Боль не безлика

После церемонии господин Эйн всё чаще стал посещать комнату в ученическом спальное корпусе. В этом нет особой необходимости, но они будто поменялись местами — Айре стал реже появляться в кабинете направляющего. В одно из таких посещений во внеучебное время (летом занятия проводились, но реже — большинство академцев разъезжалось в разные уголки Клерасса, оттачивая там свои способности на практике) мужчине перегородил вход в комнату ворох перьев — в ней обнаружился Ри. Пернатый выглядел превосходно, хоть и не смог набрать вес — по-прежнему состоит из одних костей, но вот перья — показатель его здоровья — холеные, строго одно к другому и ни следа ободранности несмотря на весеннюю линьку. Над характером его, правда, ещё работать и работать. Преданный, как собака, но в упрямстве Ри нет равных. Сейчас по нему видно — уходить из комнаты Айре пернатый раньше задуманного не собирается и не думает как-то сложить крылья, чтобы пропустить чуждого ему направляющего внутрь. Расселся на кровати отсутствующего Таори и зыркает исподлобья, упорно делая вид, будто не понимает, что раз к его другу пришли, следует освободить комнату и вернуться позже. Когда Ри не хочется, он и намёков не считывает, хочешь сдвинуть его с места — так и скажи ему, ещё лучше — отдай команду. Именно так обращается с ним Кайри-старший. Иногда и наставник на него не управа. Господин Эйн уже наслышан о недавнем случае — Глава не допустил Ри до озёр из-за его «неподготовленности» к битвам, после чего пернатый разобиделся на наставника — все уши ему прожужжал ведь, как хотел полетать над озерами и искупаться в них — почему нет? — и то, что Кайри-старший не заступился за него перед Главой, принял за оскорбление своих способностей. А потом... а потом этот бестолковый разом умудрился незаметно выкрасть из комнаты своего наставника все его пояса, чтобы на еженедельных колоколах Кайри-старший появился в неподобающем виде. «Выкрасть цепочки так же легко, как твои пояса» — нет, это не было оправданием, да и раскаяния не последовало, за что Ри получил очередную трепку, но остался безмерно горд собой и ходил с высоко поднятым подбородком, пусть и без нескольких выдранных перьев. «Выпустим тебя на следующих озёрах» — вот, чем пернатый пришёл поделиться с другом. — Вечером ещё встретимся в зале, — они всё ещё тренировались с бабочками Айре, это было полезно обоим. Наблюдать за бестактностью Ри можно ещё долго, если не попросить его уйти, а потому именно к этому феер его и склоняет. — Договорим. Состроив самую недовольную гримасу и пару раз метнув зоркий взгляд на чужого направляющего, Ри уточняет, собираясь на выход: — Мне идти? — и принимается нехотя складывать удобно разложенные по кровати крылья, едва-едва не достающие кончиками до пола. Дождавшись кивка, нарочито медленно проходит в дверной проем боком, и только оказавшись напротив чужого направляющего вспоминает о правилах приличия — здоровается и неспешно отвешивает поклон, шурша перьями. То ещё создание. — До встречи. Приходи вовремя. Младший феер выглядит задумчивым, но стоит двери за пернатым закрыться, спешно кланяется и привычно усаживается напротив направляющего, по привычке расправляя складки на штанинах. — Хотел забрать тебя прямо сейчас на обнуление способностей, но думаю, будет лучше сделать это после тренировки с Ри — хоть устанешь, — «тренировка выносливости» с каждым разом превращалась во всё большую пытку — Айре не стоял на месте и за последние несколько десятков бабочек в последние разы сражался так отчаянно, что господин Эйн выходил с тренировок насквозь мокрым. Его подопечный раз за разом проигрывал и обессиленно падал на ледяные плиты, корчась от отсутствия частиц Ао в теле, но прежде чем это случалось, могло пройти больше часа. В крайний раз феер умудрился неосознанно раскрыть крылья несмотря на все строжайшие запреты и вцепиться зубами в кончик левого — выдрал парочку перьев и подавился ими, но изворачиваться ужом в тщетных попытках искусать Эйна это не помешало. С уставшим Айре попроще дело иметь — легче одержать победу и удержать его от нанесения самому себе увечий. — Готов, чудо? — Как и всегда, — привычный ответ с серьёзным выражением лица — феер всегда ответственно подходил к их тренировкам.

⚔️⚔️⚔️

Летние дни ползут чертовски медленно. И вроде бы вот он, Ри — носится над головой быстрее стрелы, подняв в тренировочном зале ветер, и то и дело норовит вцепиться в бабочек, которых ему — о чудо! — наконец-то разрешили безнаказанно раздавливать, время в зале должно мчаться стремглав, да только стрелки часов будто застывают на одном месте. Осень не приближается. Даже после обнуления способностей Айре пришёл в себя непривычно быстро, очнувшись вблизи кусочка Ао в полном здравии и с трезвым умом, вполне себе бодрым, разве что немного подташнивало. Не движется оно, это время. С пернатым они тренируются каждый день. Стекляшки разбегаются от него сами, их удачные попытки выжить — не заслуга Айре. Именно так и должно выглядеть «оттачивание способностей» — ненавистные из-за Литта два слова. Феер довёл выживаемость своих стеклянных бойцов почти до идеала, чему поначалу несказанно радовался, но сейчас это умение мешало — вместо напряжённого просчитывания траектории вертлявого Ри Айре просто наблюдал снизу за представлением, погруженный в свои мысли. Знаете, о чем? Верно, об осени. Сказывалось отсутствие жёсткого графика и Таори — тот бы поворчал-поворчал, обязательно высказался бы насчёт «одержимости» друга... От друга ни весточки — занят своими невозможными звёздными-звёздными. Спустя две недели после церемонии Айре начал замечать за собой, что засиживается над книгами допоздна, пока библиотекарь не тушит свет, но почти не продвигается в страницах, или честно старается вчитываться в витиеватые строчки, да только не вникает в написанное. А в голове ни единой мысли, это чем-то похоже на сон с открытыми глазами, хотя академец не чувствует сильной усталости, давным-давно привыкнув к режиму в боевом корпусе. Так и проходят неделя за неделей. Становится неловко, когда его застает за столом между длинными стеллажами господин Эйн и негромко интересуется причиной, по которой Айре смотрит невидящим взором в книжные ряды, отвернувшись от открытого фолианта, а после уточняет, что именно читает его подопечный. Знать бы самому... Айре пришлось уткнуться взглядом в обложку, а после повернуть её к направляющему, чтобы утолить его любопытство — название не вспомнилось, да что там название — ни единой темы, прочитанной за сотню страниц, не пришло на ум. Будто и не читал. На рассвете феер выходит купаться в ледяной воде труда за час до всеобщей побудки, подолгу растирает до красноты лицо, смывая с себя остатки короткого беспокойного сна, и это — единственное, что помогает не думать. Иногда ему составляет компанию Ри, мочит свои перья, а потом забавно встряхивает ими и морщится от холода и не позволяющей взлететь тяжести. На помощь тому приходят ветра Кайри — играются с каждым перышком, распушая их так, что пернатый на глазах увеличивается в размерах. Занятия, ледяная вода, библиотека. И всё не то, не то, не то. И это бесконечное «не то» приводит Айре к самой странной просьбе, с которой он когда-либо к кому-нибудь обращался: — Может, Вы высечете меня?.. Я должен вернуться к учёбе, а не могу. — А это поможет? — господин Эйн не выглядел удивлённым, скорее так, будто бы ожидал чего-то подобного. Отнестись к предложению-просьбе несерьёзно, перевести всё в шутку — худшее, что можно сделать. Пусть направляющий до конца и не понимал, что именно сподвигло Айре на то, чтобы озвучить это и впериться в мужчину испытующим взглядом, одно ясно — нечто из ряда вон выходящее. Академец словно старался от чего-то сбежать, а выходил изматывающий бег по кругу. — По крайней мере, у Вас есть повод для этого, — намёк на рассеянность, из-за которой направляющий в последнее время мог достучаться до Айре только со второго раза, что недопустимо — почти что открытое пренебрежение обязанностями академца, демонстрация неповиновения и неявное, но всё же оскорбление направляющего. Так сказал бы Литт, наблюдай он за бывшим подчиненным. И высек, высек бы непременно, чтобы ни одной мысли в голове не осталось кроме болезненно пульсирующей: «сделать всё, чтобы наказание не повторилось». — Айре, — от обращения по имени феер подбирается, замирая. По взгляду Эйна, как и всегда, ничего не прочитаешь, а по интонации непонятно, чего ждать. — Думаю, тебе просто нечего делать в Академии. Лето можно провести и в Райтториао. Райтториао, поселение фееров — как настоянный успокоительный отвар, заливаемый внутрь бочками. В прошлый раз Айре впервые ощутил присутствие такого большого количества фееров, может... Может, на этот раз поселение — то, что поможет поскорее вернуться в строй, тот же Аари быстро его растормошит и не поскупится на парочку шутливо-серьезных подзатыльников. Господин Эйн ничего не сказал ни о телесном, ни о другом наказании за «рассеянность и непослушание», отпустил его, пообещав составить и подписать у Главы разрешение на длительный отъезд из Академии. Литт ни за что не спустил бы с рук подобное поведение Айре, и то, что с ним поступают иначе, до сих пор заставляет феера теряться. Достоин ли такого отношения к себе?

***

В Райтториао он приходит в себя мгновенно. После более недели пути к самому краю Клерасса, затерявшегося посреди гор и холмов, хватает лишь парочки заинтересованных взглядов незнакомых феерий и чуть более равнодушных — фееров, и Айре словно прошибает молнией. Он вздрагивает, отворачиваясь к однотипным домам, посреди которых затерялось жилище Аари. Эта дрожь не от неприязни к чужим взглядам, нет-нет, от прострелившей всё тело неприязни к себе. ...за то, что потерял время, витая в облаках. ...за то, что посмел позволить себе быть рассеянным. ...за то, что это пагубно сказалось на тренировках — за всё время с окончания битв на озёрах он не научил стекляшек ничему новому. Всё в Райтториао напоминало об отчаянном стремлении создать свою первую сотню бабочек, о ежеутреннем перетирании пяти из них в порошок вблизи водоёма. Не работать здесь над собой казалось преступлением; поселение разом убило кратковременную слабость — стоило лишь увидеть все его красоты с высоты перевала, через который лежит единственный путь к домам фееров. Поселение вновь пестрит черно-красными одеждами, посреди которых в глаза сразу бросается синяя — Аари вышел поприветствовать внезапных гостей, издалека помахав им правой рукой. Левая, как и всегда, обмотана неприметного цвета тканью — ни одному лекарю Клерасса не справиться с этим недугом. — А ведь только недавно пришло письмо, что ты не хочешь меня навещать, — это — вместо приветствия Эйну; якобы обижен, но улыбка до ушей и хитрый прищур разбивают все сомнения — Аари безмерно рад видеть в своих краях и направляющего, и его единственного подопечного. — Уж не знаю, как вы, а я скучал! Фееры с головой погружаются в последорожную суету — распрячь лошадей, отвести их в конюшню, перетащить дорожные мешки в дом (господин Эйн настаивал на распределительном центре, чтобы не стеснять семью своего выпускника, но тот и слушать не стал, заявив, что места в его доме всё ещё хватит на всех), хорошенько отмыться после долгой дороги. Айре даже умудряется помочь супруге феера — его макушка то и дело мелькает около спуска в подвал, выныривая оттуда уже с соленьями и копченостями. Мысль, что он проведёт здесь конец весны и почти всё лето, заставляет что-то изнутри трепетать.

***

— Я ведь могу раскрыть крылья? — этим академец поинтересовался у Аари сразу же на следующий день после их прибытия. Здесь, на юге, гораздо теплее, чем в Академии, ежеутреннее купание показалось ему сказкой, хорошо и бы и перья вымыть, прогрелись бы на солнышке, пока стоит безоблачная погода — лишь вершины Ао отбрасывают на поселение продолговатые тени. — Можешь, — кому, как не Аари, знать, что принято в поселении, а что нет? Старший феер утвердительно кивнул, подтверждая увиденное Айре — там, где река расширялась, а её воды бежали дальше всё ленивее, он заприметил нескольких пернатых сородичей. Те ни от кого не скрывались, широко распахивая крылья. — Тебе просто захотелось, или они разболелись? Вопрос серьёзный. Боль — дурной признак. — Скорее зудят. Недавно я раскрыл их на обнулении способностей, они не должны давать о себе знать... В прошлый визит сюда такого не было, — старший внимательно вслушивался, но не уловил ничего такого, чтобы заволноваться о здоровье друга. — Почувствуешь что-то ещё — не молчи, — после единственного наставления Аари указал на несколько мест без валунов, где можно спокойно распахивать крылья без риска их сломать. Сломанное крыло — целое испытание, оно не срастётся, будучи скрытым от чужих глаз. Осторожно погружать перья под прохладную воду, сильнее нагретую у поверхности — это что-то из детства. Раскрыть крылья вышло со второго раза — Айре успел позабыть, как это делается по собственному желанию — в Академии не разгуляешься, разве что в замкнутом пространстве перед куском породы Ао, но так сильно раскрываться перед направляющим никогда не хотелось. А сейчас... это явно продолжение помешательства. Но в раскрытии крыльев нет никакой слабости, наоборот. Осторожно шевеля третьей парой конечностей в воде, Айре замер, стоя в воде по пояс, и просто отдался ощущениям перетекающих по всему телу частичек Ао. Так, с крыльями, намного приятнее... Определённо, феер поступил правильно. Он не чувствовал на себе чужих взглядов — господин Эйн со своим бывшим учеником наблюдали за помятыми сероватыми перьями, темнеющими в воде, издалека, негромко переговариваясь в деревянной беседке. — Он нашёл себе даму сердца? — Аари, как и всегда, говорит то, что на уме. — Крылья зудят... Помнишь, как ворчал на меня в Академии за то, что я постоянно просил их раскрыть? — С тобой каждая история — незабываемая, — стоило фееру влюбиться в девушку из лекарского корпуса, и здравствуй, зуд в крыльях — дети Ао издавна укрывали дорогих своему сердцу мягкими перьями и могли проводить так часы, не шевелясь — безмолвно проявляли чувства. Супруге Аари никогда в полной мере не ощутить того, что чувствуют под крыльями друг друга два феера — для неё это лишь тёплое укрытие от холодных зимних ночей, приятное, да и только. — Вот сам и спроси у него, мне не рассказывал. — Влюбился-влюбился, вспомнишь ещё мои слова. Сколько же перевидал я здесь влюблённых пар!.. И не пересчитать. Хотел бы я увидеть его избранницу, — протягивает, задумчиво блуждая взглядом по всему, на что открывался вид из беседки. В Райтториао красиво до невозможности — даже прожив здесь всю жизнь, не налюбуешься местными пейзажами.

⚔️⚔️⚔️

Крепость неумолимо сближает их вновь. Господин рвёт и мечет — в первый же день их возвращения сцепился с Джеймсом, взяв того за грудки и хорошенько встряхнув, а затем сорвал с его шеи цепочку, отшвырнув её на каменные плиты. Астарвент сразу же предложил Мэри спуститься в подвалы — мало ли, что Господин ещё вытворит, а та без раздумий согласилась. Пока они спускались вниз со всеми вещами, опасаясь оставлять хоть что-нибудь в комнатах, мужчина кричал, что никогда и никуда их не отпустит, грозился, что если сбегут — в его силах найти их и силой вернуть назад. Последнее, что долетело до слуха скрывающейся в подвалах пары — ответный крик старшего Стиллорда: «а Итори Вам тоже под силу вернуть?!» Что было дальше — неизвестно. Кей-Лей осторожно выбралась из мрачного вечно холодного укрытия только на рассвете — спасибо работающим часам, спасавшим от полнейшей дезориентации во времени. Первым делом навестила отселенного подальше от Господина Айлара, выходнув с облегчением — похоже, мужчина срывался только на ней да на Джеймсе, реже — на Итори, но последний больше никогда не вернётся в Крепость. Интересно, поэтому дверь в его комнату наглухо заколочена?.. Как хорошо, что их не было в Крепости, когда Господин получил известие о побеге воспитанника! Иначе... Нет, об этом думать страшно. ...а ведь представь, я сейчас могла быть далеко-далеко отсюда, где-то на юго-востоке, только бы перестать быть Кей-Леем. ...думаешь, Господин заметит, если я улизну в город? Говоришь, он каждое утро пересчитывает лошадей?.. ...как думаешь, почему от него пахнет персиками? Астарвента ранил каждый её вопрос. И несмотря на это он всё же безмерно рад, что Мэри — здесь, рядом, можно обхватить её ледяные ладони своими тёплыми, пока она продолжает рассуждать о тех самых. Тех, с кем он сам рядом не стоял — складывается именно такое впечатление. Аст не знает, чем привлечь внимание девушки к себе, в облике птицы постоянно выдергивает острым клювом из себя перья, проклиная их бесполезность — зачем они, если он не способен летать?.. Если бы... если бы он только мог полноценно летать!.. Астарвент не знает, как именно додумывается до этого, просто оказывается в какой-то момент в облике птицы на обломках перил обвалившегося лестничного пролёта и расправляет крылья, пока Мэри стоит где-то там, снизу и смотрит на друга с широко распахнутыми глазами — всё внимание девушки обращено к нему одному. Аст вспархивает и клянется себе, что от страха «смертельной» опасности сумеет перелететь пролёт. Почти. Его, чуть-чуть не дотянувшего до каменных обломков на другой стороне и суматошно забившего крыльями, словили ледяные руки и судорожно прижали к груди. Птичье сердце и без того бьётся быстрее человеческого, а в тот миг забилось так, что разболелось. — В следующий раз получится, ты молодец, — так и несли его, угомонившуюся в родных руках крохотную сову, сначала на кухни, а затем — в безопасные подвалы. Вот уже неделя прошла, как они здесь, и ни разу им не встретился Господин — какая удача!.. Астарвент не подозревал, что найдёт в себе сил на «следующий раз», но они повторили. И вновь «почти», не хватило совсем немного. Ещё один раз. Ещё один и ещё. Мэри искренне сопереживала ему и настороженно следила за расплывающейся на таком расстоянии птицей, чтобы суметь словить. Зрение несколько подводило, но ястребиная сова не падала камнем — стремилась осторожнее слететь вниз. Можно было и на останки лестницы, и на усыпанный каменной крошкой пол, но в руки — куда приятнее. В момент соприкосновения с ледяными ладонями Аст чувствовал себя как нельзя лучше, но ровно до тех пор, пока девушка не заводила разговор о пока что неопределённом будущем, и в каждом она — далеко-далеко от Крепости и Горной школы. В случае с Академией — не просто далеко, вернее будет — непреодолимо. Так и проходит их лето — размеренно, в мыслях, без крупных ссор и происшествий, что удивительно. Удивили только чужие голоса. Здесь, в Крепости. Воспитанники Господина давно перестали строить теории о его происхождении и причине добровольного изгнания в столь отдалённое место, где его жизнь скрашивают лишь супруга — весьма скрытная и замкнутая Госпожа, и они вшест... теперь вчетвером. Его никогда никто не навещал, только раз в месяц у Крепости останавливалась повозка с продовольствием. Господин никогда не рассказывал о прошлом, о тех, с кем был знаком, будто он родился и вырос в заточении в этой Крепости, а как только выдалась возможность, заточил в неё и шестерых детей. Услышать здесь чужие голоса людей, открыто разгуливающих по Крепости — более чем странно. Мэри слышала, как её звали по имени. Астарвента — тоже, но... кто? С добрый десяток раз отраженное от стен эхо искажало голоса, они вдвоём бесшумно перебрались поближе к выходам из подвалов, остановившись на развилке, и прислушались ещё (их звали долго и с небольшим промежутком) — нет, голоса не казались знакомыми. Пара не разговаривала — в тот день Аст вопросительно вздернул подбородок, указав головой в сторону выхода, а девушка покачала головой — нет... Нет. Нет ни единой причины, по которой их должны были искать — Мэри даже не подавала прошение в комиссию, собираясь сделать это в середине августа, когда Господин отпустит их назад в Горную школу, значит... Да что гадать — попозже спросит у Айлара, он-то никуда не прячется, целые дни проводит в библиотеке, корпит над своими любимыми книжками, не испытывая никаких беспокойств — их связь с Мэри всё так же крепка, вся боль, что предназначается ему, ощущается его сестрой. Ночью того же дня Астарвент выбрался на разведку из подвалов в облике птицы, забавно перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, и за свой долгий обход не обнаружил в Крепости никаких незнакомых людей — уехали?.. На следующий день произошла неприятность — пока все четверо оставшихся в Крепости воспитанника Господина собрались в обеденное время за общим столом и разливали по тарелкам густую похлебку, в эти полуподвалы спустился и хозяин этого места. Девушка внутренне сжалась — приготовилась к публичной трёпке, но мужчина удивил — равнодушно скользнул по всем взглядом, обменялся парой слов с кухаркой и удалился, ничего не сказав о вчерашних гостях. Почему?..

***

Они не просто подрались — вцепились друг в друга. Господин — за грудки и в волосы, Джеймс — ему в руки повыше локтей. Мертвой хваткой — так, что до почерневших спустя пару дней синяков. — А Итори Вам тоже под силу вернуть?! — выкрикнул в сердцах, отталкивая мужчину. Тот последние несколько секунд пытался вывернуться, как змея, вырваться из рук-тисков — Стиллорд ими с ручниками и кувалдами обращается только так, захотел бы — переломил Господину кости. — Произносишь имя предателя? — это он прошипел, отступая на несколько шагов. Где-то здесь и пришло осознание, что Джеймс... давным-давно сильнее его? И может не просто дать отпор — доведи его, и задушит Господина собственными руками. И не ночью, пока беззащитный, нет-нет, кинулся бы и так, при свете дня и в чужом присутствии. Кого здесь ещё бояться? — Тварь. Эти мысли... Его собственные? Поделиться бы с Айларом, да не стоит его беспокоить — одни кожа да кости, сколько бы не ел, только синие-синие глаза и горят, и то нездорово. Хватит с него того, что слышал эту... что это? ссора? Джеймс не нарывался на то, чтобы с него сорвали цепочку, Господина вывело из себя их опоздание, и только. С того дня Стиллорд старался выходить из комнаты в такое время, чтобы не пересекаться с мужчиной — мало ли, о чем ещё в его присутствии подумает, а что будет, если действительно бросится на него?.. Убьёт? Стать в семнадцать лет убийцей не хотелось. Осоеда — ещё ладно, но клерассца? Господин принимал пищу в своих покоях, потому они никогда не пересекались ни на кухнях, ни на пути к ним. Ну, почти. Старшего Стиллорда устраивало положение дел, насколько только оно могло устраивать в отсутствии Итори... Хозяин Крепости все реже совершал обходы по ней — негде ходить, только по территории, внутри всё держалось неизвестно на чем, страшно было сбегать по ступенькам — того и гляди, не выдержат, как и всё вокруг. Айлар осмелился поинтересоваться, почему дверь в «одну из комнат» наглухо забита досками, на что Господин сухо ответил — как стекла в конце зимы выбило, так её и заперли, а как некому стало в ней жить — заколотили. Джеймс проверил — забрался со внутреннего двора на второй этаж, цепляясь за кладку и витиеватые решётки, проник в комнату Итори в поисках хоть чего-нибудь, что мог бы забрать на память о друге, но... ничего. Абсолютно. То ли слуги по приказу выкинули или сами растащили, то ли друг ничего ценного здесь не держал — ни закопанной в каминной золе безделушки, ни исписанного стихами листка под отставшей половицей. Ни-че-го. Ничего после себя не оставил, только воспоминания. Стихи. Письма, в которых не ответил ни на один вопрос. Если не перечитывать их, не держать в памяти — может показаться, что Итори не существовало?.. Нет, о чем это он... нет-нет, нет... Эти мысли из-за абсолютно пустой, более никому не принадлежащей комнаты. Оглядываясь по сторонам, Джеймс вспоминает, как мог приходить сюда со своей свечой, как они прятали по всем углам эти огарки, только сейчас их — ни одного. Странно, нет — страшно. Выбравшись из комнаты друга обратно через окно, Стиллорд заприметил странное — у обветшалого въезда в Крепость стояла необычная для этих мест повозка — в ней явно не возили продовольствие. Юркнув обратно в Крепость, Джеймс заслышал диалог с кем-то не из этих мест — лиц не видел, спрятавшись за углом, чтобы не привлекать лишнего внимания. Господин звучал раздражённо и зло, прозвучало имя... Идверд... К кому обращались? Да черт с ними, неважно, интереснее другое: — Девчонки здесь нет. Хотите — хоть обыщитесь, зовите по имени, никто не откликнется. И последующие за этим два имени — Мэри и Астарвента, разными голосами и в разных частях Крепости. Интересно, зачем Господин соврал о Кей-Лее? Что-то натворила? Хотят забрать? Нет, правда, ему даже интересно, может, Айлар знает больше. Наверняка он мог бы указать верную дорогу к сестричке, только не стал — незнакомые люди ушли ни с чем. Знаете, да и... чёрт с ней. И этим Астарвентом. Сколько бы Джеймс не отвлекался на то, на другое... Мысли бродили по кругу, возвращаясь к одному. Итори. Это не то, что можно принять или отпустить с лёгким сердцем. Оно у Стиллорда весом со здоровенный кусок Ао, всё избитое, расцарапанное, болит. Бьётся быстрее, чем должно — из-за частых ударов Джеймс постоянно чувствует его, раньше так не было. Успокаивающие травы? Нет, будьте добры, заберите себе. Ни один отвар не уймет то, что зовётся жуткой тоской. По единственному человеку, чей уход все пережили ещё в первые дни, чье имя перестали произносить вслух и позабыли, чью историю никто, кроме него, Джеймса, никогда не хотел выслушать. Стиллорду посоветовали смириться. Идти дальше своей дорогой, которой он без друга — путеводной звёздочки, не видит. Забыть и жить дальше, добиваться всего, чего так хотелось. А ему... знаете ведь? Ничего не хотелось такого, что не пришло бы к нему от младшего. Перейти в Академию, перейти горы... Ни того, ни другого не смог, и что теперь? Был бы он рядом, ответил бы. Знаете, Джеймс... ему нестерпимо хотелось, чтобы об Итори никто не забывал, но. В середине августа, спустя бесконечных четыре месяца, уже будучи в Горной школе, Стиллорд во время ночи костров не слышит ни одного упоминания перехода через горы — Клерасс принял его, как данность, опустил на дно памяти, взамен размышляя о насущном. Хорошо, хорошо, пусть так. Джеймс один сохранит его в памяти. Его звали Итори. Мальчика с дрожащими ладошками, почему-то покрытыми пылью. Так очаровательно и искренне улыбающегося, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Того самого, кто однажды подошел, легонько коснулся плеча Джеймса и произнёс: — Ты не бойся, ведь я не боюсь. Джеймс только кивнул тогда, смотря на свои дрожащие руки, но бояться не перестал — знал, что Итори тоже боится. Его звали Итори. Невозможного мальчика с искренней улыбкой, родившегося без способности. Мальчика, проданного Академии за мешочек монет — во столько оценивают жизнь тех, кто может оказаться феером. Его звали Итори. Не оправдавшего ни одного из ожиданий, получившего бесполезнейшую способность — управлять пылью, заставлять её всегда быть подле себя. Способность, ни разу нигде в благих целях не примененную. Его звали Итори. Того, кто всю жизнь по своей дорожке шёл с гордо поднятой головой, пусть и спотыкался на каждом шагу. Дошедшего до гор и за этими же горами скрывшегося. Его звали Итори. Того, кто вытерпел каждое слово Господина, того, кто не видел спасения в стенах собственной комнаты, предпочитая ей крышу, звёздное небо над головой. Того, кто стремился быть выше, выше, выше; того, кто, пересекая Ао, подобрался к небесам так близко, как только смог. Его звали Итори. Итори, смотревшего с Джеймсом на звёзды, обещавшего, что в горы только вместе, только за руку, только вдвоём. А если и не вдвоём — по одиночке, но обязательно так, чтобы по ту сторону взяться за руки и увидеть закат. Его звали Итори. Того, кто ушёл, не оставив после себя ничего, кроме писем и стихотворений. Его звали Итори. Итори — не Пылинкой или пылью под чужими ногами. Того, кто добровольно изгнал себя из Академии. Его звали Итори. Того, кто с небывалой дерзостью был против всего этого мира. Его звали Итори. Того, с кем Джеймс не просто по обе стороны пропасти — самих великих Ао. Его звали Итори. Того, кто всегда должен был быть в настоящем, но стал самым болезненным прошлым. Тем, для кого «воспоминание» — слишком блеклое слово, ничего не передающее. Его звали Итори. Итори. Красивое имя уроженца горных народов. Его звали Итори. Больше его имя не произносят вслух.