Боль не безлика

Каждый сказал Джеймсу о том, что он поступил не так. Каждый. Каждый. Каждый. Каждый на этих кострах, каждый при встрече в столовой, каждый из тех, кто вместе с ним выкапывал и ковал в кузнице ловушки, но не удостоился чести перейти в Академию. Удивлённые и не принимающие его решения взгляды. «Ты поступил глупо» — почему вы все произносите это? Почему даже ты, Айлар?! Брат был последним, кто признал это вслух — молчал с конца апреля, ни слова не сказал, но в их комнате в Горной школе, стоило старшему Стиллорду прорычать что-то о мнении остальных, Айлар высказал и свое. Такое же. Как удар под дых. — Ты поступил глупо, — знает, черт, он знает. Просто в тот период, сразу после ухода друга, он не мог ни о чем думать, особенно об этой чёртовой Академии, его и погубившей. У Джеймса ничего к ней не было, кроме отторжения и жуткой ненависти, но сейчас, когда эмоции поутихли... Это страшно, что он вслед за всеми повторяет то же самое, да?.. Ты поступил глупо. Ради чего было всё это? Приглашение вложили в огрубевшие мозолистые пальцы, а они его смяли и отшвырнули в сторону. Эти многоголосые одинаковые слова с укором всколыхнули в глубине души что-то жуткое, похороненное — жгучую ненависть к самому себе. Давным-давно забытое чувство. Крепче сжимать черепную коробку в попытке раздавить, окрасить всё вокруг кровью вперемешку со всем тем отвратительным, что поселилось в голове. Джеймс клясться готов, что там внутри всё чёрное, при его жизни сгнившее, осталось только червей запустить, пусть жрут, если только им такое по душе будет — может, и они побрезгуют. Готов отдать себя на корм звездоглазым сгусткам, вновь облюбовавшим стены в его комнате — исчезали надолго, не появлялись в Крепости, а в Горной школе вон, поглядите, размножились. Пусть как хотят, так и жрут — медленно, по одному кусочку откусывая, посасывая кожу, наслаждаясь, или пусть налетают голодными тварями и раздирают его на части. Хоть изнутри, хоть снаружи. Как больше нравится. Мог бы вытащить это «ты поступил глупо», раздавить, как черепную коробку, как какую-нибудь змею под ногами — сделал бы, не задумываясь. И душу свою, оставшуюся без Итори. Её — туда же, под ноги. Нет, она не болит, даже не кровоточит — просто гниёт, мешая жить. С ним пытаются разговаривать, его пытаются наставлять. Нравоучают те, кто никогда не был близок к переходу, дают советы «на будущее», «не отказывайся», говорят. Ждут какого-то отклика, хоть согласного мычания, не дожидаются — Стиллорд уходит от них, запираясь у себя. Не понимают. О чем можно говорить с тем, кто так по-черному душу свою ненавидит? Джеймс задаётся этим вопросом в их с братом комнате, запрокидывает голову, сидя за столом, набирает полные лёгкие воздуха, не выдыхает, всё думая, думая, думая. Что он там слышал? Что ему ещё говорили? Нет, не Итори... Из памяти выуживаются воспоминания ещё до их встречи, до войны и того пожара. «Старайся, и ничего не будет напрасным?» М-м-м, верно, эти люди правы. Джеймс Стиллорд добился своим упорным трудом всего. И от всего же отказался сам. Дурак. Какой же он дурак. Он проклинает себя. Больше некого. В дверь кто-то стучится, словно не слышит, что здесь внутри человека война идёт, в этой комнате два на три метра; в этой клетке чей-то мир рушится, на глазах взрывается, вздрагивает и со страшным грохотом оседает на пол. Нет, он никого не хочет видеть. Нет, он не в порядке. Нет, не войдите, нет, не «добро пожаловать». Нет. Нет. Нет.

***

Он теряется в своих эмоциях. Часть его «отряда» перешла в Академию, а оставшаяся вынашивает планы на следующие озера. Джеймс сам не понимает, как оказывается с ними снова — подсаживается в один день за общий стол, пока ему с одобряющими кивками освобождают место. Тошно, но. Лучше, чем быть запертым в комнате. У него там звёзды перед глазами посреди ясного дня, они иногда касаются его кожи отросшими невесомыми лапками, редко встречая сопротивление. Ночами бродят по нему, оставляя невидимые отпечатки на коже, Джеймс каждое утро отмывает их ледяной водой. Стиллорда больше не пытаются поучать, нет-нет, просто обсуждают следующие озёра — видимо, решили, что хватит с него, должен был всё осознать, не маленький и не глупый. На деле же после слов Айлара на стенках его сознания перестало хоть что-либо отпечатываться, хотя нет, нет-нет, сразу после роковых озёр — там, в сознании этом, только Итори руками, испачканными в грязи и липкой недосказанности, оставил отпечатки. Ни единого уголочка не оставил без внимания — ураганом промчался, нигде порядка нет, один пыльный хаос. Нет той силы, что выгнала бы следы пребывания Итори из сознания. Самого его давно нет в жизни Джеймса, а он всё живёт этим — грязными отпечатками. — До вечера, — привычно произносит, ненадолго прощаясь. Тёплыми вечерами они собираются в соседнем корпусе, где по шесть-восемь кроватей в комнате, и сидят допоздна, иногда перебираясь под деревья к ближайшему холму. До озёр вновь меньше года, об этом нужно... думать, да. К битвам готовиться стоит ещё усерднее, он начнёт, а там посмотрит — может, попытается ещё раз. А если нет — ему всё равно нужно набраться сил, чтобы навалять тому Та-о-ри. Отомстить? Да-да, и это.

***

Это звёздочки ждут. Занимают свои места на стенах, их — бесчисленное количество зрителей, они одного ждут — театр, представление, которое им даст всего один человек, разрывающий себя на кусочки и по этим же кусочкам топчущийся. Мёртвым, как и он сам. Они наблюдали. Делали выводы. Вот, послушайте их, безголосых: он больше не может — даже слезы себе позволяет, правда, всё никак не проливающиеся, озёрами в глазах застрявшие. Он не может. Не может. Не может. Не может. Не может. Не может, не может, не может, не может, не может. Не представляет из себя никакой ценности. Значит, недостоин жить? Человек этот возвращается к закату, пошатывается, не сразу вписывается в дверной проем, больно бьётся плечом о дерево и шипит, смотря под ноги. В два шага оказывается у окна, небрежно задергивает шторы, закашливается, не прикрывая рот ладонью. Шторы задернуты, лишь тоненькая полоска угасающего за горами света осталась, она комнату надвое делит, доходит до двери и вверх по ней идёт. Стремительно темнеет, в помещении должен быть полумрак, но. Стены улеплены яркими звёздами. Они наблюдают. Вы только взгляните, насколько гордо он, человек этот, выпрямится, с каким перекошенным яростью лицом осмотрится, силясь взглянуть в глаза-звёздочки каждого, как стиснет кулаки, затем — зубы, хотя последовательность здесь и не важна. Ярость и страх. Сочетание дикое. При взгляде во все эти тупые, ничего не выражающие глаза-звёздочки что-то внутри Джеймса дрогнет, отражаясь перекосом лица и нервным перестукиванием пальцев по ребрам. Стиллорд только-только вернулся после долгих обсуждений предстоящих действий, во время которых проклял себя ещё пару десятков раз — начинай всё сначала, Джеймс, чтобы попасть в неприветливое сердце Клерасса. Академия всё ещё видится ему пристанищем прогнивших людей, доведших Итори до самого безумного из всех возможных поступка, всё ещё отталкивает, но одновременно с этим притягивает. Это как... азарт? А эти чёртовы звёзды. Эти чёртовы звёзды! Расположились по стенам, будто в театре, давят друг друга, занимая место получше, ожидают... чего? Представления? Решили избавиться от надоевшего че-ло-ве-ка, который год наблюдающего за ними? Их ожидает кровавое представление прямо в этом театре, где нет, нет-нет, нет ни единого зрителя, только хищники и одна жертва? Так они считают?! Джеймс не замечает, как выкрикивает каждый вопрос, метаясь от одной стены к другой. Ударяется о деревянные изножья кроватей, разворачивается и повсюду видит эти глаза. Эти чёртовы звёзды. Повсюду. Повсюду. Повсюду. Ожидают своё лакомое, приятное... Стиллорд не верит в их безобидность, хоть и не видел ни разу, чтобы они делали хоть что-то плохое, запретное, кроме переползания по его коже. Он так считает — отрастили глаза и лапки, отрастят и зубы. Видит, видит, видит их обнажённые острые зубки, потемневшие от его крови, видит эти рты с оставшимися в них кусочками человеческой плоти. Видит, как настолько нажрались её, что проглотить уже не в силах, переварить то, что сожрали — тоже. Голова просто раскалывается. Сходит с ума, наверное. Бредит. Может, всё ещё спит. Отвешивает сам себе пощечину, а звёзды лишь секундно плывут перед глазами — этот кошмар наяву. По полу ползут тени — не уместились на стенах? Хотят было коснуться ног Джеймса, но разбегаются под обе кровати, стоит бледной полоске дрогнуть — свет загораживает знакомое нечто. — Добро пожаловать, — оно усаживается на стол, ставя чёрные конечности с расплывчатыми то ли пальцами, то ли невнятными сгустками на колени. Хрипит, выдавливает из себя ещё что-то, уподобляясь человеку, раскрывает глаза. Точно такие же, как на стенах — яркие, горящие, не выражающие никаких эмоций. Нечеловеческие. Стиллорд опять простудился? Летом-то? Схватил горячку? Да нет, не мог — в местном пруду, где вся школа купается, вода сильно прогрелась, парная, как молоко. Да и отравиться нечем... Откуда, откуда эти видения?! Существо с продолговатыми конечностями, неравномерно чёрное и явно разумное, только в кошмарах и может привидеться. Если присмотреться, оно ещё и поблескивает. Стоит существу встать, как звёзды кидаются врассыпную, обнажают спрятавшиеся под ними тени. Перед глазами Джеймса рябит, он закрывает их ладонями, ведь прикрытые веки не спасают от вспышек. Странное ощущение — ты один на один с тем, кто является к тебе в кошмарном бреду. Один на один... и мерзкие звёзды-зрители, куда же без них. Лекарь назвал это нервной болезнью?.. «Тронулся умом», да?.. Стиллорд согласен с каждым словом, слыша возню и осторожно приоткрывая глаза, чтобы через решётку пальцев посмотреть представление. Черт, лучше бы не видел. Вокруг мутная дымка, в ней же парят сгустки, у кого-то лапы, у большинства — звёздочки, и только один перед ним — человек. Почти. Складывает губы в трубочку, засасывая летающую в воздухе дымку. Следом его глаза чернеют до того самого пугающего могильного — звёзды больше не признают за своего. У каждой из них, будь она с лапками или без, останься она черным незаметным сгустком или обрети глаза, есть одно. Ядро, затерявшееся в желейном тельце. Его нечто и нащупывает отростками-пальцами, сжимает звёздное тельце и отправляет в черную пасть. Раскусывает, а следом из неё выливается пульсирующая струйка, падает на пол не то чёрными каплями, не то вязкой такой массой. Может, и тем, и другим. Существо сплевывает остатки под ноги Джеймса, к чьему горлу подкатывает тошнота. Омерзительно. — Кусочки Ао есть только в ядрах, всё остальное — мерзость. Ты угощайся, обоим хватит... — и кивает в сторону остальных, мечущихся. Дверь в комнату заперта, как и окно, нет больше полоски света, разделяющей комнату на две части. Стиллорд не сдвигается с места, вспоминает молитвы Ао, убрав от глаз пальцы — слушать чавкающие звуки с закрытыми глазами по-настоящему страшно. Пол медленно покрывается черной слизью — это нечто нетерпеливое, звёзды больше по одной не хватает, нет-нет, пригоршнями, десятками, всё сжимает и сжимает их, чтобы лопнули с тихим бульканьем, обнажили свои ядра, обладающие, видимо, какой-то ценностью. Звёздочки являют всю свою беззащитность — наличие лапок не позволяет сбежать, только и могут, что кружить в пространстве, беспомощно перебирая конечностями или забиваясь в угол, но конец у каждой одинаков — все они на один укус, а несъедобные останки выплевываются на пол. Джеймс начинает тихо смеяться. Закончится ли это? Закончится? Может, он успел умереть, и так выглядит жизнь всех слившихся воедино с Ао? Он отползает в угол. За него прячутся звёзды. А его теперь... вместе с ними, да? С каждым съеденным ядрышком картинка перед глазами меняется — нечто светлеет, будто напитавшись звёздным светом, на глазах приобретает человеческие черты. И, знаете, это... нечто среднее... между двумя хозяевами этой комнаты? Оно похоже то ли на Айлара, то ли на Джеймса. На обоих сразу, как третий брат. «Мне просто нужно отсюда выйти», — пока «не стало поздно», Стиллорда озаряет эта мысль. Если всё вокруг нереально, а он бредит и никак не может очнуться, то почему просто не выбежать в коридор? Там нет этого... человека ли? В ту секунду, как на него поднимается взгляд светло-карих совершенно человеческих глаз, Джеймс выбегает из комнаты. Нет, не считая это за позорную трусость. И почему-то несётся туда. В подвалы.

***

Тёмная пыльная комната. Всё та же. Сквозь зарешеченные стекла где-то под потолком едва ли пробивается лунный свет. Он забежал сюда, выломав проушины и с грохотом уронив небольшой, но увесистый замок, и сейчас задыхается от бега и поднятой пыли, забивающейся в широко раскрытый рот и лёгкие. Дышать невозможно, но он не замечает своего тяжёлого дыхания и вздымающейся груди — всё это не имеет значения. Здесь спокойно. Ни хлюпающей под ногами слизи, что отклеивалась с его подошв на каждой ступеньке, оставляя продолговатые чёрные следы, ни яркого света ненастоящих звёзд, ни единого булькающего звука. Пыль. Темнота. Тишина. Спокойствие? Нет... нет. Джеймс разгребает сложенный у стены хлам и прижимается к ней, холодной, лбом, мысленно считая до сотни. Постепенно дыхание успокаивается, он усаживается поудобнее, планируя здесь и уснуть. Хоть ненадолго. Главное — прекратить эту пытку разыгравшегося сознания, прийти в себя... Голова укладывается на скрипнувшую ножку стула, «подушку» помягче искать нет желания. Сердце стучит, стучит, стучит, кажется, даже отражается эхом от стен. Стиллорд проваливается в небытие, не увидев ни единой тени в темноте подвала. Пыль. Темнота. Тиш... Лязг. Негромкий, но в абсолютной тишине звучит подобно колоколу. Джеймс аж подпрыгивает на месте, промаргиваясь и щурясь — темнота рассеяна мягким светом подергивающегося огонька. Свеча припаяна к полу расплавленным воском, по ней стекают первые полупрозрачные капли — зажгли совсем недавно. Зажгли... зажёг... вон он, поглядите — уселся на скрещенные ноги и скучающе наблюдает за проснувшимся человеком, почесывая волосы на затылке. Волосы, черт, у него появились даже они, а ещё... сколько прошло времени? пару часов?.. ещё совсем недавно он появился из темноты черным сгустком, по форме напоминающим человека, и произвёл расправу над не менее странными существами. Знаете... Стиллорда прошибает холодным потом от воспоминания. Всё та же комната, вновь свеча, на этот раз зажженная не им. Всё то же существо. В прошлый раз оно подошло, игнорируя мысленное «не подходи», прошептало четыре слова... и, знаете, пусть и подрагивающим от неуверенности и страха от нескончаемого кошмара голосом, но он всё же попробует: — Калле? «Зови меня своим именем». Своё настоящее, данное самими Ао, а не навязанное Господином, он помнит. Существо довольно жмурится. Понравилось, поглядите. То ли в благодарность, то ли от безделья подкатывает к горящей свече другую, валяющуюся без дела неподалёку, сначала поджигает фитилек, после — оплавляет восковое основание, приклеивая вторую свечку рядом с первой. Становится светлее. — Мне нравится это имя. Тебе оно ни к чему, но зови так меня, — уже не хрипит. Обычный голос... Нет в нем чужеродности, выдающей нечеловеческое происхождение. Чужеродность выдаёт кожа — поблескивает при свете свечи, будто натертая маслами. Калле абсолютно наг — ещё бы, откуда бы он взял одежду, да и нуждается ли в ней, если его больше никто не видит?.. Изучающий взгляд Джеймса не остаётся без внимания. — Порассматривай меня, пока я в самом человеческом виде из всех возможных. Это ненадолго... И неудобно... И приятного мало, не стоило так наедаться. Эй, не молчи ты! — Да ты кто вообще, — сквозь зубы. Крайне недружелюбно. Стиллорд не горел желанием разговаривать с этой галлюцинацией, дожидался, пока исчезнет, но сон не помог. Молчал бы до последнего, но как знать — если не говорить, разозлится? Злить его не хотелось. Мало ли... Да что он такое?! — Не сжимай так ножку стула, убить меня ей не получится, — заметил, ну конечно же. В комнате не темно, да даже если бы было — в темноте Калле наверняка видит так же хорошо, как Джеймс. — Я — свободная тень. Порождение Ао. Древнее гор... Да отпусти ты этот стул! Переходит на рык, заглушаемый скрежетом вытаскиваемого из груды завалов стула с отломленной спинкой. Ностальгия — лет пять-шесть назад они всем классом строгали такие же стулья, заменяли старым то спинки, то ножки, а последние тайком ещё и подпиливали, чтобы те не могли стоять. Огребали, конечно, знатно за порчу древесины, но пакостить не прекращали. И вот одним из таких стульев Стиллорд пытается защититься от этого... «порождения Ао?» Да, не поможет, но с такой небольшой преградой, выставленной между ними, немного спокойнее. — Да откуда ты взялся... — то ли просто рассуждает вслух сквозь зубы, то ли действительно хочет услышать ответ — сам не понимает. Галлюцинация ли это?.. Стоит ли подождать просветления разума? Или он, Джеймс, навсегда теперь с этим. — Если приказать тебе уйти, ты уйдёшь? — Я — свободная тень, — и опять за свое. — Захочу — уйду, захочу — останусь. Ну же, спроси что-нибудь поинтереснее, я заскучал, пока ты тут дрых. Так и сидят по обоим углам, не делая и шагу навстречу. Калле настроен не то, чтобы дружелюбно, но и нападать на спешит. Захотел бы — растерзал Джеймса так же, как те звёзды. Кстати, о них... — Кого ты съел? — неважно, настоящий он или видение, Стиллорда какой угодно ответ на этот вопрос устроит. Как он не ломал голову над происхождением этих звёзд, всё не мог ни у кого о них спросить — понимал ведь, что никто не видел эти странности по углам и парящими от одной стены до другой непрозрачными дымками. Молча сходил с ума в одиночестве. — Не «кого», а что. Низшие порождения Ао, не считаю их разумными. Это как, м-м-м, кусочки Ао, окутанные несъедобной оболочкой. Почему не попробовал, когда я предлагал? Я не доел, остатки разбежались куда-то, но ничего, ещё притянутся к тебе, подожду, — Калле пусть и сидел на месте, но оказался крайне беспокойным, всё вертел что-то в пальцах, сгибал их и разгибал, ощупывал костяшки. Видимо, не часто оказывался в форме, отличной от тени со слабыми человеческими очертаниями. — Почему ко мне? Я их больше ни с кем рядом не видел, — все эти тени, темные сгустки будто его личное проклятье. Так и хочется приблизиться к Ао и крикнуть им, отчаявшись, спросить, за что наградили его такой участью. — Ни у кого в этом месте больше нет способности видеть порождения Ао. Способность не редкая, встречал я пару десятков подобных тебе, м-м-м, моих единственных собеседников. С этими оболочками на стенах не поговоришь, разбегаются от меня, а больше меня никто и не видит, теперь — даже фееры. Не велика беда — я давно не верчусь подле них. На этом вопросы иссякли — ответы Калле он понимал лишь наполовину, как бы не пытался выудить из них нужное. Фееры? Почему заговорил о них, упомянул тени? И раз сам он — свободная тень, каковой назвался... Нет, Джеймс решительно не понимает, кто или что сидит перед ним, с интересом изучая свои конечности. На слова о своей способности Стиллорд отреагировал спокойно — сам начал догадываться, что к чему, недаром ему всегда казалось, что видеть в темноте тени и их перемещение — слишком странная способность, что-то не сходилось. Не совсем тени — «порождения Ао», так ему нравится больше, и звучит логичнее. Даже солидно — не скажешь теперь, что горы наградили его абсолютно бес-по-лез-ной способностью. Нет, постойте, один вопрос остался. — Ты можешь перемещаться куда угодно? По стенам, на свежий воздух... — поблескивающие ладони машут, показывая, чтобы перестал говорить. Вместо ответа Калле одаряет его хитрым-хитрым взглядом, а тело на глазах начинает меняться — очертания расплываются в дымку, пальцы сильно темнеют, на них не остаётся и следа от ногтей — только вытянутые конечности без видимых фаланг, но не теряющие своей гибкости. Раз — и не человек вовсе, и глаза не светло-карие, а могильно-черные, в них заглянуть подобно лицезрению самой смерти. Он не встаёт на ноги, скорее переползает по воздуху поближе к Джеймсу, задувая своей дымкой свечу поменьше. Огонек второй истошно бьётся, свеча наклоняется, расплавленный воск не стекает по ней, а капает прямо на пол. Стиллорд подбирается, готовясь к чему угодно, а в момент приближения Калле молниеносно отпрыгивает в сторону, прикрываясь всё тем же стулом. Дерево с глухим рокотом проезжается по каменным плитам. Существо играет со своим обликом, как хочет, а когда вновь обретает приближенные к человеческим очертания, то выглядит как портрет, повисевший на солнце. Остался таким же, но как-то побледнел, выцвел. И посмеивается, глядя Джеймсу в лицо. Помутневшее зеркало скрипит, когда его задевают ногтями, поворачивается и опасно наклоняется, того и гляди, рухнет на пол. Калле не стирает — скорее сцарапывает с него пыль, являя человеку забавную картину — Стиллорд сам не знает, как оказался на коленях. Вот так вот... упал. ...глаза в глаза. Отражение мутное, больше напоминающее расцарапанное пятно, которому воображение заботливо пририсовывает собственные черты, показывает его, стоящего на коленях перед собой же, заглядывающего себе же в глаза. Их, правда, не видно, Джеймс вперяет взгляд в мутное пятно-голову, тянется ей же к плечу до хруста в шее, наблюдает, как пятно повторяет то же самое. Несколько долгих секунд, и зеркало падает, покрываясь уродливой паутинкой. Пара осколков выпадает из середины, лишая отражаемую картинку целостности. «Ты сам себя перед собой поставил на колени» — Стиллорд горько усмехается, ругая себя за всю проявленную слабость. За то, что за долгих четыре месяца не смог встать, отряхнуться и пойти дальше своей дорогой, как сумел бы на его месте Итори. Да что там четыре месяца — ему бы хватило пары дней. А он, Джеймс, посмотрите — мало того, что не встал, так ещё и сумел загнать себя в пыльный подвал и отвёл себе роль праздничного стола для всех этих мерзких звёзд. Жалок, как же он жалок! И только этот налетевший порыв ненависти к себе заставляет его не подняться, нет-нет — вскочить, пусть шатаясь, пусть на подгибающихся ногах, но вскочить. Игнорируя столь близкое чужое присутствие, Стиллорд проходит к двери, сбивая со штанин налипшие комки пыли. Хватит, с него хватит. Всё это должно закончиться. Раз не хочет само — закончит он сам. Для начала выйдет отсюда. Закрыл бы подвалы на замок, да сам сбил его, вон, рука рассечена, но от жуткого страха и не заметил, а сейчас даёт о себе знать — болит. Закрыть Калле не выйдет, и пусть. Пусть. Знаете, он чертовски устал. Настолько, что в одну ночь был готов отдать себя на растерзание и съедение звёздным сгусткам, оказавшимся безобидными. И в то же время прощаться с жизнью был не намерен — не схватился бы за ту ножку стула, не дёрнул бы его на себя, выстраивая пусть детскую, но преграду. Его словно швыряет из раскаленной воды в ледяную, и это... это... Невыносимо. Запутался. Знаете? Просто запутался. У него есть и ремесло, и голова на плечах, и крепкие руки, но. Итори, Итори нет. Называйте это глупой выдумкой, лишь бы оправдать свою леность, но Джеймсу тошно вновь браться за кувалду и клещи, тошно видеть свою наковальню, тошно вставать по утрам в одиночестве, когда Айлар проводит ночи в лекарской, тошно проводить день за днём с мыслью, что за пределами этой школы у него никого нет. Господин? Нет, не считается. Никого больше, понимаете? Стиллорду больше незачем бегать на мельницу с бесчисленными туго набитыми конвертами, некому дописывать ночами при скудном свете письма, не с кем больше... У него будто забрали душу. С этим никогда не смириться. С присутствием Калле и других порождений Ао, которых, как вышло, Джеймс видит из-за способности — можно. С уходом Итори — нет. И, наверно, черт с ним, со всем остальным. Даже с этим Калле, безмолвной дымкой следующим за ним. В лицо пахнуло влажной затхлостью, спрятавшейся между отсыревшими камнями плесенью — привычные запахи для этого оживленного утром и вечером места. Сейчас же здесь тишина, нарушаемая неровным перестукиванием капель. Джеймс проходит мимо, задевая стопку полотенец, и медленно поднимается по лестнице, ступенька за ступенькой, вслушиваясь в звуки снаружи. Всё ещё лето, тёплые ночи — в окрестностях школы здесь и там воркуют парочки, кто-то машет на ночь глядя кулаками, громко и отборно ругаясь. Сдавливающее лёгкие чувство беспомощности пропадает — здесь, в Горной школе, он не один, как могло показаться в собственной комнате или подвалах. Нет-нет, он всё ещё с Калле за спиной, но уже не один. Вся комната — побоище. Из-за лёгкого наклона чёрная жижа медленно переползла в один угол ближе к выходу. Стоит Джеймсу распахнуть шторы и окна, впуская свежий, не пропитанный страхом воздух, вместе с ним залетают и крошечные пылинки, кружатся, красуясь, и неминуемо прилипают к этой жиже в конце недолгого полёта. Надо же, вы поглядите — подобно погибшим в горах людям пустые оболочки источают поблескивающий черно-зелёным дымок, тая на глазах. Исчезают, устремляясь к самим Ао, навсегда покидают комнату. Становится легче дышать. Калле замер за спиной, тоже выглядывает в окно, может, тоже ощущает ночную прохладу. Для него Джеймс в отличие от всех с подобной способностью кажется недалеким — паренёк всё сбегает от него, не осознавая, какое это счастье — иметь свободную тень в собеседниках. Вечных собеседниках — Калле пережил десятки поколений что людей, что фееров, и переживёт ещё столько же, сменяя имена. Для него встреча с человеком, видящим самые древние порождения Ао — приятное времяпрепровождение на несколько десятков лет, а после — тишина и коротание времени среди не самых развитых теней-собратьев до встречи с новым собеседником. Как бы этот паренёк от него не отрекался, Калле не отпустит его, пока Джеймсу не найдётся замена. Так что пойми же, человек, изучающий взглядом жизнь за окном и кивающий в сторону улицы... — Ты со мной? ...спрашивает. — С тобой. ...отвечает. И не важно, кто из них спросил, а кто ответил; это — их первый шаг к сближению.

⚔️⚔️⚔️

Подготовка к тому, чтобы предстать перед комиссией, была недолгой, но суетливой. Началась она с упрашивания служанки, направлявшейся в ближайшее поселение, и та пусть и нехотя, пусть брезгуя, но взяла протянутое на вытянутой руке письмо — ближе подойти к Кей-Лею девушка была не согласна. Адресом отправления Мэри указала Горную школу, чтобы туда же пришёл ответ (если комиссия соизволит ответить, во что не сильно-то верилось...) — Вот и отправляла бы его из своей Горной школы, — раздражённо буркнула, но письмо не вернула. Мэри не была до конца уверена, что оно было отправлено, и на этот случай написала второе, чтобы отнести его на мельницу в первый же день возвращения в школу, но приехав туда в трясущейся кибитке, ежегодно отбивающей ей все кости, получила из рук мельника ответ. Астарвент всё вертелся рядом — судьба девушки была ему не безразлична, он же помог аккуратно вскрыть письмо — холодные пальцы дрожали, бумага никак не поддавалась. Кей-Лею ответили согласием. Правда, пока что — на прием в установленную дату. В Горную школу четвёрка вернулась в середине августа, до приема в Крайнем городе оставалось двенадцать дней, за которые нужно было собрать двадцать подписей и характеристик на себя. С учётом дороги времени оставалось не так много, но большинство учителей уже вернулось в школу, оставалось лишь упросить их черкануть о Кей-Лее что-нибудь хорошее. Хотя бы нейтральное. Хотя бы что-нибудь. Айлар первым вызвался написать что-нибудь хорошее о сестричке, но в ответном письме комиссии была оговорка — характеристики от родственников не принимаются, но ему нашлась другая работенка, связанная с Мэри — за лето исчез её карандашный портрет, вывешенный вместе с портретами других Кей-Леев на отведенной для них доске, его нужно было перерисовать. Если Мэри наконец-то лишат этого безликого «Кей-Лей», он оставит портрет себе на память, а пока что нужно восполнить потерю. Кражу?.. Вряд ли кому-то нужен портрет Кей-Лея, скорее его бы разорвали в клочья, но так в Горной школе не хулиганили. Кей-Леев предоставляли самим себе, их предпочитали игнорировать, а не провоцировать. А если и провоцировать... то уж явно не так. После каждого обращения с просьбой к учителям Мэри мысленно кланялась господину картографу в ноги — некоторые пропускали слова девушки мимо ушей, проходили мимо, не реагируя на уважительное приветствие, приходилось их догонять и повторять заново, заново, заново. Лицезреть недовольные лица, слышать в ответ один и тот же вопрос: — Почему я должен написать характеристику тебе? — нет, ответ «на одного Кей-Лея может стать меньше» их не устраивал, а вот второй, к которому Мэри прибегала сразу же, заставлял учителей назначать время, в которое можно подойти к их кабинету и забрать исписанный едва ли на половину лист. — Господин Таар уже написал её, мне нужно собрать ещё несколько, — с этого бережно хранимого листа, исписанного с обеих сторон, девушка осторожно сдувала пылинки, боясь лишний раз коснуться букв пальцем. Учителя забирали его, всматривались в почерк и подпись (и то, и другое им было прекрасно известно — не часто в Горной школе так надолго застревал кто-либо из Академии), пожимали плечами — раз сам господин Таар подписал... В таком случае им не оставалось выбора — отказываться, оспаривать правильность действий самого направляющего из Академии — себе дороже. Её мельтешение по школе было замечено лекарем, тем самым, кто оказался в сговоре с остальными, когда Кей-Лея чуть не утопили в первозданных водах, обозвав это... проверкой? тренировкой? Честно, уже не вспомнить. Лекарь потребовал зайти к нему, на что Мэри сперва закатила глаза, предварительно отвернувшись, чтобы не увидел, а позже решила, что если и он напишет неплохую характеристику, то её шансы на лишения статуса Кей-Лея повысятся — всё-таки он лекарь, их слова весомее. Нужное количество едва ли набиралось — пришлось бежать на мельницу и умолять её хозяина, а потом долго и кропотливо записывать его речь под диктовку — грубые руки мельника давным-давно отвыкли от пера в руке, он только пачкал бумагу жирными кляксами, и подпись под конец поставил так же — с расплывшимися чёрными каплями. В этом и сложность требования комиссии — редкому Кей-Лею удастся для начала собрать двадцать подписей, а после доказать безобидность своей способности. В Горной школе же ей повезло — Астарвент и сам подписал, и соседей по комнате заставил начеркать что-то под диктовку — они с Мэри близко не знакомы, предпочитают вообще не пересекаться с Кей-Леями и близко к ним не подходить, но в просьбе другу не отказали. Набралось даже больше двадцати. Правда, некоторые ещё в процессе написания, не все на руках, но даже так ей стало спокойнее — к заветному дню почти готова. В лекарскую Кей-Лей заглянула бы в любом случае — там частенько находился Айлар, там же и склянки, в которые она ежедневно сливала мутную жидкость из незаживающего пореза на левой руке, всё того же, самого «удобного». Утреннее и вечернее избавление от яда давным-давно вошло в привычку — кости ныли, всё тело изнывало, стоило подойти нужному времени — пропусти Мэри свою рутину хоть раз, и самой ей несдобровать. Сказывалось, на ней очень сказывалось состояние Айлара. — Не убегай так быстро, — мужчина перегородил собой выход, пока Кей-Лей набирала очередную склянку. Их отвозили к первозданным водам и сливали туда — единственный способ безопасно уничтожить такое количество яда. Не пылиться же ему десятками склянок на полках. Девушка и не собиралась — в просторном кармане сложен неисписанный лист бумаги, который она протянет лекарю, как закончит. У вечно недоброжелательного мужчины оказались свои планы — вдруг стал заходить всё вокруг да около, расспрашивать о самочувствии, спросил, нет ли болей в грудине и спине, ломоты в костях. Знаете, что страшно?.. Что они есть. И в грудине, и в спине, да и кости... Мэри сразу же почувствовала неладное — ответь она положительно, напишут ли ей хорошую характеристику? Выйдет плохой — подожжет от свечи, да и дело с концом, до комиссии этот лист не дойдёт, но в интересах Кей-Лея получить от лекаря что-то достойное внимания. И, как назло, её любимый лекарь прибудет в Горную школу только к началу учебного года — попросить его не удастся. Есть только этот. Всматривающийся в мутные глаза, оттягивающий уголки глаз пальцами. Что в них, давным-давно помутневших, хочет увидеть? — Твой настоящий цвет глаз? — интересуется, уткнувшись в пожелтевшие листы толстой книги с трехзначным номером на боку. — Голубой или светло-зелёный, — его как-то Айлар пытался нарисовать акварелью, но говорил, что нужного оттенка так и не добился. Да и какая теперь разница — они вечно мутные, мутно-зелёные, мутно-голубые... Зависит от освещения. — Не могли бы Вы написать... — Подожди, — обрывает. Кей-Лей завершает ежевечернюю процедуру громким стуком склянок о деревянную полку, привлекая внимание. Они стоят здесь уже четверть часа, тишина нарушалась лишь перелистыванием страниц и дребежжанием стекла. Сколько ещё так? Айлара здесь нет, его нужно поискать в библиотеке или в комнате, и хорошо бы, чтобы там не оказалось Джеймса. — Откуда у Вас такой повышенный интерес ко мне? — за всё время, что мужчина здесь проживает, он лишь изредка удостаивал Мэри взглядом, а всё их общение сводилось к выдаче им Кей-Лею короткого разрешения на нахождение в лекарской для личных целей. А тут, поглядите — и осмотр, и допрос. — Приказ свыше. Пока можешь идти, — и уйдёт, уйдёт обязательно, как только поговорит о характеристике. Лекарь выслушал её скучающе, но вроде как согласился — кивнул, сказав, что если забудет — Мэри всё равно обретается здесь днем и вечером, напомнит. Худо-бедно, но двадцать три листа, включая один от лекаря, и ещё три обязательных — поручительство Главы школы, набралось, все они были бережно довезены до комиссии и в нужный день разложены на столе перед шестерыми людьми. Две женщины и четверо мужчин сидели в ряд за вплотную составленными тремя столами и обсуждали что-то своё. Комиссия заседала на первом этаже двухэтажного деревянного здания; назначенного времени Мэри дожидалась в одиночестве под сенью раскидистого дерева, только-только выйдя от местного лекаря (ещё одно обязательное требование перед тем, как предстать перед комиссией) — на сегодня из числа Кей-Леев больше не было желающих доказать свою безвредность, да и вряд их набиралось хоть по одному в месяц. Знаете, даже не верится, что этот день наступил — как и говорил господин картограф, в комиссии ей не отказали, и сейчас, стоило перешагнуть порог, пусть и потребовали не подходить к столам, но это — не грубость, а необходимые меры предосторожности. Из кого собрана комиссия, кто все эти люди — Кей-Лею невдомек, ни разу с ними не пересекалась. Пока все они вчитывались в каждую из представленных характеристик, передавая их друг другу и в особенности выделяя ту, что «от господина Таара» (очередной мысленный поклон ему), у девушки голова пошла кругом. Выручила стена, на которую Мэри незаметно облокотилась, мысленно обмирая. Реальность происходящего только-только начала до неё доходить. Вон оно, её письмо, написанное в Крепости — лежит на столе рядом с вычерченной на двух листах таблице, чьи пустые клеточки потихоньку заполнялись чернилами. Яд, производимый её телом, изучали далеко не один месяц, заключения хранились как в Горной школе, так и в Крайнем — вместе с бумажкой, перечеркивающей её будущее каллиграфически выведенным «Кей-Лей». Образцов мутной жидкости здесь не было, но с её демонстрацией не возникло проблем — стоит лишь надавить на незаживающую рану, и тонкая тёмная пленочка лопнет под напором капель, не имеющих ничего общего с кровью. Продемонстрировать велели на улице, покивали, взглянув на результат, слитый в небольшую скляночку, и попросили подождать вынесения решения. Время клонилось к ночи, выезжать верхом в кромешную тьму не хотелось — хоть и прекрасно разбирается в картах, но может и заплутать в темноте, свернуть не на ту дорогу, а всё небо закрыто тучами — лунный свет не укажет направления. Когда комиссия приняла решение, солнце уже нанизало себя за вершину Ао, краснея — быть завтра ветру. — Госпожа Стиллорд, — не самые понятные ей слова... Мэри настороженно вслушивалась даже в перешептывания членов комиссии, вернувшись в помещение, боялась пропустить хоть один звук, и всё равно не сразу поняла, к кому именно обращается глава комиссии. Госпожа Стиллорд... Постойте, Стиллорд?! — Нельзя не принять во внимание столь подробную характеристику на Вас от глубоко уважаемых нами верноподданных Клерасса. Ваша способность являлась неопровержимым аргументом для причисления к Кей-Леям, но ввиду отсутствия за все одиннадцать лет трагичных происшествий с Вашим участием, а также учитывая Ваш не раз подчеркнутый самоконтроль, — в воздух поднимается несколько характеристик как доказательство, пока мужчина в возрасте продолжает произносить речь так, будто заучивал её наизусть — размеренно, с напускной ноткой официальности. — ...комиссия удовлетворяет Ваш запрос, лишая статуса «Кей-Лея». Прошу задокументировать. Поздравляю, госпожа Стиллорд. Всё это — будто сон, настолько он не похож на явь... Столько лет прожить почти безымянным Кей-Леем и лишиться этого проклятья всего в несколько часов!.. Правда, не будь у Мэри характеристики от господина Таара — выдающегося человека из небезызвестного рода, приближенного ко двору, вряд ли с ней бы разобрались так просто, выдавая положительный ответ. Спасало ещё и то, что все её срывы, все потери контроля проходили за закрытыми дверями в присутствии одного Айлара, не проронившего ни слова об их общем секрете — в глазах общественности Мэри обладала страшной, проклятой способностью, но ни один не пострадал от неё. Лекарь, на удивление, черканул пару слов о том, что девушка «с согласия больных» нередко прибегала к своей способности для облегчения их болей — полуправда, принятая комиссией за чистую монету. Больше не Кей-Лей. Осталось внести соответствующие правки в её документы, а после присвоить госпоже Стиллорд цепочку с номером, как и всем клерассцам, проживающим в окрестностях гор. И всё бы хорошо, но. В соседнем отдельном здании, выделенном под хранение документов жителей Крайнего и всех ближайших поселений, не оказалось ни строчки о Мэри. Ни как о Кей-Лее, ни как о родственнице Стиллордов — ничего, совсем ничего, одна лишь картонка с заметкой заместо нескольких страниц, подтверждающих её существование — «документы изъяты, дата, приказ...» Дата — свежая, позавчерашняя, документы — все, касающиеся конкретного Кей-Лея, приказ... «приказ свыше» — девушка, отправленная на поиски в архивы и вернувшаяся почти ни с чем, осеклась, зачитывая содержание картонки вслух, и немедленно подсунула бумажку главному в комиссии, пожимая плечами, мол, не в её компетенции что-либо сделать. Пока всё это происходило, у Мэри сильнее потемнело в глазах, незаметно облокотиться о стену не вышло — оступилась на ровном месте, с силой припечатываясь о дерево так, что то задрожало. — Не переживайте так, госпожа Стиллорд, — надо же, когда ты — не Кей-Лей, тебя и осторожно возьмут за плечи, и усадят на стул, вручая стакан воды. Пусть думают, что девушка распереживалась, пусть так, чем они узнают о резкой боли, не в первый раз сдавившей грудь и не позволяющей ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Копии Ваших документов должны храниться в Горной школе. — Да, всё верно, — чуть придя в себя и смочив горло, Мэри кивает — документы и вправду хранятся там. Ещё, возможно, у Господина, если он не выкинул их, как хлам... Да черт с ним, пока они хранятся у Главы школы. — Привезете их, сделаем Вам ещё один комплект, если документы не вернут обратно в архив. В старые документы вложите свидетельство о прохождении комиссии, — правда, как выяснилось чуть позже, свидетельство не могут выдать без документов, а у Мэри сейчас на руках — никаких. Да и в школе никто по обычной просьбе не выдал бы их на руки, поэтому пока что всё, что смогла сделать степенная дама, отвечающая за архивы — это выдать бумагу за несколькими подписями и красивой сургучной печатью, запрашивающую документы бывшего Кей-Лея из Горной школы. До начала учебного года Мэри уже не обернётся в неё и обратно в Крайний, но на первых же выходных — вполне. Всё и не могло пройти так просто. Да и не затребуй некто свыше её документы, их могли просто потерять — бережно ли хранят бумажки Кей-Леев?.. Может, и вправду потеряли, а ей соврали — кто имеет право запрашивать из архива документы? Кто-то повыше местных властей, но кому, опять же, сдался Кей-Лей?.. В любом случае, это не имеет значения, из Горной школы никто не забирал её документы, иначе Глава бы сообщил, пока составлял поручительство. Сверяясь с ними же, мужчина его и писал — значит, все бумажки на месте, и совсем скоро Мэри их заберет. Можно, выходит, обрадовать Айлара — брат мечтал о том, чтобы всё прошло успешно, как никто другой.

***

Не вышло. Айлар потерял сознание, выйдя её встречать, рухнул, ударяясь головой о ступеньки — она даже спешиться не успела, не то что подбежать и предотвратить... Из носа брата густыми каплями потекла тёмная кровь вперемешку с чем-то... чем-то... блестящим. Таким, знаете... почти что черно-зелёным... Бросив и лошадь, и документы, Мэри не отходила от брата ни на шаг ни пока он лежал всё на тех же ступеньках, ведущих на улицу, ни пока его тащили до койки. Айлару перевязали голову, вкололи ему что-то... что-то — девушка не всматривалась и не вслушивалась, сконцентрировавшись на его ощущениях. Забрать эту боль по сравнению с той, что она забирала ежедневно, было очень легко, но от неё тут же потребовалось избавиться — склянка, ещё одна и ещё. Не радостным вышло её возвращение, не радостным. И, знаете, Айлар пришёл бы в себя за неделю, улыбнулся своей мягкой улыбкой, радуясь прекрасным новостям, и велел бы сестричке ехать на первых же выходных в город с документами, чтобы наконец-то увидеть её не в чёрных одеждах, пошутил бы по-доброму, отлежался, встал на ноги... Не было бы больше в их семье Кей-Лея, чьей жизни угрожали бы каждые битвы на озёрах. Всё бы наладилось, но. Но за какими документами Мэри не поедет ни через неделю, ни через две. Не потому, что не захочет, нет-нет, просто за пределы Горной школы не сможет выехать никто. Ведь в день её возвращения, ближе к полуночи, затемненной тучами ночью, раздастся жуткий грохот — задрожит земля, как при землетрясениях, вздрогнут холмы, лишаясь завалившихся с них могучих деревьев. Над Ао поднимутся едва различимые в кромешной тьме и ещё не осевшем на землю тумане то ли ураган, то ли смерч, и пыльная буря. Их разрежут крохотные, слетающие с вершин Ао на сторону Клерасса красные огоньки — горящие стрелы, вгрызающиеся в увядшую от жары траву на полях. До середины ночи казалось, что это — очередная стычка, но уже наутро весь Клерасс гудел о предательстве той стороны, крича во все глотки, что это — нет-нет, не просто стычка. Начало новой войны.