Простите, Ваше Величество
6 февраля 2025 г., 03:00
Сегодня вместо неба потолок.
Грязно-оранжевые росчерки света на стенах королевской темницы. Стрельчатые потолки уходят ввысь, но поднять голову и взглянуть на них нет никакого желания — взгляд в тысячный раз за сутки скользит не выше грубо сколоченного стола с кем-то забытым на нём запылившимся бокалом и наполовину опустошенным сосудом. Напоминает вино, но он побрезговал трогать и проверять, да и с тех пор, как оказался здесь, не вставал с узкой кровати, сиротливо стоящей в противоположном от стола углу. Единственное, что позволил себе — наклониться к столешнице и вглядеться в стакан, уловить в нём своё искореженное отражение.
Кровать. Стол. Таори.
Никого и ничего больше.
На кровать не ложился — сутки просидел с краешку, брезгуя соприкасаться с ней даже выпачканной в приозерной грязи и провонявшей потом и гарью одеждой. Мало ли, какие здесь вши или прочая мерзость, от которой потом не отделаешься.
Грязно-оранжевый, коричневый, угольно-чёрная копоть вблизи факелов. Даже интересно, почему это место освещалось не чьей-нибудь способностью, а пропитанными маслом горячими фитильками. С четверть часа назад по пустым коридорам гулко прошёлся фонарщик — стало ярче, видимо, к чьему-то приходу. Таори верилось, что это за ним — за сутки до него не донеслось ни стона, ни тяжёлого кряхтения, ни заунывной песенки — ни-че-го, что выдавало бы чужое присутствие поблизости. Один, совсем один, если в подземелья и спустится некто высокопоставленный, то только по его душу.
Таори вели сюда вдоль дурно пахнущих речушек с отходами, неспешно плывущими по зарешеченным каналам — в подземельях королевский дворец виден с самой мерзкой стороны, и небось эти отходы медленно-медленно приползают под уклоном к какой-нибудь жуткой подземной расщелине, исчезая там навсегда. Туда же сбрасывают тела тех, кто недостоин провести остаток жизни на каменоломнях. Именно такие картинки, тусклые подстать освещению, рисовались в раскалывающейся голове Таори все эти сутки.
Среди далёкого гулкого бульканья отходов, преодолевающих какой-то невысокий порожек, легко различаются шаги — тяжеловатые, сбивающиеся с ритма, но неумолимо приближающиеся. Ему подобраться, встать или замереть, задерживая дыхание?.. Нет, вставать не решился — голова кружилась из-за нескольких суток почти без еды, местная жидкая баланда из переваренного сгнившего где-то здесь же картофеля не в счет. Видимо, оттого больше никого вокруг и нет — быстренько померли на таком пропитании.
До помещения, в котором держат Таори за заговоренными решетками толщиной в два пальца толщиной, не пропускающими сквозь себя ни одну способность, неизвестный гость доходит спустя несколько поворотов. Темно-оранжевый свет мечется по заплесневелой кладке — огоньки беспокойно бьются, растревоженные чужим движением и колебанием затхлого воздуха. До Таори дошли двое — тюремщик, видимо, за годы проживания в подземельях выучился вступать бесшумно, как крыса, чтобы не будоражить заключённых и сливаться со стенами — внешность невзрачная, незапоминающаяся, так, высохший мужчина лет сорока, сгорбившийся со своим факелом перед высокопоставленной особой.
Заключённый не горбится, но склоняется в низком поклоне, от которого темнеет в глазах, но это не имеет значения — академец не имеет права не склониться перед наследным принцем. Тому хватает одного презрительного взгляда вбок и едва заметно дернувшегося уголка губ, чтобы тюремщик скрылся куда подальше, лязгнув тяжёлым замком и оставив решётку открытой.
Академец успел свыкнуться с запахом гнилости, а вот к Аогари Рейгу он будто не прилипал, обходя наследного принца стороной. Феер не побрезговал коснуться этих омерзительных решеток и войти внутрь будто в собственные покои — с приподнятым подбородком и вечно надменным взглядом. Таори невдомек, но Рейг в эти темницы спускался с детства, разглядывая тех, кого казнили на следующий день на главной площади, подземелья для принца ничем не отличаются от тех же покоев королевы или собственных — немаловажная часть дворца.
— И вновь эти мерзкие звёзды, — Рейг дожидается окончания поклона и мельком осматривает ненавистные глаза. Для Таори это не новость — в том бокале уже разглядел чёрные глазницы с редкими поблескивающими созвездиями внутри, его лишили способности временно, может, на пару минут, позже всё вернулось на круги своя. — Жаль, та девчонка не лишает способности навсегда. Если выучится подобному в Академии, распоряжусь, чтобы ты стал первым её подопытным.
«Как Вам угодно, Ваше Высочество» — искусанные губы дрожат, но не произносят ни единого слова из должных. Но, помнится, Аогари Рейгу не нужны ответы, он любит именно так — рассуждая вслух, обволакивая свою жертву страхом.
Зарешеченная дверь жалостливо скрипит, распахиваясь посильнее — никто не посмел бы запереть феера. Они наедине в открытой камере, Таори ловит себя на мысли, что наследный принц точно так же зашёл бы к отъявленному убийце, не дрогнув и мускулом.
Аогари никого и ничего не боятся.
— Ваше Высочество, позвольте задать вопрос, — нарушает затянувшееся молчание. Рейг одними глазами даёт согласие — мол, говори. — Как Вы узнали о том, что я не выполнил приказ?
Всё произошло мгновенно — уход Итори и предъявление обвинения оставшемуся ученику Академии. Отчего-то Таори не верилось, что феер мог отдать приказ тем двум стражникам, людям, схватить его, если не избавится от Итори — велика вероятность, что стража проболталась бы, по беспокойным подпольям Клерасса расползлась бы нелицеприятная правда — в Академии убивают своих же, если неугодны. Аогари Рейга и близко к тем озерам не было — принц никогда не бывал на окраинах из-за хрупкого здоровья, так как же...
— Я приказал схватить тебя и предъявить обвинение в измене после битв на озёрах вне зависимости от их исхода, — не хотите Вы, Аогари Рейг, ни самому себе признаться, ни другим не повернётся язык сказать — «не знал». Незнание — признак слабости. Хоть трижды всесильный феер, Аогари, но и он не может заглянуть в будущее и узнать исход битв. Рейг поставил бы академца в неловкое и даже неприятное положение в любом случае, даже будь тот по уши в крови убитой Пылинки, а позже разобрался бы. В этих же темницах. Может, отпустил бы.
Вот только Итори жив.
Ранен им, но никто не видел, чтобы он умер. Если и так, то уже по ту сторону.
— Как видишь, я не ошибся, — «конечно же, Ваше Высочество». — Разочаровываешь, Та-о-ри, ученик боевого подразделения.
Верно — он даже не научился убивать.
— Незавидная она, участь предателей. Изменников — тоже, — насмехается, делая акцент на последних словах. Рассуждает будто бы в общих чертах, но монологи Рейга всегда сводятся к одному и тому же. — Ты, Таори, почти что феер и почти что сын Аогари Тая — таковым он тебя считает, да?.. — должен быть прекрасно осведомлён об их дальнейшей судьбе. Отец просвещал и тебя.
Последние слова гулко отражаются от стен приговором, потерявшие почти все звёзды глаза невольно зажмуриваются — Таори не феер, не может видеть ауру Рейга, но чувствовать — вполне. Подавляющая, лишающая воли и стремления идти наперекор. Ничего не меняется в этой темнице — неподвижные грязно-оранжевые пятна на своих местах, ни лишнего шороха, ни дуновения зловонного ветерка, но заключенного передергивает от пробежавших мурашек. А после — от приказа Аогари Рейга перечислять.
...как нарушителей спокойствия Клерасса неумолимо отлавливают и перед казнью непременно допрашивают.
...откуда на здешних стенах кровавые пятна.
...как их держат здесь после вымученных признаний до первого же рассвета, а после казнят на главной площади в назидание остальным.
...как гниют и разбухают в каналах тела не доживших до казни.
...как на последний вопрос приговоренным никогда не отвечают, если он о королевском роде или вечности гор — Аогари не позволят унести свои тайны даже в могилу.
...как толсты эти стены, что сквозь них до первого этажа не доносятся даже отголоски предсмертных криков.
...сколькие в последнюю ночь перед казнью посходили с ума от этой тишины и подергивающихся грязно-оранжевых пятен света.
...сколькие накладывали на себя руки, не дожидаясь последнего рассвета.
...скольким развязали омерзительно грязные языки, а после играючи вырвали их, сбрасывая в те же каналы с нечистотами.
...как в последнюю ночь разбивают колени о каменные плиты, моля Ао о спасении, но горы глухи к молитвам из подземелий.
...как за приговоренными приходят за час до рассвета.
...как непреложна кара вслед за преступлением.
Он перечисляет всё верно и без запинки — естественно, наизусть ведь. Рейг кивает, бледные губы дергано изгибаются в подобии удовлетворённой улыбки — ему всегда нравилась чужая покорность, а ещё нравится слышать наизусть то, что слово в слово знает он сам от Аогари Тая.
Нравится, всё верно, но.
— За тобой придут за час до рассвета.
⚔️⚔️⚔️
— Та-а-ай, — иногда Рейг обращается к нему по имени. Вошло в привычку за время их многолетней ссоры и должно было навсегда исчезнуть после примирения, но. Старший феер от такого обращения заметно морщится. — Неужели хочешь поссориться со мной из-за него?.. Надо же, вы поглядите — Его Величество и в ненавистных ему подземельях. И ради кого?.. Да, если спускаться по потайной лестнице, не приходится проходить вблизи зловонных каналов, но Аогари Тай ненавидел подземелья не из-за вони — нечто незримое отталкивало его и одновременно притягивало Рейга. Может, эти подвалы нравятся лишь Аогари? Всё тот же тюремщик скрывается из видимости королевских особ, стоит тем встретиться лицом к лицу. Наследный принц покинул клетку нарушившего приказ, оставив её распахнутой — знает ведь, что Таори не посмеет сбежать. Никто бы не посмел — в присутствии Рейга робеют даже шаг сделать, что говорить о побеге или нападении. Наследник не рад встрече с отцом, смотрит на него с вызовом, ожидая ответа. Аогари Таю уже успели доложить о произошедшем со всеми подробностями, и, поглядите — решил явиться к своему любимчику лично, будто за решётку бросили родного сына. Таори находится всего лишь за поворотом, в мёртвой тишине даже тихие переговоры королевских особ прекрасно слышны — академец становится невольным слушателем, но не видит, как король и принц близко-близко подходят друг к другу, как переплетаются и сгущаются их личные тени. Аогари Рейг не позволит отобрать у него любимую игрушку в самый разгар их последней игры, после — да пожалуйста, но не сейчас. Не позволит отцу сделать и шагу к Таори, не допустит их встречи. Его Величеству так приспичило полюбоваться звёздными-звёздными? Так пусть поднимется в бельведер — время вечернее, небо начинает заполняться светилами. — Так хотелось, чтобы Таори оказался феером и заменил тебе сына?.. — подобные вопросы Рейг задавал вкрадчиво, неизменно всматриваясь в глаза своими пронзительными синими-синими. Сам застывал изваянием, но этот взгляд, взгляд истинного Аогари... Ещё немного, и между феерами заискрились бы частицы Ао, неконтролируемо покидающие тела детей гор. — Ради кого ещё спустился бы сюда?.. — Оставь его в покое, — отрезает, кивая в сторону предполагаемого места заключения любимца. — Зачем приказал запереть его здесь? Казнить что ли собрался? Наследный принц мгновенно раздражается от этого... снисходительно заданного последнего вопроса — у отца право вето на любую казнь, любой приказ Рейга кроме тех, что касаются Академии — в делах, касаемых её, Его Величество порой вынужден уступать сыну. Как и сейчас — принц отдал приказ ученику Академии перед битвами на озёрах, приказ не был исполнен. Аогари Тай догадывается и о предпосылках приказа, и о его формулировке — Рейг ни живых, ни мёртвых не посвящает в свои планы, королю лишь доложили, что некий Итори умудрился перейти через горы, а Таори заточили по распоряжению принца за неисполнение приказа последнего. — Проучить, — фееры всё ещё удерживают зрительный контакт. — За неисполнение приказа. Это не безосновательное заключение, Ваше Величество. — Завтра, — подчёркивает сталью в голосе, что Рейгу недолго осталось играться с его фаворитом. — Завтра утром Таори должен быть у меня в бельведере. Можешь пригласить во дворец Айре, давно его не видел. «Найди себе другую игрушку» — так и прозвучало бы, не будь у здешних стен две пары лишних ушей. — У него остались в глазах звёзды? — эти глаза — его слабость, настолько сильная, что Аогари Тай не удерживается от вопроса. — Так не терпится на них посмотреть? — принц оставляет за собой последнее слово, последний на сегодня вопрос — на язык попадает нечто отвратительно металлическое, этим же наследник начинает негромко захлебываться. Достаточно. Им, двум феерам, придётся уступить друг другу ради поддержания пока ещё слишком хрупкого мира. Рейг оставит Таори в покое, вернёт отцу его любимую игрушку, только не сегодня — Ваше Величество, Вы полюбуетесь звёздами завтра. Таково их молчаливое соглашение.⚔️⚔️⚔️
Вместо неба всё тот же потолок. Таори по-прежнему на него не смотрит — голова тяжёлая, едва поддерживается ладонями. Всё ещё не ложился — брезгует, ждёт, пока смертельно уставшее тело не возьмёт своё, проваливаясь в небытие, а пока оно — не, — ученик Академии вынужден мысленно прокручивать «подслушанный» диалог, выуженную из него и в тысячный раз подтвержденную истину: Он — «любимая игрушка короля». Рейга — тоже. Вон, глядите, все поделить его не могут. Пустышку со звёздными-звёздными, обожаемыми и ненавидимыми. Голова кружится — яркими крошечными росчерками светила покидают глазницы, накатывает небывалая слабость. Стоило королевской семье уйти, тюремщик сразу же запер решётку на замок, чтобы «важный заключённый» не сбежал. Таори показалось это насмешкой — хоть все двери распахните, казалось, не дойдёт, дают ведь о себе знать и падение со склона вместе с Итори, схватка с его знакомым из Горной школы... В тот час он не чувствовал никакой боли, сейчас же все внутренности кажутся отбитыми, может, так и есть — живот в тон темно-сливовой рубашке, да и дышать тяжеловато, полной грудью не получается, глотать тоже не выходит — слишком сухо во рту. Его оставляют одного до рассвета. Как же это все... осточертело. Жажда становится настолько невыносимой, что Таори откуда-то наскребает в себе силы, чтобы встать и сделать два шага до решетки, облокотиться и позвать тюремщика. Хоть мутной и затхлой, но воды, пожалуйста. Тишина. Хоть из тех же каналов с помоями. Тишина. — Т... же... ишь... — «ты же бродишь здесь, черт старый, и слышишь прекрасно». Заходится сухим кашлем вместо членораздельной речи. А вот теперь жаль, что решетка заперта — дёргает, злится, дёргает сильнее, а та издевательски поскрипывает, не сдвигаясь с места. Насмехалась над тысячами до него, насмехается и над ним. Из глаз больше не исчезают звёзды. Картинка проясняется, но это ничего не даёт. Разве что... бутыль. Полупустой сосуд. Пальцы крупно дрожат, плеская какой-то бражки в стакан. Выпить удаётся не с первого раза — пальцы эти... Да и пойло настолько мерзкое, что первым глотком Таори скорее полоскает рот, выплевывая тёмную дрянь на пол, но оставшееся заставляет себя выпить. Не замечает, как бражка заканчивается. Не замечает, как начинает метаться. Не понимает своего состояния — это не страх смерти, нет-нет, он не повёлся на намёки Рейга о казни, знал, что Его Величество не позволит сыну лишить себя такой игрушки. Это ощущается как... его отравили местной похлебкой, пару глотков которой он всё же сделал? Предсмертная агония? Но вряд ли тогда у Таори остались бы силы метаться. Заключённый будто что-то ищет, но сам не понимает, что. Из кармана выпадает забытая стекляшка. Бабочка. Обычно их много, они окружают, норовят усесться на нос, плечи, просятся в руки — Айре заставляет их ластиться, касаться прозрачными крылышками ладоней, пальцев, заползать под одежду. О, Таори прекрасно знает, что это такое — видеть, как по тебе ползает магия, касается тебя, изучает пустое тело, не находя в ответ никакого отклика — его тело не наполнено магией, оно — всего лишь пустой сосуд, который он всегда мечтал до краёв наполнить, только вот... Ао распорядились иначе. Этих стекляшек... у троих друзей было по две?.. Мысли путаются, но заключённый улавливает главную — верно, одна стекляшка должна была остаться у него, всеми забытая — академца не обыскивали перед недолгим, как выяснилось из разговора, заточением. Слабость начинает отступать, Таори поднимает находку и быстро преодолевает расстояние до стола с пустой бутылкой — последней волей предыдущего заключенного. Не хочется представлять, как происходил его последний обед в этих же стенах. Так странно. Айре поблизости нет, на столе — одна бабочка, один пустой стакан, одна такая же пустая бутылка. На столе — его локти, пальцы обеих рук теребят волосы, шелковистые такие. Бабочка будто бы мерещится, но в то же время — вот она, протяни руку, коснись... ...Эти крылышки, медленно-медленно раскрывающиеся, приковывающие взгляд, показывают всю красоту существа, у которого ни души, ни сердца — только предназначение, заданное хозяином, которого рядом нет. ...Эти тоненькие, едва ли светящиеся в темноте лапки потихоньку перебираются поближе к стакану, наступают в капельку алкоголя, продолжают идти... Эта бабочка н и ч е г о не чувствует, не видит, как дёргается кадык единственного в комнате человека, лишь переставляет свои изящные лапки. У каждой бабочки Айре есть предназначение. У этой сейчас... тоже? Она всё идёт вперёд, касается кончиком крыла бокала, раздаётся мелодичный тонкий звон — крылья стеклянные, приглядись — сияют при грязно-оранжевом свете. Дин-н-нь. Вторым крылом. Дин-н-нь. Забирается по стакану. Дин-н-нь. Может, у этой бабочки по прошествии битвы на озёрах больше нет предназначения, может, она совсем и не нужна, может... Хозяина рядом нет, но замечает ли Айре их отсутствие, когда научился создавать больше тысячи таких же?.. Дин-н-нь. Отдаётся звоном в голове — заключённый потихоньку начинает осознавать, почему размышляет об этом — ищет оправдание тому, что собрался сделать. Дин-н-нь. Таори помнит каждую бабочку, помнит, как друг только учился их делать, помнит рассказ, как он выбрал такую «способность». Помнит все разноцветные крылья, всех бабочек с тремя и пятью их парами, помнит сжатые кулаки и слёзы, когда вместо насекомых получалось нечто, едва ли способное передвигаться. Каждая бабочка — искусство, десятки часов работы, сотни «Таори, смотри», «Таори, они полетели в разные стороны», «не-е-ет, пожалуйста, ты должна слушаться меня», «кажется, она летит туда, куда я скажу», тысячи неудачных крылышек, прежде чем создать идеал. И даже красивее идеала — Таори никогда столь прекрасных существ не видел, готов вечность утверждать, что они — потрясающие. Дин-н-нь. Свалилась в стакан, потеряв равновесие, барахтается, наполняя это мрачное местечко тихим мелодичным звоном. Никак не может выбраться, трепыхается и трепыхается, но вскоре почему-то затихает. — Бесполезная, — ладони ударяются о стол, координация движений страдает. Академец подергивается в нестерпимом желании схватить и сжать, едва ли сопротивляется самому зловещему, что подняло внутри него голову. Может, слегка пьян. Может, вот-вот потеряет сознание или крепко уснёт. Дин-н-нь. Осознание бьёт настолько больно, что заставляет протрезветь... проснуться?.. прийти в себя?.. Были бы зрачки — перестали бы расфокусировано глазеть на столешницу, совершенно разумным взглядом уставились бы на это бесполезное существо. Нет у него предназначения. Даже трепыхаться перестало — Таори в раздражении стучит ногтем по мутному стакану, только насекомое не шевелится, замерло, смотрит куда-то... совсем не понять, куда — прямо как он. Бесполезное. Ничего не может без приказа хозяина, которого здесь нет, ничего из себя не представляет, может, даже магией наполнено не настолько сильно, чтобы хоть что-то смочь за свою короткую жизнь сделать — прямо как он. Нервно усмехается. И правда, будто на себя смотрит, маленького такого... — Ты бесполезная, слышишь? — грубо переворачивает стакан, вытряхивая насекомое на ладонь. Дин-н-нь. Дин-н-нь. Не делает ни единой попытки встать, даже крылышки не складывает — во всей своей красе предстаёт, приказывает собой любоваться.Бесполезный, бесполезный, бесполезный. Король им, нет — ночным небом восхищается, каждый раз говорит: потрясающие, любуется лучшими глазами этого королевства. Любит его, как своего сына — сам однажды сказал, даёт читать книги, предназначенные только для фееров, даже не так — только для членов королевской семьи, куда он почти вошёл, почти был принят с распростертыми объятиями. Но.
...феером он не стал.Бесполезный юноша с большими амбициями, читающий книги и слишком многое из этих книг почерпнувший, взять хотя бы истинную историю создания Клерасса и возникновения Ао, которым желают вечности, войны фееров и феерий, не поделивших магию.
...точно такую же, что на его ладони бабочкой сверкает.Он знает об истории Клерасса все. Абсолютно. Король даже позволил ему узнать, как фееры и феерии, стремящиеся стать единственными правителями тогда ещё не сформировавшегося мира...
...бабочка. На ладони. С красивой парой стеклянных крылышек....вырывали друг другу крылья, давились перьями, охотились на своих же все больше, яростнее, безумнее — им так не хватало магии.
...за ней охотиться не надо — она на ладони. Бесполезная. Вряд ли она так сильно нужна Айре, раз лежит на его ладони, не двигаясь. Он же может уничтожать их одним махом, забирать обратно свои частички Ао, но с этой стекляшкой так не поступил. Её просто не жалко? Не отдай ему друг эту бабочку лично, Таори подумал бы: может, просто неправильная, неудачная, пустая, не наполненная до кончиков крыльев магией — наделяет насекомое всеми качествами, которыми наделил бы себя. Только он — не насекомое, нет, нет, вовсе нет. Любимая игрушка короля. Злится от собственных мыслей, ударяет кулаком по столу, едва ли держится, чтобы ладонь, в которой оказывается бабочка, не сжать, не раскрошить крылья, не заставить их стеклянными осколками впиваться в ладонь. Хотя какая разница?.. Пусть крошатся, разбиваются, кровоточат. Таори нестерпимо хочет сделать с ней кое-что похуже. Каждая капля выпитого алкоголя даёт о себе знать. Каждая ударяет в голову, бьёт по сознанию короткой мыслью, и одна хуже другой, они все насмехаются над ним, всё твердят что-то неразборчивое, но это «бесполезный» всё равно слишком хорошо слышно. По стенам пляшут тени, и черт их знает, как они это делают — свечи на столе нет, по коридору не разносятся колеблющие воздух шаги. Даёт о себе знать смертельная усталость вперемешку с разбежавшимися из глаз звёздами. Даёт о себе знать рассыпавшаяся прахом надежда на скорое освобождение — стоило Таори заслышать Аогари Тая, он внутренне встрепенулся, предвкушая скорую свободу, но. Черт, он — всего лишь «лучшие глаза этого королевства», и будет интересовать короля ровно до тех пор, пока они будут звёздными-звёздными. — Ты бесполезная, — подносит ладонь к лицу, бабочка расплывается, делает попытку сложить крылышки. Последнюю. — Бесполезная. Дин-н-нь. Таори всегда хотел понять того же Рейга, ощутить на себе, каково это, когда необузданные частицы Ао разрывают тебя изнутри, не вмещаясь в тело феера, когда в тебе магии через край, и сделать ты можешь с ней что угодно. Заключённый сам себе напоминает одного из тех древних фееров, кто охотился на своих же всё больше, яростнее, безумнее — им так не хватало магии. Не хватает её и Таори. А она — вот, поглядите, на ладони. Это малодушно, да?.. Мерзко?.. В какой-то степени вероломно и предательски по отношению к Айре?.. Нет. Нет. Н-нет. Успокаивает сам себя, двумя пальцами хватая крылышки, прижимая их друг к другу. Бабочка не делает попыток вырваться, не делает попыток раскрыть свои холодные крылышки — смиряется со своей судьбой, будто бы её предназчение — то, что происходит сейчас. Бесполезная. ...А он так мечтал, так стремился к большему, читая книги об истории Клерасса. Да, эта магия не приживется, да, Таори совсем скоро лишится её, но ему всегда так отчаянно хотелось почувствовать, что значит быть феером. Которым он так и не стал. Холодные крылышки разбиваются, неприятно хрустят на зубах, но не отвратительно — сразу почувствовал, что ест что-то неживое. Этот кусочек магии... Он так быстро растворился, превращаясь во что-то странное и жидкое, что легко в горло проникло — даже запивать не пришлось, словно для того и был предназначен. Жалеет ли он?.. Н-н... Да. После этого ничего не произошло. «Бесполезный» — как кусочек магии, так и он.⚔️⚔️⚔️
Он себя ненавидит. За прояснение мыслей, за десятки одновременно взорвавшихся от эмоций звёзд в глазницах, за чёртов малодушный поступок. Ненавидит и стекляшку, не вовремя выпавшую на плиты, Аогари Рейга за его решение продержать узника почти до рассвета, самого короля. О-о, последнего по многим причинам. В настоящем — за то, что не вызволил. В прошлом — за вселение ложной уверенности в своём нечеловеческом происхождении. И прочее, прочее, прочее. Ему осточертела ненависть наследного принца так же, как и любовь Аогари Тая. Осточертело быть пустышкой, а теперь ещё и омерзительным в собственных глазах. Он предал сам себя. Осознал это, стоило проглотить попавшие в рот осколки и ни-че-го не почувствовать. Да даже если бы ощутил... Нет, Таори не имел никакого права на этот поступок. Как теперь... после такого?.. Нет, он не сможет смотреть в глаза Айре. Не. Имел. Права. Но поступил так. По-че-му? В-всё это из-за глаз. Проклятых звёздных-звёздных. Рейг ещё в их первую встречу после обретения этой способности сказал: «лучше бы ты их выколол». Вслед за этим воспоминанием левый глаз ослепляет короткая вспышка — надо же, разве у него оставались ещё звёзды?.. Смотреться в пустую бутыль и проверять не станет, нет-нет, как и бояться разочарования в глазах короля, которому не понравится эта картинка — парочка жалких бледных сияшек. Простите, Ваше Величество. Стекло слетает на пол, звонко разлетаясь на крупные уродливые осколки, это какое-то проклятье — собственных отражений стало больше. Загнать бы их под кровать или вышвырнуть за решётку, но они... Нет, они не дадут покоя. Облизывая и покусывая сухие губы, Таори присаживается на корточки над осколками, задумывается, чем бы перетереть их в крошево — оно раздражать не будет. Ненормальность происходящего и ощущается, и нет — заключённый теряется, внутренне мечется, полностью расстегивает рубашку — жарко. Снова нестерпимо хочется пить, жажду эту не утолить и целой рекой. Никакой воды ему не нужно. Только... только лишь... Кончики пальцев дёргано отделяют отпавшие кусочки крыльев от стеклянной крошки, режутся, а боль не чувствуется. Ничто и никто не оторвет Таори от кропотливого занятия, а посмеет — вцепится нарушителю зубами в глотку. Кусочков Ао хочется настолько сильно, будто не получит — сгорит изнутри. Мучительная смерть, страшная, заключённый хочет от неё убежать. Настолько, что: ...будь в его собственных глазах частички Ао, выковырял бы их голыми руками. ...окажись здесь Аогари Рейг, набросился бы на него, не смог бы не, фееры ведь сплошь и целиком состоят из частиц Ао, отобрать их можно по-всякому, намного легче, чем у человека. ...зайди к нему сейчас Айре... Таори рвёт от последующих мыслей. Надо же, после съедения бабочки друга можно было упасть ещё ниже?.. Он смог. Да, верно, зайди к нему Айре, набросился бы и на него, не контролируя конечности, охваченные общей судорогой и живущие отдельно от его разума. А может... может... вовсе не отдельно — Таори же всегда хотел ощутить внутри себя переизбыток магии, значит, это — его сокровенное желание?.. Осколки крыльев слизывает с пальца вместе со стеклянной крошкой. Сознание снова проясняется, судорога потихоньку отпускает — вот, значит, почему древние фееры пожирали друг друга. Это... зависимость? Мгновенно развивающаяся. Или есть какой-то предел, после которого больше не хочется... Видимо, предела нет — рано или поздно захочется большего. Обтирая пальцы о штанины, Таори замечает влагу на тыльной стороне ладоней, на пробу касается лица — мокрое. Нет, не пот — слезы. Как же позорно. Что с ним теперь сделают? Исключат из Академии? Запрут во дворце, свяжут в каком-нибудь бельведере, насильно заставляя смотреть на звёзды, пока они вновь на появятся в глазах? А после заставят жить в смежной с королём комнате, чтобы Его Величество в любой миг мог полюбоваться «лучшими глазами этого королевства?» Игрушкой своей, если коротко. Ещё и Саато выдернут из Горной школы или Академии, отвлекут от занятий с другими учениками ради него, бесполезного. Таори и без того всю жизнь доставлял направляющему немало хлопот — не слушался, на звёзды эти чёртовы не смотрел, не выдавал никаких результатов, так ещё и не держал под контролем эмоции — звёзды исчезали только так. Ни ему, ни Айре, ни Аогари Таю он больше не сможет смотреть в глаза. Не после сегодняшнего. Его Величество не будет волновать желание академца закрыть и никогда больше в его присутствии не демонстрировать свои звёздные-звёздные, он просто прикажет. — Не хочу, не хочу, пожалуйста... Я не... Пожалуйста... Выкрик откуда-то из детства. Нет-нет-нет. Нет... нет... Нет. Достаточно, довольно, хватит. Покуда мысли Таори ненадолго прояснились, он должен это закончить прежде, чем вновь накроет этой агонией. Осколки в пыль не перемолол — не успел, все они смотрят, смотрят на него... Заключённый без тени сомнения подбирает два покрупнее, на пальцы в кровавых разводах от крохотных порезов налепляется пыль — и тебе привет, Итори. Мог бы ты сквозь свою пыль наблюдать за тем, кого так ненавидел, обрадовался бы?.. Или ты уже сдох? Как там, по ту сторону? Или каково это — стать частью Ао?.. Посмейся, Итори. Ты же говорил об одинаковых судьбах? Вот он, конец двух тесно связанных судеб — сгинуть по королевской... воле?.. вине?.. Разницы нет. Конец одинаков. Жаль, нет метательных ножей — где-то там их и оставил на границе купола, обронил, выбили из рук... И не нужны — два крупных осколка кажутся даже острее. Всё закончится быстро. Аогари Рейг, Ваше желание исполнится. Осколки подносятся к глазам.⚔️⚔️⚔️
...Зарешеченная дверь распахивается, с грохотом ударяясь о стену. Король неровно дышит — весьма заметно и так не по-королевски, замирает статуей, не проходя за решётку. Да и зачем заходить, если тот, кого он искал, здесь, так близко, на полу сидит... Таори дрожит, дрожат и пальцы, по которым медленно-медленно стекают кровавые капельки на изрядно запачканный пол. Чувствует, что кто-то пришёл, слышит дребезжащий удар решётки о стену, начинает дрожать ещё сильнее, пополам сгибается будто в молитве. Пальцы тянутся к лицу в попытке закрыть его, скрыть от того, кто прямо перед ним стоит. — Таори, посмотри на меня, — тихий приказ. Всхлип как реакция. — Таори. — Д-да, Ваше Величество... — король не слышит — по окровавленным губам читает, не разбирая, что те пытаются произнести дальше — на них уже не смотрит. Лишь в глазницы, как и всегда неизвестно куда смотрящие. Чёрные-чёрные, как ночное небо, бездонные, мёртвые. Пронзительный взгляд заключённый не видит, но чувствует, ежится из-за него, прикрывает то, что было звёздными-звёздными, а стало кровавым месивом. В бездонных дырах взглядом не за что уцепиться, вокруг них — кровавые дорожки, стекающие по щекам и собирающиеся в одну кровавую струйку под подбородком, под ними начали набухать порезы. Аогари Тай, замерший, разглядывает так, будто бы хочет наглядеться на самое прекрасное, что в жизни видел, смотрит в глаза. А в глазах ни одной звезды.
