Достаточно неудобную для того, чтобы умудриться заснуть, да и мальчишку отводили на плато уже выспавшимся — всего-то стоило поить его на рассвете снотворными травами, лечащими бессонницу, и Таори не доставлял проблем до вечера. Кормили его дважды в сутки — на рассвете и перед тем, как снова отвести на горное плато. На третий день сил сопротивляться у королевского любимчика поубавилось. — Если не будешь смотреть на звёзды, придём и вставим тебе палочки в глаза, чтобы ты не смог даже моргать, — пугали страшными байками перед тем, как уйти, и грозились, что вернутся проверить. Таори поначалу боялся уснуть, страшно боялся этих палок и трясся при каждом их упоминании, а как сорвал горло в просьбах принести ему воды, понял — никого здесь нет. Его оставляли в одиночестве до рассвета совсем одного у этих Ао, которые он устал проклинать вслух — никакие они, эти горы, не милостивые, раз допускают подобное. Спустя две недели радужка и белок почернели, наполнившись не исчезающими к вечеру звёздами. Звёздное-звёздное небо... Таори дали взглянуть на себя в зеркало, а он, испугавшись чужого отражения с этими мёртвыми, абсолютно неживыми глазами, расплакался и выронил отражающуюся поверхность, разбившуюся на крупные осколки. Мёртвых глаз стало больше. Таори забился в тёмный угол и сидел там, не притронувшись к еде и усыпляющим травам, которыми его поили вместо воды, протрясся весь день до вечера, повторяя как заведенный бесконечное «я мертвый, я мертвый, я мертвый». В таком состоянии его и увидел явившийся лично поглядеть на чудо Аогари Тай. Потрясающие звёздные-звёздные. Вместе с каждой слезинкой глаза покидали только что обретенные звёзды длинными жгущими глаза росчерками — зрелище, заворожившее самого короля. Он даже почти не испытывал сожалений о том, что мальчишка оказался не феером — эта способность... Эта потрясающая способность... Аогари Тай не видел ничего лучше.

***

— Таори, это так прекрасно, — глаза в глаза, только уже не синие в серые, нет-нет, Аогари Тай приказал создать сочетание прекраснее. Синие в звёздные. Будто бы синее безоблачное небо наконец-то встретилось с ночным. Вроде и одно небо, но в столь разных проявлениях, что только диву даёшься, как их могли обозначить одним-единственным словом: Небо. — Не знаю, что Вам ответить, Ваше Величество, — честное признание того, чьи губы до сих пор все в трещинах несмотря на все бальзамы, которыми их пытались мазать. Таори все их утирал рукавами светло-серого костюма, намеренно пачкая ткань, десятки раз повторял одно и то же действие, и не важно, день ли за окном, ночь или туман, за которым и времени суток не различишь, есть ли на губах заживляющая мазь или нет — проводил и проводил рукавом, фантомно ощущая прикосновения безжалостных ветров, своими потоками исполосовавших его тело, высушивших губы, слезы, может, ещё что-то внутри. Таори не понимает, почему его способность никак с ветрами не связана. Они же всё выдули, выковыряли своими отвратительно воздушными лапками и куда-то прочь с собой унесли за облака. Но это так, по ощущениям. — ...тебе может показаться это жестоким, но итог превзошёл все ожидания, — Его Величество всё это время... что-то говорил?.. Таори начал слушать его только сейчас, посмотрев на носки своих ботинок. Интересно, как же он видит, чем, если в его глазах не видно зрачков, в них лишь небо, звёздное такое, только ярких точек стало поменьше, чем при первом взгляде в зеркало, да и те, что есть, почему-то постоянно падают. — Тебе самому нравится? Таори ничего ответить не может — ежится из-за прохладного ветра, возможно, того самого, что над ним издевался, проникающего сквозь приоткрытое окно в бельведере, поглядывает в него, наблюдает за опускающимся на Клерасс полуночным туманом точно того же цвета, что и его глаза когда-то. Аогари Тай не потерпит отрицательный ответ — это слышится в настойчивом «нравится?», отзывается в голове эхом, завладевая мыслями. — Да, Ваше Величество. Нет-нет-нет. Феер лишь беззлобно хмыкает, безошибочно распознавая ложь, но не сразу наказывая за неё своего любимчика. Продолжает спокойный монолог, заговаривая о последней для Таори ночи в горах, молча указывает на неиспорченное витражами небо, вынуждая на пару мгновений одни звёзды встретиться с другими. Жжётся. «Не смей лгать мне, Таори» — тихо-тихо, будто в самой голове прозвучало, а не было произнесено изогнувшимися в лёгкой улыбке бескровными губами. Он не уверен наверняка, что эту фразу не придумал сам, испугавшись ауры незримой угрозы, исходившей в ту ночь от феера. Аогари... вряд ли их можно обмануть. — В ту ночь все звёзды светили только для тебя, — единственная фраза, остающаяся в сознании после ночной аудиенции. В ту ночь все звёзды светили для него, наделяя лишь одной способностью, не звёздными глазами, что вы, нет-нет — нравиться королю, вызывать его восторг при взгляде в два маленьких неба, в которых звёздочек всё меньше и меньше. Абсолютно бесполезной способностью.

***

Исчезающие из глаз звёзды — это ведь поправимо, верно? В Академии справлялись и не с таким. Академия — новый дом Таори после проявления способности. Надо же, Академия... Здесь учатся, преследуя одни и те же высшие цели, которым неуклонно следовать должны всю жизнь, те же, что преследуют и Аогари. С трепетом в груди расправлять чужие крылья и оберегать их, таких уязвленных в момент самого прекрасного полёта, именуемого жизнью, — вот, вот оно. То, чему ученикам Академии предстоит посвятить всю свою жизнь. И они посвящают. Изначально нередко не по своей воле, но это — единственное, что им остаётся. Учиться в Академии тяжело. Здесь не только трещинки на её стенах выучишь — каждую дорожку сам протопчешь, прежде чем её красивыми камнями выложат, и дорожка эта вовсе не к королевскому дворцу от своей комнаты — она к себе ведёт. Так глубоко внутрь себя, как никто, ни один человек не шагнет, даже если с обрыва и сорвавшись. Ни одна живая душа так глубоко в другую не нырнет, как ныряют в себя здесь. Здесь на скрипках играют, чтобы их на другом конце Клерасса слышали, ветра из-под земли вырывают, пробуждая их от многовекового сна, выращивают самые красивые цветы, едва ли подумав об этом. Здесь вода смеет шуметь, только если её владелец разрешит говорить с собой, общаясь на языке падающих капель, летают бабочки, высосав немного сил из своего хозяина, перепутав их с самым вкусным нектаром. Здесь спускаются по винтовым лестницам в подземелья души, исследуют её, чтобы смочь выжать из и без того полезной способности большее. Большее, чем предел, установленный природой, заложенный камнем поперёк горла каждому, кто смеет думать, будто бы способен идти против. Против природы никак ведь, да? Но здесь экспериментируют. Пытаются объединить способности, заменить одну на другую, да что только не пытаются. С переменным успехом, стоит заметить. Достают из глоток камни, подписывают их красивыми витиеватыми «во имя Аогари и гор», «на благо Клерасса», «так будет лучше» и кладут сверху на дорожки, прикрывая кровь из израненных ступней, которыми вглубь себя шли. Красиво. Становится красиво. Здесь происходит все, что возможно, но. В Академии учатся те, кто по-настоящему талантлив, будь то от рождения или нет — неважно, но неизменно одно — бесполезным в ней не место. Таори — лишний элемент, инородное тело в этом огромном никогда не засыпающем организме, именуемом Академией прикладных исследований Ао-Ри. Новенькому достался прекрасный направляющий — Саато Таар, чуткий, тонко чувствующий чужие способности, один из немногих, способный полностью раскрыть то, что другим было даровано самими Ао. Таори очутился в Академии не из-за таланта, и надежд никаких он не подавал — прихоть Аогари, да и только. Его Величество не мог вечно держать мальчишку подле себя, а Академию в те годы навещал чаще пары раз в год, и вот, вон она — незатейливая причина, по которой здесь оказался бесполезный ученик. Единственная польза, которую он мог принести Клерассу — вызвать лёгкую улыбку короля при взгляде на звёздные-звёздные. Саато Таар сделал всё, что мог — выявил, что падающие звёзды вызваны любыми эмоциями, и что они могут полностью исчезнуть, но это — обнуление способности направляющий не решился проводить с королевским любимчиком — на первых порах Аогари Тай довольно часто либо приезжал сам, либо вырывал Таара вместе с его подопечным во дворец во время учебного года. Причина? Всегда одна. Извлечь из звёздных глаз пользу оказалось невозможным. Он нырял в себя, как иные ныряют в ледяную воду, от которой лёгкие сжимаются, спускался по винтовой лестнице, поскальзываясь на чем-то, отдающим железом, пытался дотронуться до потолка собственного сознания, с которого издевательски смотрели звёзды, и каждый раз почти дотягивался, видя после цвет поражения — белый, совсем как фантомная штукатурка с потолка на пальцах. Звёзды не слушались. Если долго-долго смотреть на них, глаза будто кромсали рваным лезвием, они нещадно болели, жжение не проходило по несколько часов, но результат был всегда — глаза заново наполнялись звёздами. Отвратительными. Мёртвыми. Бесполезными. Таори их возненавидел. За его спиной, а то и в открытую всегда шептались. Сначала наставники — все говорили, что титул королевского любимчика недолговечен, закончится королевская милость, и вышвырнут его обратно в Холодный Раздол, или откуда там он. Позже — ровесники, все те, с кем пересекался на занятиях, да и просто виделся на еженедельных колоколах, все они шептались, будто Таори — феер, маскирующий тысячи способностей за потрясающей красоты глазами, иначе и быть не может — за красивые, но бесполезные глазки в Академии не держат. Распускали слухи и о влиянии на малоизученные небесные светила, но никогда ничего подобного за Таори не замечали. В один день его познакомили с Айре. Чуть позже из-за перераспределения они стали соседями по комнате. В то время Таори пребывал в бессильной ярости — страшно завидовал остальным, чьи зрелищные способности оставляли глубокие отметины на его самолюбии и желании быть таким, как все здесь — нужным и удивительным. Звёзды всё не слушались, осыпались болючими росчерками с двух мёртвых небес, направляющий заставлял смотреть на ночное небо, чтобы вернуть их, и так бесконечно. Бесконечное поддержание бесполезной способности. А тут... тут Айре со своими бабочками. Бесполезнее некуда. Таори поначалу решил, что Айре — новый королевский любимчик, возможно, Аогари Тай поселил его в Академии на замену академцу, чьи звёздные глаза королю поднадоели, и его скоро вышвырнут отсюда. Он маялся ни одну ночь от этих мыслей — покидать Академию не хотелось. Его просто... вышвырнут за ворота? А куда потом?.. Господин Таар не смог развеять неопределённость — Его Величество не давал никаких указаний насчёт его подопечного, но если решит выставить ученика за ворота, направляющий окажется бессилен. Ночами Таори пытала нестерпимая резь в глазах, лишенных зрачков, а этот Айре со своими бестолковыми бабочками раз за разом забывал задергивать плотные шторы, не пропускающие в комнату нежелательный звёздный и лунный свет. Один случайный взгляд на небесные светила, и Таори слепнул на пару мгновений — ненавистное ощущение. Он был близок к тому, чтобы возненавидеть нового соседа по комнате так же, как и прошлого, и за шторы готов был драться, если на словах просьбы оставались непонятными, но. В тот день всё перевернулось с ног на голову. Таори впервые увидел перед собой феера не королевской крови, это невероятное существо, ребёнка самих Ао, изувеченного человеком. Фееры всегда казались ему неприкосновенными, но вид Айре вызывал один ужас, лишенный всяческого благоговейного трепета. В тот день они разговорились не только о жизни на той стороне и возможностях феера помимо создания бездымного огонька при плотно закрытых дверях и шторах, но и о том, как оказались в Академии. Оба прошли через Аогари — отца и сына, так что предположения о том, что Айре — новый королевский любимчик, оказались недалеки от правды. Айре расположил к себе Аогари Рейга. Первой детской мечтой Таори было стать комендантом защитной Крепости, желание не убавилось даже после убийства одного из них во время войны. Мечта омертвела вместе с глазами — должность могли занимать только фееры, в которые его преждевременно и ошибочно записали. Судьба и способность его непримечательные, а вот направляющий — лучший. За это было крайне неловко перед другом (после той ночи они быстро сдружились), господин Литт — сущее наказание для его подчинённых за одно их существование. Таори никогда прежде воочию не встречался со столь сильной ненавистью, и уж тем более не испытывал её на себе. До первой встречи с Рейгом, будучи человеком. — Что я вижу? Жалкая подделка небес. Лучше бы ты их выколол. Наследный принц не простил. Ни Таори, посмевшего оказаться человеком, ни отца, ошибочно начавшего посвящать любимчика в жизнь фееров посредством книг. Мальчишка слишком многое почерпнул из них, взять хотя бы историю создания Клерасса и возникновения гор, которым желают вечности... Король даже позволил ему знать, как фееры, стремившиеся стать единственными правителями тогда ещё не сформировавшегося мира, вырывали друг другу крылья, давились перьями, охотились на своих же всё яростнее, безумнее... Истинная история Клерасса была рассказана не тому. — Ты хотел, чтобы я умер, а Таори оказался феером и заменил тебе сына? — этот вопрос беспокоил Рейга не один год, он частенько задавал его отцу, ожидая положительный ответ, но ни разу не получил его. Наследный принц слишком уверовал в свои догадки и всё не понимал, что же такого в этих отвратительных мёртвых глазах нашёл Аогари Тай, и как они, жалкая подделка настоящих небес, угодившая в глаза человека, могла бы заменить находившегося при смерти феера. Рейг изводил Таори при каждой встрече. ...«я узнал тебя по отвратительному блеску глаз». ...«если глаза — зеркало души, то что за уродство у тебя внутри?» ...«мне нравится гулять с тобой, но я не переношу тебя, знаешь, Таори?» ...«лучшие глаза этого королевства? А может, любимая игрушка отца?» «Может, однажды Аогари Рейг посмотрит на меня по-другому?» — однажды у Таори промелькнула полная наивности мысль, но. Этого никогда не произойдёт. При встрече с наследным принцем он каждый раз испытывал неконтролируемое навязчивое желание скрыться от пронзительных синих глаз, под взглядом которых, даже мимолетном, не мог находиться ни секунды. Под тем же вымораживающим саму душу взглядом академец кривовато написал заявление о переходе в другое подразделение Академии, лично подписанное Аогари Рейгом. Это — его мимолетная прихоть. «Способность нравиться королю бесполезна, так хоть сможешь принести пользу. Потом отец приставит тебя моей свитой, что скажешь?» Отвечать на провокации принца нельзя. Даже те, что не лишены смысла — «ты не справляешься с задачей выглядеть достойно», когда из глаз неравномерно поисчезали звёзды. Таори тогда пришлось нелегко — сколько ни смотрел на ночное небо, глаза не становились красивее, пришлось волочиться к направляющему на глухую окраину только ради сухих слов Саато Таара: «ты просто приложил недостаточно усилий». Мужчина несколько ночей подряд провел с ним посреди холмов, заставляя смотреть и смотреть на звёзды. Бесконечно. До лучшего результата, которым будет удовлетворён Его Величество. Наследный принц добился того, что Таори сам начал считать себя игрушкой — как бы не любил его Аогари Тай, куда бы ни брал с собой... иногда это чувствовалось. Игрушка. Украшение. Бес-по-лез-ный. Вспомнить те же переговоры.

***

...Довольно скучно сидеть в небольшой комнатке с одним лишь вытянутым заостренным окошком-бойницей, коих в защитных Крепостях предостаточно. Ещё скучнее — битый час наблюдать за пленником, которого нещадно рвало какой-то травой после того, как кто-то догадался выдернуть цепочку, застрявшую кулоном в горле. Болит небось — пленник хрипит во сне, погруженный в него искусным лекарем-травником, и больше никаких признаков жизни не подаёт. Чтобы рассмотреть черты его лица (ничем, к слову, не выдающиеся), ушло меньше минуты. Загоревший, но с проплешинами, и с совершенно белоснежной спиной из-за крыльев, что, наверно, с пареньком неразлучны; он в забавную крапинку из-за тёмных веснушек, что россыпью по носу, плечам, всему открытому торсу и по босым ногам, выглядывающим из-под коротких штанин. Одно крыло подрагивает вот уже час, слегка повреждённое, но без явно выраженного перелома. В полумраке перья кажутся гладкими, серыми, однотонными, но близкий свет даже одной свечи окрашивает их кончики в белый, а основания — в приятный коричневый, как обратная сторона оторванной коры. Таори был несказанно рад оказаться в числе тех учеников Академии, кого взяли на эти переговоры, с ним под одной крышей ещё четыре академца на несколько лет старше, чьи способности могли бы пригодиться, перейди послы сразу к оружию. Почти пригодились. От кровопролития обе стороны спас «подарок», заглотнувший цепочку с намерением задохнуться — остужающее пыл событие, после которого все перебрались на ненавистных Таори лошадях к ближайшей Крепости, до которой рысью менее получаса. Их Величества пожелали переговорить без лишних глаз и личной стражи несмотря на то, что стрелка упрямо шагала к полуночи. Сейчас около часа ночи, и даже прислушиваться скучно — комната для переговоров прямо над ним, и если в первое время доносились особенно громкие возгласы, то сейчас... Тихо. Только комнаты никто не покидал, Таори бы услышал. ...«природа не держит на нас зла» ...«кто будет охранять границы?» ...«мы же не пойдём друг на друга войной». ...«что угодно, кроме войны». И после этого — тишина. Гнетуще-томительное ожидание здесь, в комнате с хрипящим пернатым, и тихие разговоры двух правителей — этажом выше. За бойницей ни намёка на рассвет — темнота, не видно ни гор, ни холмов. Вроде бы и почётное занятие — присматривать за подарком-пленником, но. Тот мог и один полежать в запертой комнате, никуда не делся бы — тщедушный, едва ли сможет передвигаться с тянущими его к земле крыльями. Пернатый может побыть и один, он даже не узнает, что за ним присматривал ученик Академии, а позже тихонько сбежал, стараясь не попадаться никому на глаза. Таори словил на себе множество недоумевающих взглядов старших академцев и выпускников — те переглядывались, едва завидев звёздные глаза, перешептывались, пожимали плечами. За спиной Аогари, но практически в лицо услышал — «его присутствие не имеет смысла». Естественно, Таори не имеет права присутствовать на переговорах. Кто он? Никто. Не феер, не сын короля, не выдающийся академец и уж тем более не выпускник. Он прав ни на что не имеет. Он просто... Есть. Заместо наследного принца. Он просто есть и стремительно теряет из глаз звёзды, откланявшись каждому не удосужившемуся взглянуть в его сторону, доходит до одной из холодных комнат, в которых ему разрешено находиться, наощупь дёргает ручку двери, не сразу её находя чуть подрагивающими руками, наконец приоткрывает, чтобы тут же захлопнуть, и оказывается на своём месте. На полу, на коленях, на месте детской мечты и на месте её осколков, разлетевшихся от короткого, но разбивающего вдребезги «коменданты — фееры». Да что там эта глупая детская мечта... Не оказался бы человеком, жизнь повернулась бы к нему яркой стороной, даже если бы тоже попал к Литту — направляющего-то можно вытерпеть, но что делать с гнетущим чувством ненависти к своей бесполезности, к глазам этим мёртвым, с глубоким разочарованием в себе? Что делать, если гложет? Гложет, гложет страшно, нестерпимо. Он готов был обменяться судьбой и происхождением хоть с Айре, хоть с кем угодно, даже находящимся на грани жизни и смерти Рейгом — всё лучше, чем это чувство. И его бесполезные, но такие потрясающие.

***

Он прекрасно понимал Итори. Этого мальчика, из-за неверной даты в документах принятого за феера. И тоже ошибочно. Этот ребёнок стал возиться с пылью — способность бесполезная до смешного. Итори, обретшего её считай на глазах у всей Академии, засмеяли, устроили ему насмешливо-злые проводы, только мальчишку по какой-то причине не выгнали. Таори так до конца и не понял, по какой. Бесполезность Итори выставили на всеобщее обозрение, это повлекло за собой бесконечную травлю, подпитываемую ненормальными выходками этого несносного мальчишки. В каждом его проступке Таори видел отчаянную мольбу отпустить его. Хоть с позором выгнать, но главное — куда подальше, где он смог бы счастливо прожить свою бесполезную по меркам Академии жизнь, не посвященную служению Клерассу и Аогари. Его смелости вперемешку с глупостью оставалось только дивиться — в одиночку да против всех устоев... Однажды Таори протянул ему, в очередной раз избитому, руку, и отвёл к лекарю, и не подозревая, что тесно переплетет простым актом милосердия их с Итори судьбы. Младший проболтался, рьяно доказывая, что они — одинаковые, не подозревая при этом, насколько с ним согласны. Они одинаковые, правда. Просто судьба так распорядилась — Итори лежал, давился кровью вперемешку с пылью, что не слушалась, в рот сильнее забивалась, хотела, чтобы хозяин ей дышал, не понимала, лишенная разума, как ненавидима, бесполезна, нежеланна и... Как вообще это вышло? Что Таори рядом стоял, без единой царапины, и руку ему раз за разом протягивал. Как вообще так вышло?.. Что в его руках оказалось имя Итори? Что наследный принц передал через третьих лиц обоим идентичные послания? «Вы оба равнозначны в своей бесполезности...» Вы правы, Аогари Рейг, правы. Как и все Аогари, Вы умеете добиваться своего: у коленопреклоненного Таори от обвинения в неисполнении Вашего приказа вся жизнь перед глазами пролетает, знаете, не последовательно, а сумбурно, хаотично — в такт действиям двух воинов, насильно запихивающих его, не сопротивляющегося, в отдельную добротную повозку без щелей и окон. Знаете, Таори ещё в детстве взял в привычку подмечать разнообразие красок неба от рассвета и вплоть до первой звёздочки. Будучи совсем мальчишкой, да и сейчас ежедневно разглядывал и голубовато-зеленое, и бледно-розовое, и, как сегодня, кроваво-красное, почему-то не мог не. Он не знал, сколько занял путь до его заключения в королевские темницы, и, спустя бесконечность выволоченный из повозки, не отказал себе в удовольствии взглянуть наверх, запомнить перелив небесных красок на долгое-долгое время, но. Последнее, что увидит Таори перед дворцом и заключением в темницу глубоко-глубоко под ним — ненавистное... Да, так и запомнит. Небо сегодня звёздное.