Боль не безлика

Ему вручили мешочек звонких монет и велели подумать с неделю, пока всех не забрали. Изменить решение. На этих озёрах один небывалый случай за другим — один сбежал через горы, второй — отказался от приглашения. Среди пятерых все промолчали за исключением Катриин — та, без следов усталости на лице после вчерашнего дня, за который ей досталось поболее, чем остальным, вскинула голову и гордо заявила, что отказаться от лучшей жизни могла бы лишь под угрозой смертной казни, в противном случае это глупо. Глупо, наверно — какая-то часть старшего Стиллорда соглашается с этим, но задуматься об изменении решения не даёт звенящая в голове пустота. Ни единой мысли о будущем, так, только изредко проскальзывают связанные с Итори — при незаинтересованном взгляде на тяжёлый мешочек звенящих монет Джеймс на пару мгновений задумался — не потратить ли ему их на те отвары горных народов, о которых рассказывал друг? Говорил, от них проясняются мысли. Ему бы не помешало. С церемонии ученик сбежал прямо перед объявлением своего имени, да и останься Джеймс в зале, не сумел бы подняться на помост — одеревеневшие ноги не позволили бы. Он смотрел на остальных, на ту же Кэтти снизу вверх, пока не почувствовал рвотные позывы от отвращения ко всему происходящему. Мерзко, мерзко, до чего мерзко. От себя — в первую очередь. А ещё он понял. Знаете, что? Виной всему не роковое опоздание — он никогда не был нужен Итори. Может, в первые годы их знакомства, но более — никогда. Итори не сбежал бы, не поставив его в известность, будь Джеймс ему по-настоящему дорог, отвечал бы на письма, не умалчивал о главном... Не говорил бы, что у него «никого нет». Да и многое, многое другое, всё сразу и не приходит на ум, так, медленно всплывает ночами в памяти, не позволяя сомкнуть глаз. Первые ночи без Итори мучили бессонницей. Мучили отсутствием хоть малейшего представления о будущем — планы-грезы, разбившиеся о жестокую реальность, разлетелись по тёмным углам осколками так, что ни достать, ни собрать воедино. Раньше ждал ночи, да хотя бы наступления темноты, чтобы позволить всем мыслям, что накопил за день, вырваться, обрести краски, завладеть сознанием. Раньше по ночам мог мечтать — Итори научил, подолгу не смыкал глаз, глядя в темноту потолка, и всё равно видел на нём звёзды. Сейчас же, падая в постель, хочется сомкнуть глаза и умереть до рассвета, чтобы утро не окунуло в ледяную реальность с головой, заставляя судорожно открывать рот и тяжело дышать с широко раскрытыми глазами. Кошмары. Как же его мучают чёртовы кошмары. Невыносимо, знаете?.. Сны для Джеймса — редкость, обходили его стороной всю жизнь, а сейчас — кошмар за кошмаром сменяют друг друга за одну-единственную ночь. Не выбраться. Из этого не выбраться. С наступлением дня время разделяется на череду крупных и мелких кошмаров. Один другого страшнее, Джеймс в этом клясться готов, стоя на коленях со склоненной головой, как на плахе. Раньше мечталось — об Академии и заветном переходе туда, ближе к Итори; и днём мечталось, и по ночам, а сейчас при слове «мечта» ночью одна темнота перед глазами — сознание уже не дорисовывает ему звёздочки. Это не небо. Пустота и чернота, мучительно медленно обволакивающие его, сначала просто кончики пальцев, позже — всего самого. А ещё, еще... Его будто изнутри выедают ложечкой. Звёзды заходятся в безудержной дикой пляске. Их — десятки. Поглядите, они нависают над кроватью, в пустых горящих взглядах Стиллорду видится собственная кончина. Эти взгляды ждут, когда он свои глаза закроет, пятнышки-зрачки заинтересованно дергаются, подползают ближе. Странные, странные ощущения — и всепоглощающая пустота, и в то же время мысли его ночами сжирают, а днем, днем прячутся, распуганные людьми и солнцем. На вторую ночь Джеймс задумывается было о сне при свечах, он бы сотни этих крошечных огонечков позажигал, расставил по всем углам, на окне, под кроватью, а ещё лучше — сжёг бы себя в этой комнате вместе со всеми, у кого звёзды вместо глаз. Стиллорду откровенно дурно. От помощи лекарей отказался, от чьей-либо ещё — тоже, хотя не припомнит, когда в последний раз ему было так плохо. Он теперь, как некогда Итори, на собственной шкуре ощущает, каково это, когда вокруг — люди, а рядом будто никого и нет. Сознание скрашивает одиночество своими страшными играми. — Ты ещё кто такой, — хмурится Джеймс, отступая в угол и зачем-то хватаясь за стену, будто бы она может развернуться, встать между ним и тем странным существом, что из сгустка темноты смотрит на него вдруг появившимися звёздочками. Звёздочками, как же... Нет-нет, не то. Раньше Джеймс звёзд с настоящими глазами не встречал. Таких, что из бесформенного сгустка слепляются в существо, похожее на человека — тоже. Первая мысль — неужто он бредит, дорисовывая теням черты лучшего друга?.. Но нет, нет-нет, нет, нет — это и близко не напоминает Итори. Нечто в противоположном углу зевает. Расселось прямо на полу, вытянув ещё не совсем человеческие ноги. Голос скрипучий, будто с дерева стружку снимают, шершавый, царапает уши и внутренности до колких мурашек. Лицо скрыто тенями, отшатывающимися от света единственной свечи — Стиллорд не выдержал, зажег одну, распугивая осмелевших звездоглазых. Он бы ещё и ещё зажег, лишь бы его не трогали, лишь бы ушли, не касались лапками-сгустками, лишь бы не смотрели так... Он не знает — у всех звёздочек где-то на дне зрачков темнота, бездна, в которую начнёшь вглядываться — оторваться не сможешь, поглотят. А они умеют выжидать момент слабости — стоило перестать упражняться в развитии способности, и эти бесформенные твари тут же окружили его, не отпуская денно и нощно, всё ближе хотят подползти, в пальцы вцепиться, а потом... Джеймс не знает, что дальше. Только видит, как всё становится только хуже — вот, поглядите, с кем оказался заперт в одной комнате. Вроде и человек, но аура нечеловеческая — вот так ощущаются фееры, которых он никогда не видел?.. Или это... нет, нет, ни единого определения этой нечисти не приходит на ум. Существо заливается смехом и резко поднимается, заставляя пламя единственной свечи колыхнуться. Ещё немного, и погаснет, тогда ничто не будет отделять Джеймса от этих сгустков, чьи глаза-звёздочки неестественно ярко сияют в темноте. Страшно. Становится страшно. У существа, с чьего лица пропали тени, притихшие по разным углам, почему-то не оказывается ни глаз, ни каких-либо черт. Так, черный вязкий сгусток из десятков тел звёздочек, лишь формой напоминающий безволосую голову. Но ведь он же... он же... видел?.. — Боишься, как бы я не задул твою свечку? — с притворным умилением произносит существо, складывая почти человеческие ладони у... п-предполагаемого носа?.. и несколько раз часто-часто моргая. До этой секунды сливающееся с чернотой нечто сидело с закрытыми глазами, явно издеваясь, а теперь, теперь!.. Лучше бы Джеймс не смотрел. В чужих глазах не дно — жгуче-чёрная расщелина в недрах Ао с глазеющими оттуда глазами мёртвых душ, всех тех, кто после смерти слился воедино с вечными горами, там лестница в неё, то, от чего мурашки изнутри будто вспарывают кожу — что-то светится, огоньки пляшут, звёзды срываются в бездну. Удлинённые чёрные пальцы играючи хватают ядрышки звёзд, подбрасывают их на ладонях, а после те сжимают её до брызгающей на стены слизи. Уцелевшие звёздочки забиваются в противоположный угол, за спину Стиллорда, будто он способен их как-то защитить. Джеймс опускает взгляд на бьющийся огонек свечи, не замечает, что давно забился в угол и сам, сидит, притягивая к себе колени, и крепче обхватывает их руками, как маленький. У этой твари и зубы есть — обнажаются в черной улыбке, блестящий от слизи и раскусанных звёздочек язык проходится по губам со странным звуком, на который чем-то заинтересованные тени подползают ближе, откликаются танцем, будучи немыми. — Ну же, посмотри на меня, — разговаривает здесь лишь он, задаёт вопросы, остающиеся без ответа — у Джеймса язык к нёбу присох, во рту сухо, в то время как у него поблескивающая крохотными ошметками звёзд слюна едва сглатывается, стекает по не до конца сформировавшемуся телу, настолько её много. Голодный. Как же он голоден. От зрелища, как и чем питается, становится только страшнее. Взгляд пары карих всё ещё прикован к дрожащему огоньку, отражающемуся в зрачках, а вскоре в них отражается и тёмное существо, выползающее из угла. Не до конца разобралось со своими конечностями — выползает на четырех, распрямляется, присаживаясь на корточки посередине комнаты. Между ними с Джеймсом едва ли метр — они заперты в чёртовом крошечном пространстве. Затхлом, с испачканными слизью стенами, пыльным полом, на котором от любого движения остаются длинные грязно-серые разводы. Глаза, рот, зубы. Жалкий огонек прекрасно справляется со своей задачей — существо предстает перед Стиллордом во всём своём уродстве, видно, как оно складывает самым невинным движением губы в трубочку и осторожно дует, изучая движения новообретенного тела. Надо же, нечисть целилась в свечу, а это дуновение будто подняло волосы на затылке Джеймса. Или мурашки, всё те же чёртовы мурашки, вспарывающие кожу холодными иголочками. Комната погружается в темноту. Позади ученика шевелятся последние звёздочки, но после короткого цоканья существа, подобного щелчку, опадают на пол звездопадом, устрашающе затихая. Они — будто последние бойцы Стиллорда, павшие в неравной схватке все до единого. Один, он совсем один. Наедине с этим. «Вот и все» — дрожащим голосом звучит в голове, пока не привыкшие к темноте зрачки мечутся по комнате, пытаясь уловить хоть что-то, хоть одну звёздочку, хоть один источник кажущегося спасительным света, но звездопад прекратился мгновенно и бесшумно в угоду сотканного из переплетения десятков теней существа. Что хуже всего — Джеймс ведь прекрасно в темноте видит, всех попрятавшихся в ней теней с лёгкостью находит, такова его способность, но сейчас чувствует себя слепым, весь обращается в слух, не ощущая кожей ни малейшего колебания воздуха — существо близко, но не дышит. Что-то шмякается на пол, шуршит, чиркает, тут же освещая небольшой кусочек пола — заново зажженная свеча. — Не хотел тушить твой огонек, это так, праздный интерес, — улыбке, освещенной пламенем свечи, верить нельзя. Жуткая, как и всё, касающееся этого существа. И свеча эта, оплывающая воском на блестящую подобно воронову крылу ладонь, тоже кажется жуткой, нет от неё никакого ощущения спокойствия. — А вот звёзды... Нечего им тут делать, уродцы какие-то. Тебе тоже не нравятся? От него ничем не пахнет. Ни потом, как от Джеймса, ни слизью, в которой весь выпачкался. Звёзды безвкусные? Сожрал ведь с десяток. Существо задерживается взглядом на окровавленных губах забившегося в угол ученика, на резком контрасте побелевшей до цвета мела кожи и мелких брызг красного — раскусанные губы лопнули. В тёмных глазах что-то сияет ярче. Стиллорд кивает, даже не осознав вопроса — заворожен видом расщелины с поглощенными ею душами. — Не хочу пока к тебе приходить, не приду я — не придут и они, — продолжает изучать этот мир, прикасаясь свободной ладонью к огню. Чёрная кожа оплавляется до стекающей до длинным пальцам слизи, нечисть отдергивает руку, сужая глаза. Ни вскрика, ни стона. Лишь беззвучное, одними губами: «не стоило переедать». Свеча отправляется обратно на пол. «Не приходи» — читает ли существо мысли?.. Может, и да — Джеймс наблюдает, как поджимаются тонкие губы, сам не знает, как ещё остаётся в сознании, на чем держится — конечности отказали, неподвижно распластались по пыльному полу, как трупы звёздочек, напади на него эта разговорчивая тварь, пошевелиться не сможет. Гулко бьётся чугунной головой о стену, но никто его не услышит — тишина гробовая. — Хочешь знать, как меня зовут? — сейчас бы воды выпить, хотя бы с пола встать, а он сидит, вперившись взглядом в застывшие на полу капли воска, ловит себя на мысли, что Айлар не обрадуется. Отяжелевшая голова тянет вниз, тварь считывает это за согласный кивок. — С этого и нужно было начинать. Выпрямляется. Шагает вперёд, игнорируя мысленное «не подходи», перешагивает через свечу, задохнувшуюся от сильного дуновения, в предсмертном её свечении замечает страх в карих глазах и прикасается оплавленными кончиками пальцев к подбородку. В кромешной тьме видны лишь глаза с отражением могил и губы, поблескивающие из-за крови. Стиллорд наконец-то теряет сознание. Но прежде, прежде слышит, как. Окровавленные губы шепчут четыре слова. Джеймс просыпается в ледяном поту.

⚔️⚔️⚔️

В подвалах всегда чем-то пахнет. Сегодня здесь пахнет страхом. Сегодня здесь слышен топот одной пары ног, что множится эхом. И вроде один человек бежит вниз по лестнице, направляясь в пыльные и затхлые подвалы, а топот такой, будто их десятки, сотни, тысячи. Маленьких таких, за ним бегущих. Вовсе не людей — порождений глупой способности. Они были в комнате — взглянули звёздными глазами с тёмными зрачками, как только он проснулся, выползли из-за стола, лениво собрались вместе и стали перемещаться вслед за каждым человеческим шагом, малейшим движением, продолжая следить. Джеймс шаг вперёд — их плавное покачивание в ту же сторону. Они перемещались по стене, словно по водной глади, не ползли — плыли. И всё ждали, когда же он остановится, ляжет, позволит себя сожрать. А они бы сожрали при первой возможности — Стиллорд в этом уверился, когда первая пара звёздных глазок стала осторожно отделяться от стены, не разрывая зрительного контакта. Красиво поползла к нему, поплыла по воздуху, распугивая тех, кто ещё звёздами не стал — они отвратительными сгустками чёрного тумана перемещались ближе к полу, ожидая, когда же у них вырастут глаза. Или как они там появляются?.. Эта пара поплывших к нему звёздных глаз — то, что заставляет бежать, сдирая пальцы о выступы в неровном полу, то, из-за чего сердце разрывается. Он бежит, бежит, наивно сам себя убеждает, что звёздочки только в комнате живут, что им оттуда выхода нет, они заперты, навеки там погребены, их на замок запри — там и останутся. Правда же? Правда? А-ай, да черт с ним — знает же, что нет. Бежит, считает локтями повороты, слышит, как что-то с полки вместе со стопками общих полотенец обваливается, оборачивается (хотя Итори учил — не), видит эту полку и отвратительный чёрный сгусток, в котором одна звезда, вторая... Они появляются так быстро, что Джеймс их замечает, задерживая взгляд на одном месте всего на какую-то долю секунды. Звёзды-звёзды-звёзды. Да будьте вы прокляты! Стиллорд же может держать их в узде, может же, так почему не? Он не знает, почему бежит. Сколько. Где. Почему. Но он знает, от кого. Где. Как. Почему. Сколько ещё. Холодно? Холодно. Могло бы быть, не колотись сердце как бешеное, не гони оно кровь по венам, не беги Джеймс так быстро, что теперь задыхается, чувствуя не капли, нет — пот давно струйками к подбородку стекает. Ничего, как назло, под контроль не берётся. От звёздочек не спастись — Джеймс твердит себе это, забегая в помещение в конце длинного коридора. Тупик. Это в другой стороне от кранов с водой — подсобные помещения с громоздкими переплетениями труб; ученики обычно сталкиваются с амбарным замком на двери, преграждающей вход в них, а сегодня здесь почему-то не заперто. Комната с окном у самого потолка, стекло настолько грязное, что едва-едва пропускает ничего не освещающий свет. А ведь Джеймс знает, что снаружи — весна, солнце поднялось над восточными горами, снаружи птицы поют, там приятным щекотанием зелёной травы наслаждаются все, кто решил прогуляться с утра босиком. А таких десятки. Его с собой вечно звали то Айлар, то Сенора... и приятели. Но он почему-то один. Здесь, в пыльной холодной комнате, где пахнет страхом, где дрожь прошибает тело, где по-детски хочется обнять себя, защитить. От кого? От тех, что сбиваются в группки и ползут уже не по стенам — по полу, своим однообразно тупым взглядом прожигая Джеймса. Догнали. Вышли за пределы комнаты. Стиллорд уже не бежит — некуда, стоит подле запыленного треснувшего зеркала, задыхается под отдающий в уши бешеный стук сердца, но всё ещё слышит это — сотни ножек бегут, бегут, бегут. За ним бегут. Фантомные ножки? Настоящие? Джеймс путается в воспоминаниях, ощущениях — дорисовывает звёздочкам конечности, приписывает им, безобидным, стремление сожрать его, слышит придуманный топающий звук... Или нет, не придуманный?.. От своих мыслей так в дрожь не бросает, как от тихих, но выделяющихся посреди шума своим спокойствием шагов. Топ. Топ. Топ. Топ. Эти — настоящие. Маленькие шажочки срываются на быстрое топ-топ-топ-топ-топ. Эти — то ли придуманные, то ли нет. Но как же их перебивают эти спокойные. Звёздочки замирают на полпути к своей жертве, разбредаются по обе стороны от неё, заползают на стены. То ли спрятаться пытаются, то ли расчищают дорогу тому, кого уважают — никто в их чувствах не разбирался. Разбрелись?.. Спасибо. К витой ножке туалетного столика, того, что с треснувшим зеркалом, подкатывается оплывшая свеча с рассыпающимся в пепел фитильком; Джеймс упускает момент, когда она загорается, отбрасывая причудливые тени и освещая весь сваленный в углу мусор, к которому парень трусливо прибился. Срастись бы с ним, этим мусором. — Я снова без приглашения, ничего? — а вот и тот, перед кем все звёздочки расступились. Тот, от кого, как от тёмной твари, не защититься ненавистным им пламенем свечи. Добро пожаловать?.. Нет. Нет-нет, нет. Последнее, что ощущает Стиллорд перед позорной потерей сознания — горящий из-за лихорадки лоб, горящее вслед за ним тело.

⚔️⚔️⚔️

Его будто сожгли в том пожаре. А после собрали останки и пепел, слепили из них обратно человека и уложили на белоснежные простыни в лекарской, которые он нещадно смял, метаясь в беспокойном сне. Большую часть обожженных, надышавшихся дымом и ещё как-то пострадавших на озёрах уже разослали по своим комнатам или домам — торжественная церемония окончена, до середины августа все ученики свободны. А он, Джеймс Стиллорд, загремел на скрипучую кровать в лекарской спустя несколько дней после церемонии с лихорадкой, по ощущениям выжигающей внутренности, и валяется здесь с тех пор, как упал без сознания в той части подвалов, куда обычно вход ученикам запрещён. Вокруг Стиллорда никого не было, и ничего подозрительного и лишнего в комнате-складе не оказалось, только оплавленный свечной огарок, с которым он, вероятно, вошёл в подземелья. Стоило Джеймсу очнуться, он тут же получил нестрогий выговор и был оставлен в покое. «Слегка тронулся умом», «нервная болезнь» — вот, что удалось услышать о себе, пока отлеживался с прикрытыми глазами после обессиливающего кровопускания, потихоньку восстанавливаясь. Айлар приходил каждый день и подолгу сидел рядом, вглядываясь в карие глаза брата, казавшиеся ему печальными и потухшими. От Итори ни единой весточки. «Как захочешь познакомиться ближе, приходи сюда же» — последние слова жуткого существа из сна... сна ли? Айлар упомянул свечной огарок, и вот в чем Джеймс поклясться может — в подвалы он бежал без него. Нет-нет, нет... Он мог валяться там и до потери сознания, уцепившегося за вещь не на своём месте и отразившего её в кошмаре... Галлюцинации. Чёртовы галлюцинации. Джеймс приходил в себя и погружался в них ночь за ночью больше недели. Д-да, вокруг ни единой звёздочки, но.

Ему невыносимо. Что? Все.

Когда? Зачем. Почему? Где. Сколько? Откуда. От вопросов уже мутит, от отсутствия ответов на них — тоже. Мысли цепляются друг за друга, выписанные тонкими витиеватыми буковками, переплетаются, где-то застревают, что-то с тихим треском рвут. То ли внутренности, то ли воспоминания, ставшие все до единого болезненными. Когда? Зачем. Ответа нет. Стиллорд не осознает, когда всё началось, где же в прошлом затерялась та отправная точка, растекшаяся по когда-то чисто белому листу его жизни, превратившаяся в стрелку, в чернильную дорожку из клякс, запетлявшую, перепачкавшую всё, что только можно, да так и никуда не доведшую — Итори нет, без него дальнейшего пути он не видит. А что было бы... не встреть он Итори? Или их встреча была предначертана самими Ао?.. Почему? Где. Не вопрос и ответ, а вопрос и вопрос. Оба скачут в голове без ответа, беснуются вперемешку с остальными, сводят с ума. Сколько? Откуда. Как интересно... впрочем, нет — и здесь то же самое. — Ты спал с открытыми глазами? — тяжёлый взгляд синих глаз под утро, наступления которого Джеймс не заметил. Бредил, бредил всю ночь и безмерно благодарен брату за мокрую ледяную ткань на своём лбу — помогает вынырнуть из утягивающих на дно одних и тех же вопросов, остающихся без ответа. Вздрогнуть, тряхнуть головой, прочесать ладонью волосы, попытаться вникнуть в смысл слов. Это — утром, а ночью, очередной ночью...

Не-вы-но-си-мо.

Он не знает, когда в этой кромешной тьме перестал лежать на боку, смотря в сторону брата и стремясь уловить хотя бы его дыхание. Не заметил, как Айлар ушёл, и всё продолжал смотреть в его сторону. Ночь, очередная ночь в полубреду. Лежит на спине, иногда скрестив руки на груди, иногда — закинув их за голову, пока не затекут, леденея. Очередная ночь, которой он пытается с твёрдым намерением хоть о чем-то, хоть недолго, хоть как-то, хоть с каким-то итогом, да только думать не выходит. Нет, никак. Никак, совсем. Совсем, ничего. Ничего, ничего, ничего. Странно. Темнота раньше мысли рождала, так когда же решила сожрать своих детей?.. Даже об Итори думать не получается. Джеймс не знает, сколько вот так лежит, сколько раз засыпает и просыпается. Неудобно. Это тело не знает, как спать на спине, оно иначе привыкло, а теперь будит посреди ночи своего хозяина затекшими конечностями и болью в позвоночнике, недовольное настоятельными рекомендациями лекарей не переворачиваться на живот. Стиллорд не спрашивал, почему. «...звёзды» — неизвестно, за что зацепившаяся мысль. Странный сон забылся мгновенно, оставляя кислое послевкусие. Джеймс в очередной раз очнулся от жара в груди и заледеневших конечностей, лежит теперь, один совсем, смотря на темноту над собой, путая её с небом. Только это не небо. Это потолок. Можно сказать, его личный, с двумя красиво пересекшимися над его телом трещинами. Звёзды никуда не делись, иногда появляются, но близко не подползают, отдаляются, отрешенно смотря куда-то — может, на жертву... может, они слепы... может... Да какая разница. Это потолок. Не небо. Остальное значения не имеет. Не сейчас. Потолок. Чёткие границы возможного, достигнутого, всего, что он должен желать. Даже окружающую его пустоту ограничивает, ту, которой всегда будет мало места, оттого она и лезет везде, куда своей безобразной несуществующей массой только добраться может — в голову, в голову, в голову, освобождает себе место, распихивая мысли, заполняет сердце, заменяет желание жить, черкать заметки в тетради, да что угодно. Её, пустоту эту, никто в глаза не видел, но каждый знает — уродлива, отвратительна. Задушил бы, вырвал бы вместе с ней сердце, да только тогда эта тварь в душу переползет, с ней справиться невозможно. — Ненавижу, — пустоту? Нет. Себя. Причина всё та же — ничем не помог Итори, оказался и для него бесполезным. Никчёмным другом.

Больше не засыпается.

Не могу. Не понимаю. Страшно. Вот несколько его спутников на этот вечер, медленно перетекающий в ночь. Спутников, завалившихся к нему посреди мертвенной тишины без стука, упавших на узкую кровать со смятыми белоснежными простынями, потеснивших собой пустоту, но отчего-то кажется, что с ними этой пустоты ещё больше стало, чем было. Обычно за окном птицы рассвет встречают, кто-то тихонько переговаривается, влюбленно держась со своей парой за руки, что-то шуршит, да к чему только Джеймс за долгие годы не привык, только к молчанию, к отвратительной тишине, нарушаемой лишь его дыханием — нет. Все разъехались, школа почти вымерла, да и им надлежит быть в Крепости, только нет никакого желания черкануть Господину хоть одну строчку. Приходя в себя после кровопускания, Стиллорд пытался хоть что-либо сделать, пробовал взять приносимые братом книги в обновлённых им же переплетах, но в них вместо букв видел лишь пустоту меж строчек, смотрел на неё, не разбирая ни единого слова, не складывая буквы в отдельные слова. Он устал. Казалось бы, от чего? Что он сделал?.. Ничего, ничего, абсолютно ничего такого, чтобы устать до ломоты в конечностях и невыносимого желания выть, свалившегося на позвоночник и почти раздавившего его. Ничего. Лекари говорят, он идёт на поправку. Ненадолго проясняются мысли, все они — об одном и том же, Итори, то есть. Об его уходе — болезненные, жгучие и неправильные, отвергаемые душой и телом. Его снова тошнит, но после рвоты становится ощутимо легче. Без Итори остановка на их совместном жизненном пути ощущается как проползти невыносимый путь на содранных не то, что в кровь — там давно ошметки кожи оторвались — коленях, пока не добрался до этого самого места, а после упасть без движения и замереть в тишине. Один. Он совсем один. Страшно. Это «страшно» — оно из ниоткуда и без боевого клича, зато с верёвкой, завязанной в петлю и накинутой на шею, с мерзкими липкими поцелуями, заставляющими дрожать и желать утопиться, лишь бы смыть их, омерзительно грязные. Он больше не может. Не понимает. Боится. Семь слов как три причины бессонницы.

Лихорадка отпустила.

Прошла, как ни в чем не бывало, и его наконец-то отпустили в свою комнату к чуткому Айлару, бросающему на брата пытливые взгляды каждый раз, как он одинаково отвечает на вопросы о самочувствии. «Всё в порядке, Айлар. Не переживай». Если ответить правду об испытываемых чувствах и эмоциях, вышло бы следующее: — Что-то между «как-то» и «никак». Это не хорошо, не плохо. Никак. Или как-то... Помогите определиться, сам он не в состоянии. В столовой по несколько раз на дню Джеймс контактировал с сестрой мимолетно брошенными взглядами, изредко цепляющимися друг за друга. За всё время Мэри ни разу не навестила больного, а сейчас небось расстроена, что брат вернулся в свою комнату — в его присутствии девушка не навещает Айлара. Хотя, возможно... нет, об этом действительно стоит задуматься — старшему Стиллорду было почти не больно, хотя лихорадка — вещь крайне мерзкая, и ломота конечностей должна была мучить круглыми сутками, не только бессонными ночами. Может, Кей-Лей приложила к этому руку?.. Да кто же ты? Смешно, но всё чаще хочется спросить это у родной сестры, в его глазах — всё ещё несуразной девчонки с мутным печальным взглядом и опасной способностью. Что о ней ещё сказать-то? Кей-Лей, да и только, но. Джеймс ловит себя на желании узнать её получше в седьмой, последний день, отведенный на добровольное принятие решения, когда решительно произносит твёрдое: — Нет.

И возвращается к тому, с чего начал.

Он просто смотрит в потолок. Без мыслей, без лишних эмоций. Один в комнате в кромешной темноте — Айлар взял привычку гулять перед сном на свежем воздухе. Сознание упрямо игнорирует звёздочки, парочками потрятавшиеся по углам. Холодно. Закрыл ли он окно? Не помнит, а повернуть голову не хочется. Тяжёлое дыхание, весь день дающее о себе знать — одно из последствий болезни, куда-то пропадает. Спокойно? Уютно? Наконец-то гармония? Нет. Ничего. Потирает ладонью шею, задевая одну из выпуклых родинок. Что-то шуршит за окном, привлекая внимание, но не Джеймса — того, кто в нем отвечает за реакции и хоть какое-то движение, за то же самое дыхание. Сейчас заснуть бы, встать на рассвете, ополоснуться тёплой или ледяной водой — неважно, прибрать комнату, сложить в мешок вещи, отнести это чёртово письмо Господину на мельницу. Мысленно ставит какие-то галочки напротив каких-то пунктиков, всё это в голове идёт фоном, как за очень мутным стеклом, хоть и показывающим силуэты того, что по другую сторону и даже полную картину происходящего, только картинка эта... Что там вообще понять можно? Ничего. «Ничего» — вот, из чего состоит Джеймс, пребывающий в жуткой растерянности после озёр. Как ему возвращаться в Крепость, проходить мимо комнаты Итори, зная, что внутри — никого и ничего, и ничего больше не появится?.. Потихоньку исчезновение друга начинает казаться реальностью, а не очередной галлюцинацией. Во рту пересохло, до воды два этажа, три поворота и две двери. Непреодолимо. И эти глазки-звёздочки, следящие за малейшим движением, которым ни сквозняк, ни ночь, ни чужие кошмары не страшны... Даже кончиками пальцев не хочется шевелить — показывать им, что жив. Вот бы то... из галлюцинаций... распихало их по углам или сожрало, что ли. Раздражают.

В последнюю ночь в школе не легче.

В голове «не могу» крупными буквами написано, чёрным по белому ли, красным по черному — не разобрать. Мысль нечеткая, полыхающая в сознании вспышками. Сейчас бы на холод босиком выйти да на звёзды посмотреть, вдохнуть полные лёгкие заоконного холода, задохнуться им. Сейчас бы глаза закрыть, а не пялиться в беззвёздный потолок, пролежать так час, два, уснуть без мыслей, но проснуться с ними. Со множеством разных — о будущем, прошлом, вечном, мимолетном, да хоть каком. Не об Итори, только не о нем.

Следующую ночь встречает в повозке.

Господин, не дождавшись письма от подопечных, сам прислал её с раздраженным кучером — и тому с лихвой досталось господского гнева. Он наотрез отказался трогаться, «пока не явится пятая», и поди объясни, что Катриин в Крепость больше не вернётся — по истечении недели после церемонии за ней и ещё шестерыми прислали повозки покрасивее. Без Кэтти оказалось непривычно пустовато, зато получилось поудобнее вытянуться на жалобливо скрипящих досках. Уснуть?.. Нет, нет-нет, в последнее время Стиллорд забывается только под утро, но сном это не назовёшь. Так, жалкая пародия на него. В Крепости Господин рвёт и мечет, не досчитавшись двоих, врывается в комнату старшего Стиллорда, стоит тому начать разбирать дорожный мешок, проклинает за отсутствие письма — пренебрежение к своей персоне, проклинает их с Итори дружбу и вечные разговоры наедине, проклинает сбежавшего подопечного, проклинает Джеймса. И, знаете, с такой небывалой ненавистью в глазах и подрагивающим от неё голосом, что Стиллорд, повидавший многое в этих стенах, выпадает в осадок. — Проклинаю-ю-ю, проклина-а-аю, — всё ещё на пороге, с вытянутой в сторону парня рукой. «Совсем умом тронулся» — другого и не подумаешь, вслушиваясь в жуткие завывания. — Ты... ты-ы-ы... Ты не достоин её носить. Знаете, это чертовски странно. Господин набрасывается и одним рывком срывает с него цепочку с крыльями.