Боль не безлика

Неба сегодня нет.

Непонимание, застывшее в пронзительно синих глазах, постепенно трескается, рушится, осыпается на пол — туда же, к рубиновым каплям, не впитывающимся в каменный пол и начинающим темнеть. Таори — «что»?..

— Ваше Величество, он выколол себе глаза.

Заместо них, звёздных, теперь чёрные-чёрные, как ночное небо, бездонные, мёртвые. Под ними — кровавые дорожки, стекающие по щекам и собирающиеся в одну кровавую струйку под подбородком, омывающие набухшие порезы. Такого Таори язык не повернётся назвать «королевской игрушкой» даже у Рейга — уж больно страшное зрелище, уж больно уродлива чернота заместо глаз. Это — слабость самого Аогари Тая? Эти глаза?.. Непонимание. Отрицание. Замешательство. Отрицание. До чего человеческие эмоции! И все друг за друга цепляются, следуют бесконечной вереницей. Вокруг места временного заключения ученика Академии топчется не только главный тюремщик, но и местная стража, и личная королевская охрана. Слишком, слишком много людей, ещё и за лекарем позвали. Аогари Тай бы остался здесь, рядом с любимцем, чья судьба ему не безразлична, но положение не позволяет. Аогари не имеют слабостей. Он и без того весьма не по-королевски ворвался сюда, в ненавистные подземелья, пропитанные вонью каналов с нечистотами, и задержался напротив Таори дольше положенного, будто бы... Прав был Рейг — Аогари Тай относится к любимцу, как к собственному сыну. — Что прикажете делать, Ваше Величество? Отвести его в покои? — стражник умен, раз не уточняет, в чьи. — Нет, не стоит, — полуминутная слабость, и на лице Аогари застывает привычная маска отрешенности, в голосе — сталь. Ему, фееру, нет никакого дела до человеческих страстей. Что ему эти бесправные люди, когда по праву рождения Аогари наделены правом быть с Ао на равных?.. Именно об этом и говорит королевский взгляд — безучастный к сиюминутному, проходящему, неравнодушный лишь к вечному. — Приведите ко мне лекаря, как закончит с этим. Исчезнувшие звёзды где-то там же, на полу, рассыпались по рубиновым каплям — так кажется каждому, кто вылупляется на ученика Академии во все глаза, стоит только Его Величеству отвернуться и направиться к выходу из подземелий. Аогари не оборачиваются, всем об этом известно. Стража вручает пострадавшего от собственных рук паренька в надёжные руки королевского лекаря — выпускника Академии, крайне недоумевающего, как некто в темно-сливовых одеждах посмел сотворить подобное. Жизни королевского любимца ничего не грозит — заключение выносится почти сразу же, кроме глаз и несильно рассеченных осколками рук больше ничего не повреждено; стража выдыхает с видимым облегчением. Лекарь рассматривает и так, и эдак, насильно поворачивает чужую голову со слипшимися грязными волосами, крепко удерживая её за подбородок, но со всех сторон вид неизменен — два бездонных пятна, два чёрных беззвёздных пространства, широко распахнутых, словно разинутые пасти, ожидающих, когда в них добыча — звёздочки, попадут, вот только поблизости ни одной. На небе сегодня — тоже, где-то там, над королевским дворцом, они затянуты грязно-серыми тучами. Таори не увидел бы и этого. Для него теперь... для него... знаете? Неба сегодня нет.

***

На следующий день во дворец прибыл Саато Таар. После изнуряющей дороги направляющий взбежал по мраморным ступенькам дворца, громко цокая обувью — совершенно не заботясь о правилах приличия. Их не существовало, когда дело касалось его подопечных. Таори — всё ещё один из них. Королевскому любимцу во время каждого его приезда во дворец всегда выделяли одни и те же покои (за исключением ночей балов и иных крупных торжеств) — найти академца не составило труда. Господина Таара оторвали от личных дел странным и даже пугающим письмом, кратко излагающим суть произошедшего, начиная от задержания Таори после битв на озёрах и заканчивая... тем, от чего повидавшего многое направляющего бросило в холодный пот. «Нет, он не мог» — вместе с верой в подопечного теплилась и надежда на положительный исход, возможно, слишком наивная, точно утверждать нельзя, пока он лично не увидит «мёртвые глаза».

***

Толку-то от него, королевского лекаря?.. Таори попросил его выйти после бесконечных по ощущениям перебинтовываний рук, которые он не видел — чёрные глазницы смотрели в никуда. Королевский лекарь умел обращаться с самыми злостными феерскими болезнями, может, потому что и сам был феером, как знать, но когда дело дошло до человеческой болезни, связанной с лишением бесполезной, но такой «потрясающей» способности, оказался бессилен. По крайней мере, на первый взгляд. — Ваш направляющий навестит Вас, — академец лишь кивнул в сторону голоса, исчезнувшего за захлопнутой дверью, и рвано выдохнул не во всю мощь лёгких — ребра болели нещадно. Его всего обкололи, закормили мерзкими травами, от которых всё тело передергивает мурашками; лучшее, что дал ему лекарь — леденящие кожу мази, скрадывающие боль. От них даже, если расслабиться и прислушаться к ощущениям, становилось хо-ро-шо. Так хо-ро-шо, как может чувствовать себя почти утопленник с едва-едва откачанной из лёгких водой, чудом выживший, растянувшийся в жаркий полдень в теньке под кроной дерева. Безмятежно, что ли. Пока без осознания произошедшего; с мыслями, что это — лишь сон, сказка, небыль, которой наяву никак не приключиться. Самообман вкупе с усталостью. По ногам проходит ветерок, вырывающийся из-за задернутых штор, едва ему поддающихся из-за тяжести. Хорошо, что только по ногам — Таори терпеть не может, когда он касается лица. Сколько же сейчас времени?.. Когда его поднимали из подземелий, потерял сознание, распластавшись на руках стражи. Четыре, шесть, восемь... нет, он не помнит количество их грубых ладоней, а рассмотреть мужчин по очевидным причинам не мог. Глазницы пустые. Пустые-пустые. Таори непроизвольно тянется к ним забинтованными пальцами, сам не знает, зачем — то ли веки ощупать, то ли закончить начатое там, под землёй; очеркивает подушечкой указательного внешние уголки тёмных глазниц, нажимает на них... Вздрагивает от дверного стука, но руки от лица не убирает, пребывая в прострации. — Не смей, — с непривычной слуху суровостью в голосе, но Таори будет рад услышать от направляющего и отменную брань в свою сторону — как же долго они не виделись! Шаги Саато — тяжёлые, быстрые, сопровождаются резким дуновением в лицо. — Ты хотел выколоть себе глаза? И сейчас, и... тогда. — Я хотел их съесть. «После бабочки Айре». Выходит совсем тихо, но уверенно. Нет смысла скрывать хоть что-то от Саато Таара, это не в его, Таори, интересах. Мужчина шумно выдыхает, присаживаясь рядом на мягкую кровать, отнимает от лица подопечного руки, чтобы ненароком не навредил себе ещё больше, и удерживает оба перебинтованных запястья, чтобы не посмел ничего учудить. Пальцы свободной руки требовательно сжимают саднящий подбородок, вынуждают Таори поворачивать голову так, как угодно направляющему. ...И если остальные — украдкой, мельком, с боязнью разглядывали то, чем некогда любовался сам король, то Саато Таар — с грубоватой настойчивостью. Ожидает, что он вырвется?.. — Таори, Таори... — произносит со смесью укора и облегчения в голосе. — Ещё такая выходка, и к осени я сплошь стану седым. — Простите, — академец даже почти улыбается, когда чужая ладонь взъерошивает его пусть и обтертые от грязи, но все же не самые чистые волосы. Саато перемещает ладонь на плечо подопечного, второй отпускает запястья — Таори в себе и не похоже, что собирается навредить глазам ещё сильнее. Глазам, потерявшим все звёзды. Но, если всмотреться, вполне живым. — Столько лет я берег тебя от обнуления способности, а ты всё же умудрился испытать это на себе, — ни единой звёздочки в глазах — ни единой крупицы Ао внутри. Не один десяток жизней унесли из Академии тренировки «по обнулению», прежде чем их не научились проводить без опасности для жизни. Произошедшее с Таори могло иметь смертельный исход, не окажись при нём феерской бабочки — концентрата частиц Ао, и не сообрази лекарь поставить подле кровати пострадавшего небольшой кусок узнаваемой темно-зеленой породы. Сейчас Таори пуст, и крупно повезло, что при встрече с Его Величеством был обессилен настолько, что не сумел подползти и напасть на него — вот, что с ужасом осознается под размеренную речь направляющего. Вспоминаются рассказы Айре, от которых он сгорал от стыда, считая, сколько раз нападал на господина Эйна и его пластины, чтобы съесть их, как пытался слизывать осколки собственных бабочек с пола... Таори поступил так же — съел с пола перемешанные осколки стекла и крыльев, поранив язык и разодрав изнутри щеки. Во время обнуления способностей не осознаешь себя, тобой движет один-единственный инстинкт — выжить. Цена этого стремления не важна, были бы силы — вцепился в Аогари Тая. Произойди это — ни один свидетель не покинул бы подземелья живым. Может, и сам Таори. Сейчас ему лучше, намного лучше — нет ни малейшего желания вгрызться в черно-зелёную породу, в этот едва различимый на тёмном столе кусочек. Верно — Таори видит, но пока одни лишь очертания предметов, да и то — больно. Когда глаза перевязали, не стало и этого — темнота, одна темнота. Пока Саато Таар в точности описывает те ощущения, что он испытал в заключении, стоило только потерять все звёзды, академец держит глаза прикрытыми. Их нестерпимо жжёт из-за исчезновения каждого крохотного светила, да и от набухших вокруг глаз порезов приятных ощущений мало. Тогда, в подземельях... он хотел выколоть эти чёртовы глаза, но не смог. Виной тому не дрожащие руки, исполосовавшие стеклом добрую половину лица — нежелание. Глубоко-глубоко в душе он не хотел. Ни избавления от звёздных глаз, ни лишения звания «любимой игрушки короля», которым награждал его Рейг при каждой их встрече. До чего противоречивые эмоции... Неудивительно, что из-за них исчезли последние звёзды. Им не дают долго побыть наедине, или для Таори время с направляющим, наконец-то возвращающимся в Академию, пролетело незаметно. Саато для него — близкий друг и наставник, порой строгий или дотошный. Его очень, очень не хватало рядом в течение двух долгих лет. Теперь, когда Таар вновь займёт свой кабинет в Академии, у них будет достаточно совместного времяпрепровождения, но сейчас их на пару часов, а может, и меньше, разлучат. Его желает видеть Аогари Тай. В своём бельведере, конечно же. — Что Его Величество может сказать мне? Он гневается? — сейчас академцу как никогда нужен совет, напутствие, благословение, да что угодно. Он бывал в королевском бельведере десятки раз, но сейчас как в первый — Таори охватывает тремор. — Не знаю, Таори, не знаю. Я буду ожидать тебя здесь столько, сколько потребуется, — направляющий помогает ему подняться и дойти до замеревшего за дверьми слуги, пришедшего от Его Величества. Таори доведут до королевских покоев за руку, как слепца. В какой-то мере унизительно, но что поделать — он почти что слеп.

***

— Я буду рад увидеть звёзды в твоих глазах как можно скорее, — к этому и сводится их разговор, больше напоминающий монолог Его Величества. Аогари Тай не задаёт вопросов — благодаря Рейгу перед его глазами предстала полная картина происходящего, о самочувствии любимца, «лучших глаз королевства» несколько раз докладывал лекарь — его жизни больше ничто не угрожает, остальное значения не имеет — раз жив, звёзды рано или поздно вернутся назад в два маленьких домика. Да и, если приглядеться... вон они, крошечные. Кажется, три. — Да, Ваше Величество, — сразу же после «простите». Как так вышло, что Таори вечно оказывается виноватым перед королевскими особами?.. От Аогари Тая разит беспокойством, тем самым невидимым, но уловимым даже для человека. Страшно представить, как видят беспокойство друг друга фееры. Айре не раз пытался передать эти ощущения, но только руками разводил — тем, у кого ни крыльев, ни десятков собственных теней, не понять детей Ао. В бельведере Таори отчего-то ожидал встретить наследного принца — странное предчувствие, ведь он редко покидал свое крыло, странное и не подтвердившееся — ученик Академии удостоился приватной встречи только с Его Величеством. О выходке сына феер не обмолвился ни словом, будто её и не было, а звёзды в глазах любимец потерял из-за чего-то другого — как в тот раз из-за Ри, крылатого паренька с той стороны. — Мне следует поселиться в обсерватории? — если Аогари Тай желает увидеть в его глазах звёзды, нет места лучше для насильного их возвращения, чем обсерватория. Там, в одном из самых высоких строений Клерасса, потрясающий обзор на небесные светила — именно так все говорят, потрясающий, совсем как... Черт, нет, он решительно ненавидит это место, столь же сильно, как луну и звёзды. — Ты в праве выбрать место, — Его Величество полагается на благоразумие академца, которому лучше всех известно, где его способность быстрее всего заново раскроется во всей своей красе, а потому предоставляет право выбора. Несколько скучающе и будто бы незаинтересованно — превосходная маска, не помнил бы Таори восторг пронзительно синих при взгляде в звёздные-звёздные, повёлся бы на неё. — Господин Таар сопроводит тебя. — Тогда я попрошу у Вас разрешения направиться в горы, к подножию Ао, — туда же, где он насильно приобрёл способность. Аогари Тай удостоил его едва заметным кивком — дал добро. Аудиенция не затянулась на часы — казалось, Его Величество терял интерес к Таори при отсутствии у него звёздных-звёздных, поэтому спустя четверть часа, не более, академец откланялся, не поднимая глаз — свет ночных небесных светил, проникающий сквозь окна бельведера, ослепил бы его на пару часов. Стоило дверям в бельведер захлопнуться за ним, Таори ощутил прикосновение к плечу — всё тот же слуга, правда, в полумраке академец ни-че-го не видел, догадался по голосу. Кроме Его Величества и Рейга, потерявшего, видимо, ненадолго всякий интерес к игрушке отца, никто сегодня больше не заставит его ни на что смотреть — раздражаемые каждым движением век глаза можно наконец-то закрыть. Саато войдёт в его положение, даже не так — уже вошёл. Даже не видя пути, Таори прекрасно ориентировался в этой части дворца — от бельведера вниз вела крутая круговая лестница из тёмного мрамора; спустя двадцать с небольшим ступенек она подобно змеиному языку разделялась надвое; слуга привычно повёл его левее — в сторону гостевых комнат. Массивная широкая лестница не имела перил, они начинались при спуске на моменте её раздвоения, их не составило труда найти на ощупь. Гладкие — без малейшей неровности, прохладные, из цельного дерева, крайне приятные, хоть и ощущал он их одними подмерзшими подушечками пальцев. Скользить перебинтованной ладонью по перилам ощущалось куда безопаснее сопровождения слуги, он даже бодрее зашагал, желая поскорее продолжить диалог с направляющим, пообещавшим дождаться его в комнате. — Постойте... — сопровождающий было вытянул руку, преграждая путь, но Таори уже и сам почувствовал — прохладная древесина сменилась чужим теплом. По ощущениям перила обхватывала чья-то ладонь. «Неужели...» — нет-нет, у него пальцы ледяные, как порода самих Ао, да и аура такая, что при столкновении академца неминуемо пробрало бы холодом до костей. — Привет. Давно не виделись?.. — и ладонь поверх его пальцев, сгребающая их для рукопожатия... нет-нет, просто чтобы сжать ладонь. — Вы не оставите нас? Я провожу, куда нужно. Видимо, слуга откланялся — послышался шорох, после — удаляющиеся чуть шаркающие по ступенькам шаги, оставляющие этих двоих наедине. Таори получше оперся на друга, отойдя от перил — Айре он доверял всецело. Разглядеть бы его, да вот глаза совсем не открываются — страшная резь, хоть пальцами насильно разлепляй веки, и то, кажется, ничего не выйдет. Если феер ни о чем не знает, внешний вид и поведение друга, «не желающего на него взглянуть», должно быть, вызывают множество вопросов. — Я повстречал господина Таара, он подсказал, где мне найти тебя после аудиенции, — Айре не задаёт ни один. — Пойдём к нему? От присутствия друга, перед которым он безмерно виноват, мгновенно пересыхает в горле, приходится лишь кивнуть. Кивнуть и терзаться нарастающим чувством вины за то, что не может выдавить из себя ни приветственного слова, ни извинений. Оправданий? Нет, их нет. Не у того, что он сделал. Яркие пятна канделябров, темнота коридоров. Тихое шуршание одежды, громкие в ночной тишине шаги и заглушающее их беспокойное биение сердца. Таори от заново ярко проживаемых событий последних дней даже едва заметно сгорбился, его бы воля — лёг, сравнялся с землёй, а ещё лучше — под нее, чтобы присыпали сверху. В присутствии Айре, крепко удерживающего его за локоть, чтобы не травмировать прикосновениями перемотанные предплечья и ладони, собственная вина ощущалась в разы ярче. Закопал бы себя живьём, да кто позволит?.. По коридорам гуляли ветра, но здесь они ощущались мёртвыми, тогда как в Академии каждый порыв послушного ветра, игриво обвивающий то запястье, то щиколотку, то треплющий щеки, казался живым из-за присутствия ювелира. Таори сбивается со счета ступеней и поворотов, одинокие вспышки света сквозь закрытые глаза дезориентируют, поэтому просто позволяет себя вести до тех пор, пока перед ними не раздаётся тихий щелчок открывшейся двери. Айре отпускает плечо друга, с почтением кланяясь Саато, которому недолго пришлось прождать. Они обмениваются ничего не значащими приветственными фразами, и Таори было выдыхает, ожидая, что его оставят в одиночестве... — Думаю, вам есть о чем поговорить и без меня, — будь у него во рту хоть капля слюны, подавился бы ей, а так заходится хриплым кашлем. К губам приставляется высокий стакан с недопитой днем водой, и черт его знает, кто из них протянул его. — Таори, я вернусь за тобой утром. Поклон в сторону голоса, всё тот же тихий щелчок, на этот раз прозвучавший приговором — академец по дыханию слышит, что вовсе не один в этой комнате. Здесь довольно светло, свечи три горят, и если удастся разлепить глаза, он... Он что? считает с лица друга разочарование? Отвращение? Ярость? Как вообще можно отреагировать на то, что не «кто-то», а близкий друг съел... частичку тебя? Опять же, этому нет оправданий. Что бы ни говорили об «обнулении способности». — Я должен рассказать тебе обо всем, что случилось после того, как наши пути на озёрах разошлись, — горло смочено прохладной водой, сухость и кашель исчезли, ничто не мешает рассказу. Честному и без малейшей утайки — Таори не собирается скрывать ни-че-го. Не имеет на это права и не собирается лгать близкому человеку. — Обо всем вплоть до нашей встрече на лестнице из бельведера. Айре утягивает их в сторону кровати, вынуждая присесть — рассказ предстоит долгим, выслушивать его стоя нет нужды. После короткого шумного дуновения в комнате становится темнее — феер задувает две свечи, глядя на то, как друг невольно избегает света, отворачиваясь от него. Закрытые глаза с темно-синими венами и сильной краснотой вокруг век выглядят не лучшим образом, кое-где слипшиеся ресницы трепещут, но попытка взглянуть на собеседника проваливается — глаза попросту не открываются, припухли... или эта припухлость только от порезов? — Давай до того момента, как ушёл Итори, — Айре не хватает краешка кровати — откидывается на подушки, вытягивая ноющие после долгой дороги ноги, а вот его собеседник замирает в одной позе, натянутый, как струна. — Остальное мне рассказал Рейг. — Он не видел... не знает о... — весь мысленно выстроенный по хронологии рассказ разом сбивается при упоминании наследного принца. — И о судьбе моей бабочки — тюремщик видел, — глаза всё же распахиваются, являя Айре две чёрные бездны, напрочь лишенные звёзд, будто бы глаз вовсе нет, одни зияющие пустотой глазницы. Жуткое зрелище — перед ним будто слепец с выколотыми глазами. — Рейг выпытал из него всё, а после приказал казнить. Его больше нет, никто и никогда не узнает о том, что произошло в подземельях. Я, ты, Рейг, Его Величество. Всё. Воцаряется молчание. Такое же мёртвое, как там, в подземельях в ответ на мольбы Таори о глотке воды — чёртов тюремщик исподтишка следил за ним, но не внял ни единой просьбе заключенного. Смотрел, смотрел, смотрел... Свидетелем до чего же мерзкой картины он стал! От осознания, что его больше нет, странно легчает. — Я так виноват перед собой, Айре. И мне абсолютно нечего предложить тебе взамен — даже звёзд в глазах не осталось, ничего, ничего нет, — в полумраке было кажется, что лицо феера бесстрастно, но это не так — глаза подернуты грустью. — Не вини себя. Ты же знаешь, я их... на любом расстоянии... Знал, что у тебя осталась одна, чувствовал и её, и угрожающую ей опасность. Помнишь ведь, единственное, чему Литт заставил меня обучиться — сделать их своими глазами и ушами? — дерганый кивок в ответ. — Позволить этому случиться — моё решение. Таори редко вспоминал о происхождении друга — от него не веяло опасностью, как от Аогари Тая или Рейга, видел его человеком, выучившимся создавать сотни красивейших стеклянных созданий, но Айре — феер. Конечно же, он знал. Конечно же, почувствовал. Его ощущения сильно притупились после тренировок в Райтториао, когда руки перемалывали стеклянные крылья в пыль, но не исчезли — потерю каждой бабочки друг по-прежнему ощущал. — Я не имел на это права. — Тебя не понял бы тот, кто никогда не подвергался обнулению способностей. Та еще пытка... — Айре мысленно содрогается. Аари предупредил его, что на освобождение от этой тренировки выносливости у фееров уходят годы, и, пока этого не произошло, пытка повторяется по несколько раз в месяц. Несколько раз в месяц академец ощущает себя не то что не человеком — недостойным жизни, и испытывает жгучий стыд за всё, что вытворяет, находясь на грани между жизнью и... и тем, чему господин Эйн не позволит произойти. — Я рассказывал, что перед озёрами вцепился зубами в его голень? Сквозь одежду, а всё равно искусал. Странные «развлечения» у этих фееров... Айре посмеивается, прикрывая лицо ладонями от воспоминаний о своём поведении. Постыдном? Нет, господин Эйн давным-давно заверил его, что стремление выжить любой ценой абсолютно нормально. Не только у Аогари. — Я не сержусь на тебя, слышишь? Или что ты там себе понапридумывал. Я даже счастлив, что она оказалась с собой в такой нужный момент. Ты мог и умереть от потери всех частиц Ао, тюремщик ничем не помог бы тебе, — окно закрыто, кожа покрывается мурашками не из-за холода — мыслей о самом страшном исходе. Глупой и страшной, крайне болезненной смерти. Айре помнит свои ощущения от первых «тренировок выносливости», помнит жуткий страх смерти прямо во время них, и то, что подобное пережил и Таори... в полном одиночестве и без чьей-либо помощи... Волосы на затылке дыбом встают. А Таори молчит. Нет, а что ему сказать?.. Язык не поворачивается произнести хоть что-нибудь. Он... он... Нужно собраться с мыслями. Переварить. Пережить. Перебороть этот ступор и поблагодарить друга не только за бабочку и понимание — за всё. За то, что хоть и жаждет рассказа об Итори, не торопит. За то, что остался в этой комнате и явно не собирается никуда уходить. За... за... за всё спасибо тебе, Айре. — Спасибо, — на выдохе облегчения. — Прости, сейчас я не красноречен... Позволишь мне отблагодарить тебя позже? Вместо ответа — добрый смех и хватка на плечах, опрокидывающая Таори на кровать, чтобы не сидел по струнке, а наконец-то прилёг, расслабился. Хватит, хватит терзаться. С Айре они прожили вместе около десяти лет, не нужно видеть выражение его лица — достаточно лишь голоса, чтобы понять — нет, не злится. Между ними ничего не изменилось. Это не значит, что Таори смирится с произошедшим и всё забудет, отпуская, нет. Может, в далёком будущем... но не в ближайшее время точно. А пока что в груди теплеет от обычных разговоров и непринужденной обстановки, натянутое струной тело расслабляется, обмякая на широкой кровати. — Расскажи о своих озёрах. Надрал зад всем, кому собирался? — феер прыскает. Да-да, можно и так сказать — даже Литту досталось. У друга от удивления даже чуть приоткрываются глаза, но ненадолго — шипит и тут же жмурится. Лекарь велел наложить на ночь обезболивающие примочки, сна ни в одном глазу, как и звёзд, но приходится попросить Айре наложить их сейчас. Феер неспешно расставляет в ряд оставленные лекарем пузырьки, замачивает узкие длинные полоски каких-то бинтов в них, аккуратно сворачивает ткань и укладывает на раздраженные глаза, веля не открывать их. Мир для едва зрячего темнеет — примочки не пропускают свет единственной свечи, поверх них лицо туго обматывается тканью — не лежать же всю ночь неподвижно на спине, чтобы не спали. — Лекарь бы мной гордился, — Айре осторожно поворачивает голову друга, проверяя, не попали ли под повязку волосы. Наложить примочки должен был Саато — королевского лекаря вызвал к себе наследный принц, но и академец неплохо справился. — Так, на чем я там остановился... Персиковый сад, девушка в чёрных одеждах, исчезнувшая у него на глазах. Мэри, её зовут просто Мэри — Кей-Лей. Вот на ней Айре и остановился, после перевязки речь стала задумчивой, с большими паузами — его сильно волновала судьба ученицы с окраины. Настолько, что вчера он обратился к Аогари Рейгу с просьбой прояснить происхождение девушки и настоял на получении ответа сегодня, во время второго их приватного разговора. — За ней присмотрят. Я приказал поднять архивы, это займёт какое-то время, — Аогари Рейг дал ему слово, но сердце Айре всё равно не на месте — девушка в том возрасте, когда... Дети Ао погибают, если им не помочь. Может, конечно, оказаться, что ни в какой помощи она не нуждается... Если ей кто-то помог, кто-то провел ритуал — другой феер, скрывший её происхождение, дело попахивает нарушением всех устоев и правил, предательством Аогари. Пойдёт ли хоть один феер на подобное? Ради чего?.. — Отправлю тебе приглашение, как только хоть что-либо прояснится. Айре передал другу слова наследного принца в точности — те отпечатались в памяти, подарив надежду. Тот от рассказа о Рейге заметно скривился — для него навсегда останется непонятным, как в лице наследника можно было найти друга — ни людей, ни фееров хуже него Таори не встречал, и дело не только в мерзком характере. Странно осознавать, что Айре может настолько легко доверить наследнику свои сокровенные переживания, раскрыть ему душу, зная, что его поймут. «Человеку никогда не понять феера», да? А фееры понимают друг друга и без слов. В голосе Айре смешались волнение вперемешку с облегчением, Таори слышит, что ему пересказывают лишь самое важное, умалчивая о личном и сокровенном, чем-то таком, о чем никто помимо наследного принца никогда не узнает, и молча находит ладонь друга, сжимая её своей перебинтованной в качестве поддержки. Феер, вообще-то, нарушает все правила, рассказывая человеку о феерии, но твёрдо уверен — это навсегда останется между ними. Оба ненадолго замолкают — каждый погружается в мысли об одном и том же Кей-Лее. Подождите... Кей-Лее. — Её Мэри зовут, да? — согласное мычание в ответ. — Мне кажется... Нет, я уверен — у Саато на прикладных занимался только один Кей-Лей... Я видел её в Горной школе, когда пришлось сунуться на эту окраину, помнишь? — Тогда господин Таар знает о ней поболее всех остальных, — по голосу слышно, как Айре встрепенулся, по шуршанию одежды — как даже подскочил, но лишь для того, чтобы вновь распластаться по кровати и обречённо протянуть: — Но напрямую к нему обратиться может только господин Эйн... А ему я ничего не успел рассказать, да и, если быть честным... Не знаю. Не знаю, Таори. Не ушами, но сердцем можно уловить хлопок тяжёлой двери, отгораживающей переживания Айре от всех, кто остаётся за пределами его внутреннего мира. Господин Литт выдрессировал его, приучил никогда и ни о чем, никому не рассказывать, ограничил его круг общения до невозможного минимума, и остались в нём только двое — Таори и Рейг, но последнему обо всём не расскажешь. Об унижениях, в придумывании которых Литт преуспел — никогда. Два года прошло, но Эйну он не открылся. Нет, и близко нет — между ними тяжёлая дверь, разграничивающая два мира. — Обратись к нему, он-то не откажет, — была бы воля Таори, Литта уже вздернули бы на колокольне Академии. За всё. Но в первую очередь — за Айре, за порожденную в нём недоверчивость к окружающим, за его вынужденное отшельничество, скрашиваемое Таори и Кайри — его слегка взбалмошным другом. — Да и подумай — кроме господина Эйна в Академии более никто не обучает фееров, если эту девушку переведут к нам, а её должны, если она — одна из детей Ао, то твой направляющий заинтересован в этом больше всех. Ты же рассказывал, с какими светлыми чувствами Эйн вспоминает о куче своих подопечных... Предложение заканчивается мычанием — Айре накрывает рот друга ладонью, пользуясь его незрячестью. Засмущался, что ли? От размышлений о таком будущем. — Всё, всё, всё, уговорил, — бурчит, обрывая смущающий его поток мыслей, а после закрывает лицо ладонями с тихим стоном и следующим за ним нервным посмеиванием. — Какой кошмар. Они проговорят до рассвета, не смыкая глаз, и разойдутся только с появлением господина Таара на пороге, объявляющего об их с Таори скором отъезде в горы — Его Величество настоял на отсутствии промедления. Айре после этой ночи взглянет на чужого направляющего другими глазами — так смотрят на тех, кто может обнадежить; но не произнесет ни единого лишнего слова — верно, всем направляющим и идеологам, будь то люди или фееры, известно о происхождении господина Эйна и его подопечных, но обратиться к человеку с просьбой, касающейся феера или феерии, Айре не имеет права. Ничего, ему лишь немножко подождать — уже сегодня он покинет стены дворца, чтобы успеть на выпускную церемонию. Наследный принц тоже вскоре направится в Академию — стоит поторопиться. — Надеюсь, мы встретимся снова до наступления осени, — сейчас и до лета неблизко, но звёзды не вернутся назад по одному мановению пальцев. — Встретитесь, — господин Таар уверен в своих методах и том, что Таори стоически перетерпит крайне болезненную процедуру. Саато не терпится вернуться к занятиям в Академии, может, в этом году у него прибавится подопечных, но пока неизвестно. Вот уже второй раз друзья вынужденно прощаются на неопределённое время.